Становление (На Краю Бездны...)

— Какого чёрта здесь происходило? — Слова неслись из дула кинопроектора прямо в мягкие, ватные стены, в которые были заточены наши тлеющие сознания.       Бархатистые клетки с весёлыми названиями C21H23ClFNO2 или C15N2H10OBrCl, они как номера для автомобилей с неработающими подушками безопасности.       С каждой секундой езды путь мышки-суицидника медленно закручивается, лицо его сползает на пол, словно в душной маршрутке, и его верный немой друг начинает играть барабанное соло на китайском пластике его расшатанных нервов. Палочки лопаются как тросы, удерживающие ящики над пропастью во ржавчине       Небо улетучивается, как вид из окна вянет на Обон, и вновь восстаёт на Сэцэбун томным ароматом горечи утраченного, но при этом, светлыми мыслями о том, что солнце встанет снова, стоит лишь подождать, или перешагнуть новый барьер, и передвинув стул, стать чуть ближе, лишь на пару минут, но стоит ли ждать большего от звезды, что погаснет быстрее, чем её свет дойдёт до нас?       Старая как мир пародия на счастье — альма-матер уже стоит под твоим окном, готовясь вырвать с корнем остатки красных роз, что бы на фестивале твоей трахнутой гордости было хоть немного контраста среди чёрной зависти оскотинившихся девственниц, и парней с взглядами на манер Хироси Мияно, перед тем как я продырявил ему башку.       Amōrem canat meretricium.       Мать сидела в кресле, усиленно потирая виски, и всхлипывая время от времени, пока её муж искал работника, посмевшего закрыть электронный замок на на двери в ванную.       Бедная женщина.       Её платье совершенно покосилось, а слёзы застывали на закостенелых губах, словно в объятиях города непостроенных солнц. — Боже мой… — твердило всё её существо, пытавшееся оспорить реальность, больной абсурд которой порой был настолько осознанным, что глядя во всё то же атомное око единственной складки на белой простыне сайлента, ты невольно задавался вопросом — а мы ли это, Господи?       Мы ли сейчас сидим в криокамерах вертикального прожигания мозгов? Мы ли тратим свои траты на траты, для того что бы потратить новые злополучки от Кассандры, бьющейся над вашими онемевшими мечтами, как весёлый кузнечик или йог на покрытой иглами деревяшке?       Открой свои глаза, и ты увидишь, что слишком долго спал.       Нет.       Недостаточно долго.       Фрай, сожги меня в своём пламени, и поднеси мне на блюдечке кинжал, что бы как встарь, лишь два человека, среди затёртых снегов Аляски…       Как выяснилось в итоге, на месте охранника никого не нашли.       Посмотрев видеозаписи, родители впали в безумие. Иначе это молчание нельзя было назвать.       Все эти моменты, в каждом тропике — по десять штук, аморальная чернуха, что читает перед тобой Самаэль, попросив не дышать, а ты слушаешься своего нового пророка, и в итоге первая страничка, вторая, и ты лежишь на земле, пока твой организм усиленно старается собраться для нового рывка вверх, словно феникс по собачьи схватил себя за хвост, но от этого стал лишь ещё более всеобъямлящим, ибо сферы круглее просто быть не может на свете.       Сегодня был вторник.       День Тоцуки начинался ранним утром, в 6:45.       Первые десять секунд после бессонной ночи даются для того, что бы ты по команде поднялся из положения лёжа на спине в положение сидя, и постарался выдавить дружелюбную лыбу для обрюзгшей морды охранника, если не дай Бог тебя угораздило посмотреть этому упырю в глаза.       Осмотр камеры.       Затем, ты отправляешься работать. Взгляды строго в затылки, ни шагу в сторону. Ты молча пашешь как скотина ровно до шести часов, после чего тебя отправляют обедать.       Ты сидишь, поджав колени, с закрытыми глазами, на крошечном стульчике, будто ты в детском саду, за тем лишь исключением, что тут не ставят в угол, а ставят кресты на людях.       Не смотри вверх.       Не смотри вниз.       Не лови взгляд.       В одиночной камере всё лишь для тебя, сухая, миниатюрная комнатка, с ежедневными восьмичасовыми занятиями по выравниванию осанки, а если что то не получается, и ты устаешь, то горячий душ в пятьдесят киловольт приятно подбодрит твои расстроенные, в воск затёкшие ноги.       Дают команду, после чего все с жаром лавируют в узком своде правил, стараясь как можно быстрее доесть свою порцию.       Обычно подавали всякие отходы, но это можно было терпеть, если туда не нахаркали.       Иногда харчой заменяли соусы. Фирменный рецепт тюремных поваров, глядя на засаленные халаты которых, тянуло блевать.       Огромный корабль с пачкой Магриджей для того чтобы несварение окончательно выбило всю дурь из ваших бедовых бошек.       После обеда есть немного свободного времени. Обычно, твой очерствевший мозг мог в это время разве что посмотреть телевизор с огромным ассортиментом в пару каналов, или пойти в библиотеку, где все вариации Библии расскажут тебе, как, зачем, и почему тебя сослали в ад на земле.       Ты получаешь письмецо.       Охранник недоумённо держит в руках письмецо, разглядывая и читая. Да. Тоцука Сайка. Да. Юкиношита Харуно. Да. Этот червь получает сообщение от одной из важнейших фигур Yukinoshita corp.       Лично.       Он и раньше получал письма, но отправители были другие.       Охранник молча даёт тебе сложенный конверт, и ты думаешь, от кого пришло письмецо.       Письмецо.       Слово то какое, пи-сьме-цо       Письмецо — своеобразный контакт с внешним миром, с тем прекрасным миром прогулок по парку, рождественнских подарков, и милых женских улыбок.       За стеной Тоцука никогда не страдал от недостатка женского внимания, хоть его порядочность и моральные принципы не давали пользоваться девушками, как разменной монетой для уплаты интернета и подписок на порносайты.       Но Тоцука бы никогда не подумал, что однажды невероятная женоподобная внешность выйдет ему боком…       Ты берёшь в руки тонкий конверт, открываешь, зажавшись в уголке, и из него вываливается худой клочок бумаги.       Ты читаешь.       Жадно вчитываешься в каждую букву, написанную рукой человека.       Слёзы подступают к глазам.       Руки должны быть видны, даже когда ты спишь.       Представляя эти некогда прекрасные, а сейчас только опустевшие и опустившиеся лица ты понимаешь, что за этими зеркалами, бессмысленными, развращёнными минами вывеска — Оставь Надежду, Всяк Сюда Входящий.       А в чем разница между взглядом бляди и тюрьмой? Везде же светиться — Дальше Бога Нет. — Эй, что у тебя там? — тихо спрашивает Суэхиро.       Молодой парнишка угодил по обвинению в изнасиловании. Подвешенная на нитках марки Sayori corpse. марионетка. — Письмецо. — прошептал я.       Его глаза округлились, но он промолчал.       Новость быстро пробежалась по сокамерникам. Они с удивлением и одобрением глядели на меня.       Прямо, или в затылок, падаль!       Вся наша партия была невинно-осуждённых, за исключением старика Дженкинса за последней койкой. Почему его звали Дженкинсом, никто не понимал, но глядя на него, другое имя и в мысли не лезло.       Насколько нам известно, старик промышлял тем, что продавал порно-ролики с участием девушек, живших в многоквартирном доме, где он работал охранником.       Они просто хотели любви и детей.       Они просто хотели.       Обычно камеры включались в одном случае — если жилец сам нажмёт на одну из десятка спрятанных кнопок тревоги.       Его поймали пару недель назад, после случая, когда во время трёхдневной записи отменного майндбрейка пришли родители актрис, и вызвали полицию.       Его нашли по засохшим каплям эякулята на столе.       Плакали узкие ценители.       Узкий ценитель — лучший клиент. Он готов отвалить десятки тысяч лишь за одну запись, где четыре милые девушки сходят с ума.       Потом о записи начинают ходить слухи.       Саки Санобаши.       Дэйзис Дестракшн.       Тамблин Долл Оф Флеш.       Редрумы.       Его ненавидели все, но никто не посмел тронуть. Он имел связи в банде якудза. Точнее, отец главаря.       Всему корпусу приходилось терпеть выходки этого ублюдка.       Он мог харкнуть в твою тарелку, и ему бы дали салфетку.       Он мог начать орать посреди ночи, и ему бы спели колыбельную       Он мог нагадить прямо в камере, после чего этой свинье ещё и помогли бы подтереться.       О, вам интересно, почему бы просто не откупиться от копов?       А кому нахуй сдался полусумасшедший старик с собственным выводком тараканов в голове?       Некоторые его действия даже описывать мерзко. Просто знай, если ты видишь на своей подушке что то белое, лучше просто смени постельное бельё, и не возникай.       Не возникай.       Не отсвечивай.       Философия молчания — наша бесшумная мантра подчинения всевышнему порядку, ибо японский суд — самый гуманный суд в мире.       В философии молчания человек сравним с дерьмом, если на нём надета оранжевая роба с серийным номером. В философии молчания есть единственный трактат — том из ста правил поведения в японской тюрьме, и первое правило японской тюрьмы.       НЕ.       ГОВОРИТЬ.       В.       ЯПОНСКОЙ.       ТЮРЬМЕ.       ТЫ МЕНЯ УСЛЫШАЛ, ПАДАЛЬ?!       И всё время так.       Охранник меняется, и вот вместо Хамады приходит Сатору, глядя на которого хочется задать пару вопросов его матери, мол, это ж насколько нужно было нажраться, что бы заделать чадо от человека с такой внешностью, что хочется плакать и кричать, лишь бы данное существо бархатного подполья правосудия сунули в шкаф, к остальным скелетам. Твои грехи измеряются в том, сколько можно взять за их сокрытие, многозначительно подмигнув, и загнав личное дело в качестве подпорки для стола.       Сатору сука и сволочь.       Хотя, некоторые заключенные обязаны ему своей потерянной девственностью.       Он заходит в камеру, и внаглую забирает твоё драгоценное послание. Глаз его бесцельно бродит по тексту, ибо результат всегда один — в топку. — Ребята, по моему, наш Зайчик что-то совсем разбушевался. — говорит он, многозначительно подмигнув. Некоторые заключённые уже прячутся по углам каюты, кто то начинает рыдать.       Они срываются на глазах у Сатору, но его внимание занято. — Разденьте его. — приказывает он, отчего вся камера тут же приходит в ужас. Даже те, кто ещё надеялся на положительный исход.       Тоцука не сопротивляется, ему не впервой. Всё что есть в его глазах — сомнабулические мечты о приятном забвении на глубине Сандзу.       Канкан одори. Руки, ноги, высунь язык, неправильно, по новой.       А эта мразь уже расстегнула штаны.       Он берёт твою голову.       Зажми нос. — Ги-гу га-га, ги гу-гу-гу, ги-ги ги-га… — приговоривает он, словно младенцу, глядя на тебя сверху вниз. Он подманивает тебя, как мать подманивает своего ребёнка конфеткой.       Неожиданно, резкий крик, и один из заключённых, которого окончательно доконала такая жизнь, слетает с катушек и вырвав из своей койки металличсекий шест, бросается на Сатору.       Такеши Тоёда не откликался ни на какие другие имена, кроме «Китано», своей тюремной клички.       Обшарпанная тюремная камера с зелёными стенами. Миниатюрный, женоподобный парнишка, лежит на полу абсолютно голый. Часть его сокамерников еле удерживает своего буйного братца от того, что бы он не убил Сатору.       Он ведь так молод, у него есть всё то, чего нет у остальных прибывших.       Всего лишь мелкий мошенник.       Любящая девушка, которая всё ждёт своего избранника. Образование тоже не пропьёшь, пройденный Тодай всё ещё за ним.       У него есть шанс. Перспектива.       Но глядя в его безумные чаши для души, хотелось плакать, нежели смеяться над забавными ужимками. Возможно, просто листая ленту в Instagram, вы бы и не обратили внимание на видео с дергающимся зеком. Но когда под одним ухом у тебя плач, под другим рёв, и на твоих глазах насилуют ни в чём не повинного парня, тебе становиться страшно.       Прибегают другие охранники. Они хватают тебя под руки, и уводят.       Юи, попробуй посылать мне сообщения через этот листочек. Просто пиши и бросай обратно в вентиляцию.       Юкино, это ты?       Да. Это я. Нас расположили в трёх близких палатах. У меня есть идея. Мы можем ночью попытаться снять вентиляционные решётки. Со стороны Хачиву стена толще, и вентиляционная труба уходит вверх       И когда?       В пару дней справимся. Надо каким то образом расшатать вентиляцию.       Такеши Тоёда не откликался ни на какие другие имена, кроме «Китано», своей тюремной клички.       С ним был канцелярский нож, губная помада, и диагноз, название которого он не смог запомнить.       Он просто лежал в своей кровати.       Под ухом зашуршало.       Это Смерть подошла к его кровати. Она была прекрасна. Строгие синие глаза матери. Длинные чёрные волосы. Чистота. — Настал твой час, Китано. — не шевеля губами прошептала она.       Он был уверен, что она сказала именно это.       Где-то хлюпнула вентиляция.