Лечуса

— Так вам нравится такая женщина, князь? — спросил он его вдруг, пронзительно смотря на него. И точно будто бы у него было какое чрезвычайное намерение.

— Удивительное лицо! — ответил князь,— и я уверен, что судьба ее не из обыкновенных. Лицо веселое, а она ведь ужасно страдала, а? Об этом глаза говорят, вот эти две косточки, две точки под глазами в начале щек. Это гордое лицо, ужасно гордое, и вот не знаю, добра ли она? Ах, кабы добра!

Ф.М. Достоевский «Идиот»

Ремедиос осторожно открыла дверь и быстро огляделась. Комната, в которую ее поселили, находилась на втором этаже, комнаты хозяев дома располагались здесь же, но не рядом с ее спальней, а на довольно значительном расстоянии от нее. Каждую дверь украшал рисунок, по-видимому, изображавший хозяйку или хозяина комнаты. Бросив быстрый взгляд на ближайшую к ней дверь, она смогла рассмотреть, что на ней нарисована женщина в фартуке, с закрытыми глазами и прической, похожей на прическу Джульетты. Руки женщины были согнуты в локтях и подняты ладонями вверх, над обеими ладонями в воздухе парило по чашке с пестиком, от которых поднимался пар. Да, очевидно, эта женщина и есть Джульетта, и спальня принадлежала именно ей. Ремедиос на мгновение почувствовала желание подойти и рассмотреть изображение поближе, а затем добежать до остальных дверей, чтобы рассмотреть и их, но одернула себя. От любопытства кошка сдохла… Это место наполнено волшебством, волшебством, о котором она не знает ничего, кроме того, что успела рассказать Джульетта — про дары и про то, что оно оберегает семью. Есть ли какие-то правила, которые нужно соблюдать? Что можно делать, а что нельзя? Да, в то короткое время, которое она провела в сознании, дом вел себя по отношению к ней достаточно дружелюбно… Но если она вот так будет околачиваться возле комнат хозяев и пялиться на двери, не будет ли это расценено здешними силами как угроза? Лучше все же не рисковать. Ну да и просто невежливо как-то. Вот вернутся хозяева, тогда и можно будет попросить у них разрешения. А они, кстати говоря, уже вернулись… Ремедиос подошла к перилам и склонилась над ними, прислушиваясь. Снизу доносились смех и разговоры. Она вздохнула и чуть помедлила, подавив в себе внезапно накатившее прохладной волной тревожное предчувствие. Да ерунда, вряд ли ей что-то тут может угрожать! Просто последние годы она, чем дальше, тем реже выходила к людям без особой необходимости, только и всего. Пора, не стоит больше заставлять себя ждать! Ремедиос энергично потерла ладонями щеки, спустилась вниз по лестнице и направилась туда, откуда доносились голоса. Едва она успела переступить порог столовой, произнести приветствие, поблагодарить за гостеприимство и представиться, как все присутствующие повскакивали со своих мест и окружили ее пестрой радостной толпой, подобно стае разноцветных бабочек. Они целовали ее в обе щеки, обнимали, наперебой интересовались ее самочувствием, как ей Энканто, нравится ли ей ее комната, не нужно ли чего. Немного опешив, Ремедиос едва успевала отвечать и чувствовала себя как ночное животное, которое внезапно вытащили на яркий свет. Но вот наконец все вернулись на свои места, и возле нее осталась только глава семьи — Альма Мадригаль — седовласая пожилая женщина в лиловом платье, с накинутой на плечи черной вдовьей мантильей. Обменявшись с ней объятиями, поцелуями и любезностями, Ремедиос замерла, ожидая, когда та пригласит ее за стол и укажет, куда ей можно сесть. Сеньора Мадригаль слегка подняла ладонь, как бы призывая гостью чуть-чуть помедлить, и тихонько позвала: — Бруно, сынок … Ремедиос, слегка растерявшись от всеобщего внимания, не сориентировалась и не заметила, что не все члены семьи к ней успели подойти, и все это время в столовой оставался кто-то еще. Повернувшись в ту же сторону, куда смотрела сеньора Мадригаль, и увидев, наконец, ее сына, она в потрясении застыла на месте, широко раскрыв глаза, не мигая, не в силах отвести от его лица взгляд. — Да-да, простите, я просто не хотел мешать и решил, что подойду, когда все … — торопливо пробормотал он. Бруно, не глядя на мать и гостью, неловко выбрался из-за стола, поправил руану и направился к ним. На середине пути он все же поднял на них глаза и робко улыбнулся. Встретившись взглядом с пристальными взглядом Ремедиос, он немного отпрянул в сторону, споткнулся, зацепившись ногой за ближайший стул, и рухнул навзничь на пол. — Бруно! — испуганно воскликнула Альма, подавшись вперед и прикрыв рот ладонями, а Ремедиос сорвалась с места, молниеносно бросилась вперед и успела в самый последний момент, упав на колени, подхватить Бруно и смягчить падение. Вместо того, чтобы пробороздить носом пол, он уткнулся лицом в ее колени. В груди до ужаса не хватало воздуха, а вдохнуть никак толком не получалось, мысли и чувства спутались в невообразимую мешанину. Ей казалось, что она начинает медленно сходить с ума. Бруно поднял лицо с ее колен, смущенно бормоча извинения, но она лишь убрала руки с его плеч и продолжила сидеть неподвижно, как в тумане, ничего не слыша и не понимая, не обращая внимание ни на то, что происходило вокруг, ни на подбежавшую и склонившуюся к ним Альму, ни на приставших из-за стола и испуганно переговаривающихся других членов семьи, и неотрывно смотрела на его лицо. Лицо Эрнесто. Эрнесто, каким он мог бы быть, если бы дожил до сегодняшнего дня… Хотя нет, разумеется, не Эрнесто, а его двойника... Мертвенный холод разливается по всему телу до самого сердца... Брошенный под ноги смятый шейный платок на траве похож на раскинувший лепестки кроваво-красный цветок… «Это все твоя вина!» — презрительный окрик Гильермо… Из оцепенения ее вырвал смешок и звонкий мальчишеский голос: — Сеньора! Дядя у ваших ног! — Камило! — одернул его кто-то из старших. Сраженный наповал ее неземной красотой, не иначе… Ремедиос, не удержашись, фыркнула, мысленно ругая себя. Разумеется, это она виновата — кому угодно станет не по себе, если в него так впериться, да еще такими глазами. Она ведь знала, что многим людям, особенно очень суеверным, ее глаза кажутся жутковатыми. Но вот не смогла с собой совладать — и вот что из этого вышло! Тем временем Бруно тоже полностью оправился. Он поспешно поднялся, выпрямился, поправил одежду, с достоинством встряхнул головой, явно твердо вознамерившись вернуть потерянное лицо, и галантно подав руку Ремедиос, поинтересовался: — Прошу прошения еще раз, с вами все в порядке? — Да-да, я в порядке, я полностью в порядке, простите… Ни черта, конечно, с ней не было в порядке, но это не важно. Она обязана держать себя в руках, что бы ни случилось. — Можем перейти сразу на ты, если не против, — пробормотала Ремедиос, принимая его руку и поднимаясь на ноги. Бруно энергично закивал головой в ответ. — Благодаря твоему предсказанию меня смогли спасти, верно? Спасибо, я перед тобой в большом в долгу. — Да, что ты, не стоит…— чуть покраснев, отмахнулся он. Альма кашлянула, привлекая к себе внимание. — Антонио сегодня задержится, поэтому начнем без него! — объявила она, а затем кивнула в сторону пустующего места за столом рядом с местом Бруно. — Бруно, будь добр, поухаживай, пожалуйста, за дамой, — с мягкой улыбкой тихонько обратилась она к сыну. — Рядом со мной? Ну да, хорошо, конечно, — смутившись, пробормотал Бруно. Он проводил Ремедиос к столу и отодвинул стул. — Прошу. И вот, наконец, все приступили к обеду. Члены семьи непринужденно переговаривались между собой и обменивались новостями за сегодняшнее утро. Бруно пару раз поднимал глаза на Ремедиос, которая сидела рядом с непроницаемым выражением лица, как у бронзовой статуи или у индейского вождя, и чуть поворачивался к ней, намереваясь что-то сказать, но всякий раз осекался, отворачивался и снова опускал взгляд. Никто бы не смог назвать ее красивой. Она и не была красивой. Но все же, видимо, было что-то еще, что-то, что не лежало на поверхности, как красота черт, а потому могло ускользнуть от внимания беспечного торопливого наблюдателя, что-то, что скрывалось глубже, что-то, что притягивало, как мотыльков притягивает огонь. И, возможно, как раз Бруно мог бы дать ответ на вопрос было ли, и что именно это было? Да, мог бы, но если бы сейчас кто-нибудь спросил его, он бы ни за что не стал отвечать. По крайней мере, точно не сейчас. Сейчас для этого слишком рано. Позже, быть может... Взглянув очередной раз, Бруно вздохнул и потянулся к блюду с арепами. Он нечаянно задел локтем кувшин с соком и опрокинул бы его, но Ремедиос резко протянула руку вперед и не дала кувшину упасть. Бруно облегченно перевел дыхание. — Уф, ты такая… такая быстрая! — восхищенно пробормотал он. Ремедиос бросила на него взгляд исподлобья и пожала плечами. — Когда живешь в лесу, от этого зависит твоя жизнь,— и, вспомнив про то, как здесь оказалась, мрачно добавила,— и твоя смерть. — Ремедиос,— Бруно помедлил. Он хотел продолжить разговор, но был не уверен в том, что было бы уместно сказать дальше, чтобы это сделать. — Не расскажешь, что с тобой произошло? Кто в тебя стрелял? — в конце концов все же выпалил он. На другом конце стола Долорес испуганно пискнула, растолкала локтями сидевших рядом членов семьи и прошептала им что-то на ухо. За столом тут же воцарилась гробовая тишина. Бруно и Ремедиос озадаченно огляделись, и тут заговорила Альма: — Да, Ремедиос, я и сама собиралась, если честно, спросить об этом, но решила, что не стоит приступать к расспросам, едва сев за стол. Но сейчас, если ты не против, и раз уж об этом зашла речь… Нам всем хотелось бы узнать о тебе побольше. Все-таки в Энканто не так часто появляются новые люди. Так что, надеюсь, наше любопытство тебя не стеснит, не покажется чрезмерным, и ты отнесешься к нему с пониманием. — Разумеется, сеньора Альма, ни о каком стеснении и речи быть не может. Я обязана вашей семье жизнью, так что вы имеете полное право знать, кого приютили. Я охотница и следопыт, кроме того, умею немного работать по дереву, путешествую по всему континенту. Несколько недель назад из-за сильных ливней мне пришлось задержаться в деревеньке Ла Бальса. И так совпало, что в эту же деревеньку занесло скрывавшихся от преследования бандитов, сбежавших из тюрьмы в Боготе. Они ворвались в дом одной вдовы, взяли в заложники ее сына, и стали требовать, чтобы жители деревни предоставили им проводника, который помог бы им пересечь границу. Никто из жителей деревни быть проводником не вызвался. Оно и понятно — обратно бандиты бы его не отпустили, а убили бы и прикопали где-нибудь, чтоб не оставлять свидетеля. И к бандитам решила пойти я. Я убедила их, что от меня им будет больше пользы, чем от сына вдовы. Ведь я, как-никак, уже больше тридцати лет брожу по лесам и исходила весь континент вдоль и поперек. Камило присвистнул. — Больше тридцати! А сколько же вам лет? — Камило! Да кто же задает женщинам такие вопросы? — возмутилась Пепа, хлопнув себя ладонью по лбу. — Да нет, ничего страшного, я свой возраст не скрываю. Мне пятьдесят, — Ремедиос покосилась на появившуюся над головой Пепы серую тучку и продолжила: — Моя родина — Мексика. В шестнадцать лет я сбежала из дома. Мой отец умер очень рано, я почти его не помню. Мать осталась богатой вдовой, владелицей асьенды. Также у меня есть брат, младше меня на несколько лет. С матерью мы не ладили, поэтому я сбежала. Некоторое время я просто слонялась, где придется, а потом меня приютила старая одинокая индианка. Она заменила мне мать, научила охотиться и почти всему, что я умею. Когда она умерла, мне на некоторое время удалось прибиться к бродячему цирку и волне успешно там выступать, благодаря умению метко стрелять. Мои номера публике нравились. А потом началась революция, гражданская война… Я присоединилась к партизанам и пропартизанила пару лет. Об этом в разговоре с бандитами я тоже упомянула, сказав, что мой опыт может оказаться им крайне полезен для того, чтобы пересечь границу. Они согласились отпустить сына вдовы и взять меня в качестве проводника. Но только у меня и в мыслях не было действительно им помогать. Я хотела поводить их немного по джунглям и при первой удобной возможности сдать отряду на границе, что я и сделала. Но отряда дождаться у меня не вышло. Ребята почувствовали недоброе, и мне пришлось спасаться от них бегством. У меня почти получилось оторваться от погони, но все же напоследок один из них ухитрился всадить мне пулю живот. Зная, что это конец, и что с таким ранением не выживают, я решила уползти в какое-нибудь тихое укромное место, где можно было бы умереть спокойно, и где до меня бы никто не добрался. Вот так я оказалась в горах. Но тихо и спокойно не вышло — подо мной обвалился уступ, а дальше вы знаете… — Революция… — задумчиво протянул Камило. — Это интересно… А расскажите немного про то, как вы в ней участвовали, про партизан… Ремедиос с полминуты молчала, а потом продолжила, но, как казалось, довольно сухо и с неохотой. — Не думаю, что смогу рассказать тебе так уж много интересного, Камило. Был у нас тогда уже много лет во главе страны престарелый диктатор, которого звали Пофирио Диас. Вцепился он своими старческими руками во власть намертво, и ни за что не хотел уходить, притеснял людей, расправлялся со всеми неугодными, кто пытался ему противостоять, и так довел свой народ, что чаша его терпения переполнилась. Часть восстала против него и решила ему помочь отлепить свой зад от насиженного места, раз уж сам он ни в какую. Вот и я решила не оставаться в стороне и помочь, чем могу, в этом благом деле и вступила в партизанский отряд. В основном занималась разведкой и диверсиями — выясняла число и расположения сил противника, взрывала мосты и железнодорожные пути, обворовывала склады… — А в боях участвовали? Ремедиос слабо улыбнулась. — Нет, ни в ближнем бою, ни даже в качестве стрелка. Потому что вот так прямо, собственноручно, убивать людей мне не…— она резко осеклась, спешно подбирая слова. — Я не могу. Просто вот так вышло — не могу и все. Она врала. Убить она вполне могла, но не делала этого вовсе не из жалости к противнику и не из человеколюбия, гуманизма или каких-либо иных возвышенных вещей. У нее были свои причины, совершенно прагматичные. Но посвящать в них, естественно, Ремедиос никого не собиралась. Хотя причины, которые удерживали ее, и были разумными, но все равно… В их основе лежал страх, нежелание рисковать, пусть и вполне оправданные. Она боялась не только за себя и не просто так но… Она все равно не могла не презирать себя за то, что тогда так и не смогла переступить через них, отбросить страхи и рискнуть. Найти и разорвать в клочья тех людей, из-за которых она потеряла Эрнесто. А потом взяться за их соратников, за тех, кто отдавал им приказы… И так пока она не уничтожила бы их всех или пока не уничтожили бы ее саму… — А взрывы? Из-за них же мог тоже кто-то погибнуть, и ты могла бы просто об этом не узнать, — резонно заметила Альма. — Я все же старалась все спланировать так, чтобы случайные непричастные люди не пострадали. А что до причастных… То туда им и дорога… Люди, которые продали свою совесть и служат интересам диктатора, помогая ему притеснять собственный народ, не заслуживают ни капли жалости, а лишь только позор и забвение. И вам, сеньора Альма, лучше бы не тратить свою жалость на них, а приберечь ее для кого-нибудь, кому она нужнее,— холодно произнесла Ремедиос. Альма неспешно отпила кофе и чуть прикрыла глаза. Перед ее мысленным взором воскресли картины из далекого прошлого: выстрелы, в панике бегущие по улицам люди, горящий дом, зарево от пожара, охватившего город, на горизонте, плачущие тройняшки у нее на руках и, наконец, падающий на землю Педро. Нет… В сторону ханжество, лицемерие и попытки быть святее папы римского и более всепрощающей, чем Всевышний — она не могла осуждать Ремедиос и, если быть до конца честной с самой собой, то совсем наоборот — была бы только рада если бы те, кто совершил подобное с ее мужем и родным городком, получили бы по за слугам от кого-то вроде нее. — Как сказал какой-то мудрец: «Не дай вам Бог, жить в эпоху перемен»,— произнесла она задумчиво. — Ой, прости… Бруно после слов матери по привычке заторопился отвести беду, постучал по столу и щедро сыпанул соли через левое плечо, забыв, что слева у него есть соседка. — Ничего страшного, — пробормотала Ремедиос, задумчиво разглядывая крупицы соли у себя на юбке, а потом стряхнула их ладонью, и продолжила рассказ. — До завершения революции я не осталась. Сбежала из отряда после того, как в бою погиб наш хэфе. Так что мне ли кому-то хвалиться какими-то геройствами, когда на самом деле я заслуживаю того, чтобы мне пулю в лоб пустили, как дезертиру? Но я просто не смогла ничего тогда с собой сделать, не смогла там оставаться после его гибели и продолжать бороться, как ни в чем не бывало. Слишком слабой оказалась для такого. Эрнесто Гарсия… Эрнесто был для меня не просто хэфе. Он был моим другом, единственным кого я могла бы так назвать. Кроме того, в отряде были те, кто видел мои выступления в цирке, так что мое умение метко стрелять ни для кого не было секретом. Эрнесто тоже об этом знал, но не заставлял меня стрелять по людям, позволял делать только то, что я могла. А новый хэфе не был так снисходителен. Он сказал, что прирожденный стрелок должен стрелять, а не отлынивать от своего призвания. Никаких возражений он слушать не собирался. Это меня тоже не устраивало, вот я и сбежала. Бросила товарищей, бросила общее дело и малодушно сбежала. — Я, я не думаю, что тебе стоит корить себя, Ремедиос, — неожиданно для всех заговорил Бруно. — Революция — это же война. И на войне людей не только убивают. Бывает так, что они остаются в живых, но получают раны. А раны, они ведь разные. Есть такие, после которых нельзя вернуться в строй. Вот так произошло и с тобой. Просто ранили не твое тело пулей, а твою душу смертью Эрнесто. Ты же сказала, что Эрнесто был твоим лучшим и единственным другом. И эта рана, я считаю, очень тяжелая. Ничуть не менее тяжелая, чем от пули или от мачете. Ты ведь не стала бы осуждать человека, который бы не смог снова пойти в бой после того, как был серьезно ранен? А раз так, то и себя саму тебе не нужно осуждать. К тому же, ты ведь пару лет до этого партизанила. Уверен, ты за это время и так много чего успела сделать. Впервые за все время, проведенное за столом, Ремедиос подняла глаза на Бруно и прямо посмотрела на него. — Я могла бы сделать больше, но я этого не сделала, — жестко отрезала она, а затем уже мягче добавила: — Спасибо тебе за добрые слова… И пусть я не могу с ними согласиться, все равно, спасибо. Бруно замолчал, испуганно вжав голову в плечи. Наверняка он опять сказал что-то не то! Но, оглядевшись, он заметил, что Августин и Феликс показывают ему из-за кастрюли с ахиако большие пальцы, и с облегчением выдохнул. — А твоя семья, Ремедиос? Ты с ними больше не виделась? Как они пережили гражданскую войну? — Альма решила, что все же стоит сменить тему разговора. — Успешно. Но с матерью я после своего побега никогда не виделась. Один раз я навестила брата, уже после ее смерти, но больше с тех пор мы с ним не общаемся. Он занимает высокий пост, стал уважаемым человеком, у него есть жена и дочь. Его жена осталась от меня не в восторге, да и вообще, я, скажем так, не особо вписываюсь в их круг. — А как насчет твоей собственной семьи? Возможно, у тебя есть муж, дети? — Нет, детей у меня нет и замужем я никогда не была, так уж сложилось, — пожала плечами Ремедиос. — Всем добрый день! В столовую вбежал Антонио. Его взгляд остановился на Ремедиос. — Ой, а это значит вы — та самая сестра сов? Ремедиос схватилась рукой за край стола и сжала так сильно, что костяшки пальцев побелели. Они все-таки знают, кто она такая? Но откуда? Джульетта ей рассказала не все? Ну конечно, у нее же были еще дела, и она торопилась. — Сестра сов? — хрипло переспросила Ремедиос. — Ну да, — с удивлением ответил Антонио. — Вас же совы попросили спасти. Прилетели в Энканто и устроили тут целый переполох, потому что праматерь предсказала вашу смерть. Они хотели, чтобы дядя Бруно заглянул в ваше будущее, чтобы узнать, как и где вы умрете, и вас спасти. А вы не знали? Совы вам что, ничего не сказали? — Нет. Я вообще не умею разговаривать с совами. Я ни разу в жизни ни о чем с ними не говорила, и они со мной тоже. Она не врала. Праматерь, неужели они и про праматерь знают? Праматерь тоже с ней никогда не разговаривала. Она всегда была всего лишь наблюдателем и только несколько раз за всю жизнь предупреждала об опасности. Так почему в этот раз ей приспичило внезапно развести такую бурную деятельность? Хотя, если подумать, все прошлые разы Ремедиос все-таки в итоге сама выбиралась из переделок, пусть и с трудом и изрядно потрепанной, а тут… — Пожалуйста, — попросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал ровно,— скажи, что еще рассказали совы и праматерь. Расскажи все, что вам известно. — Да особо ничего, — пожал плечами Антонио. — Праматерь я не видел. О ней говорили совы. Они сказали только, что она предсказала, что их сестра скоро умрет, и что им от этого очень грустно. И что они хотели бы узнать у дяди Бруно, где и как это произойдет. Больше они не сказали ничего. Дядя Бруно сделал предсказание и увидел в нем, как вы, раненная, падаете в реку, и мы решили найти вас и спасти. Ремедиос резко встала из-за стола и, окинув взглядом всех присутствующих, произнесла: — Простите, но я должна уйти. Спасибо еще раз за то, что спасли и приютили меня. — Постой, Ремедиос, что случилось? Тебе или нам грозит какая-то опасность? — встревожено спросила Альма. — Нет, не грозит, я просто должна… — Но если никому ничего не грозит, то куда и зачем тебе идти прямо сейчас? Ты ведь совсем недавно была при смерти! Останься у нас хотя бы ненадолго, чтобы собраться с силами. — Нет, дело не этом, просто я не могу… — Не можешь рассказать, почему? Это тебя волнует? — откликнулся Феликс, сидевший напротив Ремедиос. Он забрался коленями на стул, потянулся через стол и успокаивающе накрыл ладонью ее руку. — Ты ведь сказала, что никакой опасности нет, значит тебе волнует что-то другое. Не опасное, но что-то, о чем рассказать ты не можешь, и что тебя тревожит, верно? И ты не считаешь себя вправе оставаться с людьми, которые тебя спасли, не имея возможности до конца быть честной, ведь так? Ослу понятно, что это как-то связано с твоим волшебством — за обычных людей совы стаями просить не прилетают. И разумеется с тем, что люди во внешнем мире не очень-то хорошо относятся к волшебству. Но пойми, здесь — не там. В этом доме практически каждый владеет волшебством. И твое, в чем бы оно не заключалось — во власти над совами или в чем еще, — поверь мне, никому не причинит неудобств, и никого не будет пугать. В подтверждении слов своего отца, Камило превратился в Ремедиос и приветливо улыбаясь, помахал ей рукой. Некоторое время Ремедиос смотрела на него, а потом снова перевела взгляд на Феликса. — Не бойся, сестренка, никто тебя здесь не обидит. Если ты все равно считаешь, что не можешь или не хочешь нам рассказать все, то спокойно храни свои тайны. Их выпытывать у тебя никто против воли не будет. В конце концов, должна же быть в женщине какая-то загадка, — Феликс озорно подмигнул и, отпустив ее руку, сел на место. Бруно, уважительно покачав головой, показал ему два больших пальца. Ремедиос повернулась к главе семьи. — И вы хотите сказать, что вас это устроит? Что вам не страшно держать у себя дома человека, о котором вы мало знаете, и который от вас что-то скрывает? — Но ты же сказала, что опасности нет. Никто не собирается причинить нам вред, в том числе и ты сама, — пожала плечами в ответ Альма. — Я никогда бы не причинила вреда спасшим меня людям и готова в этом поклясться чем угодно. Но неужели вы мне верите? Вот так просто? Вы считаете разумным мне верить на слово? — Верю. Но, если тебя это успокоит, то знай, верю я не только тебе и даже не столько тебе... Я верю волшебству. Волшебству, которым наполнено это место, и которое призвано защищать нас от зла. За все пятьдесят с лишним лет, которые оно нас хранит, в Энканто ни разу не забредал человек со злыми намерениями. За пятьдесят с лишним лет! Ни разу! Подумай об этом, Ремедиос. Возможно, причины не доверять тебе и есть, а вот волшебству, которое пустило и тебя, и сов, и даже праматерь, кем бы она ни была, нет. И это действительно так. Ведь никто из них так никому и не принес никакого серьезного вреда, ну кроме легкого испуга... Долорес пискнула и громко прошептала: — Ну разве что комнаты всем приложившим руку к спасению хламом завалили. Но это из благодарности, а не чтобы навредить… — Конечно, все когда-то бывает в первый раз. Волшебство тоже может быть способно дать осечку… Но пока ничего не указывает на то, что сейчас — именно такой случай, а подтверждения обратного вполне имеются. Так что успокойся, пожалуйста, Ремедиос, и садись за стол,— мягко завершила свою речь Альма. — Тебе нет необходимости никуда бежать, едва оправившись от раны. Выгонять тебя никто не собирается. Как говорится, «наш дом,— твой дом». Ремедиос послушно села на место и почувствовала, как кто-то легонько коснулся ее плеча. Она повернулась к Бруно. — Эмм… может быть, арепу? — неловко улыбаясь, спросил он. — Спасибо,— рассеяно ответила Ремедиос, беря протянутую ей арепу. «А все-таки глаза у него ужасно добрые»,— внезапно подумалось ей.