В июле солнце ликует

То здание с красной крышей, что заметили новые прибывшие отдыхающие практически в первую очередь, оказалось средневековым замком, настоящим шедевром архитектуры. Дворец в три этажа; зубчатые стены; неимоверное множество башенок и тонких шпилей; имитация грубого камня, создающая впечатление массивности строения; тяжёлые балконы и арочные оконные проемы; крыши покрыты ярко-красной черепицей. На шпилях вертятся флюгера, а по стенам вьется густой плющ. Всё это создаëт атмосферу готики, но не мрачной, а наоборот, какой-то светлой и радостной. Вокруг замка расположились высокие кипарисы и многие другие растения. Но дворец этот давно уже не выполняет своей основной роли – княжеского дома – и служит административным центром для всех приезжающих в санаторий туристов. Регистрация, проверка документов и прочая хрень порядком затянулась. Так затянулась, что заняла целых полтора часа и полностью лишила возможности одиннадцатого "Б" успеть посетить завтрак. Почти смирившиеся с голодной участью ученики во главе с классной руководительницей попёрлись в свой первый корпус. Но нет худа без добра, и "Б"-ешки заприметили по левой стороне дороги целый ряд небольших ларьков, в одном из которых продавался фаст-фуд. Накупив себе еду, они, полностью довольные жизнью, продолжили свой путь к корпусу. Мощëная камнем широкая дорога всё уходила и уходила вниз, пока не привела путешественников к серому зданию прямоугольной формы. Здесь им и предстоит жить. При входе в первый корпус их встречает приветливая консьержка за стойкой, быстро проверив все нужные карточки, возвещающие о том, что заселяться и вообще находиться им здесь можно, она-таки разрешила всему этому табуну пройти по лестнице наверх, найти и зайти наконец в свои номера. Оказалось, что жить одноклассники будут по двое. Хорошо, что им хотя бы предоставили свободу выбора, чтобы назначить себе сожителя. — Как жили вместе, так и живём, да, Федя? – говорил с искренним весельем Дазай, закрывая на ключ дверь их совместного номера. — Будто переезд из одной общаги в другую, – отвечал Достоевский, оставляя в прихожей чемоданы и рюкзаки. — Но с существенным отличием – здесь нет нашей дорогой Лизаветы Ивановны! – вспоминал шатен их комендантшу. – Я тут подумал об одной идее. Можно ведь поспать, пока есть время до обеда. Типа да, целую ночь нихрена не спать... Будет обидно, если мы пропустим что-нибудь интересное, поэтому, думаю, неплохо отдохнуть именно сейчас. На данный момент всё равно почти все туристы тусят на пляже. — Иронично, но я подумал ровно о том же самом аж на пять секунд раньше, чем ты высказал это вслух, – отметил Фёдор, копаясь в своём рюкзаке и добавил: – Я первый в душ. — Почему это? – возмутился Осаму, который уже вовсю расхаживал взад-вперёд по помещению, рассматривая интерьер. – Давай решим, кто первый, на камень-ножницы-бумагу? – предложил он. — Я выиграю. — Посмотрим! Вызов был принят, игра сыграна, и победитель определён. — Говорю же, я выиграл, – объявил с ухмылкой Достоевский, показывая пальцами режущие бумагу ножницы. – Кстати, какую кровать ты выбираешь? — Твою!~ – с крайне самодовольной лыбой пропел Дазай. — Ебало разобью, – в рифму отвечал Фёдор. – Я серьёзно. —Тогда, пожалуй... – шатен переменил выражение лица на очень-преочень задумчивое, – ту, что ближе к балкону! — Окей. Впрочем, я совсем не удивлён. ...Очень хотелось спать...

***

— Эй, Федя! Вставай, ужин проспишь! – Дазай пытался разбудить своего сожителя. — Иди на хуй, дай сон досмотреть, – отвечал сонно Достоевский, накинув на голову одеяло, ещё больше в него закутываясь. — Мы и так обед проспали, нельзя ничего пропускать! — Ну и на хер... — Ровно двадцать минут до того, как ужин должен закончиться! —... — Опоздаешь – снова будешь есть фаст-фуд, который ты так недолюбливаешь. —... — Я серьёзно. Мне придётся вылить на тебя ведро воды, если ты не поднимешь свою задницу и не пойдёшь вместе со мной на ужин. —... Скотина ты... – буркнул демон, но всë-таки соизволил подняться с кровати. Сборы и выход из квартиры заняли всего минуты четыре, но, уже шагая уверенно по дороге, Дазай и Фёдор неожиданно для себя осознали, что совершенно не знают, где находится столовая и куда, собственно, надлежит держать курс. Решили просто идти по дороге (и жалеть, что не взяли буклетики с путеводителем по санаторию). Всё это время они брели дорогой, которой шли неким периодом ранее вместе с классом. По всей вероятности, путь оказался верным, ибо многие-многие люди, смеющиеся и счастливые, прохаживались как раз навстречу тем единственным двоим, что не вписывались в общий поток народа. Дойдя до готического замка с красивой красной крышей, они порядком призадумались, что делать дальше, потому что основная толпа здесь вообще практически никуда и ниоткуда не двигалась, что создавало значительные проблемы с ориентированием. Оставалось только одно – спросить у кого-нибудь дорогу. — Сударыня, я извиняюсь, а не соблаговолите ли вы указать нам путь, лежащий до столовой? – с крайне обаятельным выражением лица и просто беспредельно обольстительной лыбой заговорил Дазай, остановив случайно проходившую рядом молодую девушку лет двадцати. — Столовая находится во-он там, – ответила девушка, указав в сторону одной из дверей во дворец. – А впрочем, – продолжала она с каким-то загадочным огоньком во взгляде; шагнула ближе к Осаму и будто случайно задела своим длинным изящным пальчиком неаккуратно лежащую кудрявую прядь шатена, – не хотите ли вы, сударь, отужинать у меня, в моей скромной обители? — Благодарен за предложение, но, увы, я... — Право слово! Ужин почти закончен, там осталась лишь парочка хороших блюд. Зато я могу вам предложить фрукты и вино, не откажитесь же вы, молодой человек, от предложения дамы. В планы Дазая соглашаться на "предложение дамы" явно не входило. Он глянул на Достоевского в поисках решения флиртующей проблемы. Тот, тихо угорая с подобного аристократического концерта, в свою очередь, ответил взглядом, а-ля «Сам виноват. Нехрена выёбываться, кобель». Не найдя поддержки и лучшего метода решения, как действовать напрямую, Осаму довольно резко переменил слащавый тон и продолжал очень серьёзным голосом: — Слушай, нам реально нужно поесть. В столовой, – шатен отвернулся, схватил за руку Фёдора и потащил в сторону входа в замок. – А, и кстати, – крикнул он напоследок, – мне всего семнадцать! Оскорблённая до глубины души девушка стояла ещё какое-то время в ступоре, смотря на уходящих парней.

***

— Это концерт, или мне кажется?.. Поужинать Достоевский и Дазай всë-таки успели, хотя до окончания оставалось всего минут десять. Нужно отдать должное той девушке, она оказалась права насчёт немногочисленности блюд. Шведский стол значительно поскуднел к концу ужина – многие контейнеры с едой были, собственно, без еды. На месте оказалось всего два вида заканчивающихся салатов, пюре (тоже в небольшом количестве) и несколько котлеток. А, и ещё ровно пять кусочков хлебушка. Но поесть этого вполне хватило. И поздние посетители столовой поспешили удалиться восвояси, выйдя за дверь. Правда, только это сделав, по ним мгновенно ударила громкая звуковая волна, источник которой был совсем не далеко. Пройдя чуть вперёд, они наткнулись на танцующую толпу, рассредоточенную по всей площади (или не площади. В общем, просто достаточно большому просторному месту). У двух огромных кипарисов, растущих рядом со стенами замка, расположилась музыкальная аппаратура и, конечно, диджей. Световые прожекторы, выделяющиеся на фоне темноты вечера, ударяли прямо в глаза. Играла музыка.

Такие девушки как звезды Что светят в небе до утра В одну из них легко и просто Влюбиться раз и навсегда

— Видимо, не кажется, – отозвался Дазай. — Э-эй, народ, вот вы где! А мы вас целый день не видели! Го к нам на скамейку? – это были Гоголь и Сигма. — А нахрен нам сдалась ваша скамейка? – говорил Достоевский, но всё же подошёл к товарищам, рядом с которыми лежали карты и, неожиданно, фляжка. – Играете в пьяницу? – риторический вопрос. — Естественно! А ещё мы приглашаем вас в игру. В четвером интереснее! – восклицал Николай. – Кстати, это игра необычная! – добавил он, тасуя колоду карт. — В чем же необычность? – спросил Осаму, присев на корточки рядом со скамьей. — Во-первых, отсюда открывается просто умопомрачительный вид на призывающих, как минимум, сатану, людей, – отвечал Коля. — Они ведь просто танцуют... – возразил Сигма, впрочем, его слова заглушила музыка. — Во-вторых, – продолжал Гоголь, – в самом центре отплясывают какую-то ахинею сам Есенин с Цветаевой, – все повернулись в сторону толпы. В самом деле, двое ненавидящих друг друга одноклассников теперь просто-напросто вдвоём закружились в танце! – Вот как сплочают людей сатанинские обряды! — Нихрена себе... – проговорил ошеломлённо Дазай, наблюдающий за Сергеем и Мариной, танцующих прямо в середине, прямо напротив золоченой статуи какой-то девушки, стоящей на пьедестале в полный рост и окружённой всевозможными растениями. Все будто отступались, давая место странной парочке. — Это да, а в-третьих, это то, конечно, что мы играем в самую что ни на есть настоящую пьяницу. То есть тот, кто проиграет, выпьет ровно один глоток из фляжки. К слову, в ней вино, – Николай заговорщицки стрельнул глазами. – Вам, вероятно, интересно, откуда оно у меня... Так вот... — Он будет слишком долго рассказывать, – прервал монолог Сыромятников. – Если коротко, то: Ломоносов встретился тут со своим совершеннолетним другом, выпросил купить алкоголь, а потом этот алкоголь, как контрабанду, предлагал выкупить всем встречным-поперечным несовершеннолетним. Вот и Гоголь... — А что, всего-то семьсот рублей за флягу! – выдал блондин. — Ну да, всего-то... – проворчал Фёдор. «Всего-то первый день в новом месте, а эти дебилы уже промышляют контрабандой...»

Нет, я не буду говорить, что я всё готов простить И обид не помню я

«О, другая песня».

Но, ты же знаешь всё равно, что в душе моей темно Если рядом нет тебя

Достоевского очень заинтересовал взгляд Осаму, который в этот момент был направлен куда-то вглубь танцующей толпы. В глазах отражалось что-то непонятное, то ли грусть, то ли надежда, а ещё какой-то ярко-голубой свет, как будто освещённый прожектором. Но прожекторы сейчас светили строго жёлтыми, красными и зелёными цветами. Что это был за свет? Дазай будто глядел на ясное небо, но ведь... и неба голубого не было, имелось только очень-очень тёмно-синее.

Ночь, ожиданья холод, боль, словно я расколот Я ничего не вижу, сам себя я ненавижу

— Эй, забинтованный гусь, ты куда? А как же игра? – воскликнул Гоголь, обращаясь к уходящему в толпу танцующих шатену.

Вновь слёзы ниоткуда, в кровь я кусаю губы Всё, что мне сегодня надо — просто быть с тобою рядом

Фёдор никогда не видел подобного взгляда. Он был одновременно таким пустым и таким живым, что было абсолютно невозможно понять, что чувствует Осаму. Он просто поднялся и прошёлся, в точности, как робот, в самый центр площади. Прямо напротив красивой золоченой статуи. Оттеснив подальше Есенина с Цветаевой... И начав танцевать сам с собой...

Ночь, что за странная свобода: от заката до восхода Ждать тебя, надеясь вновь, о-о-о

Дазай танцевал, определённо, именно так и есть. Сначала может показаться, что он просто расставил руки, как для вальса, и двигался хаотично. Признавайтесь, многие ведь, у себя дома, наедине, плясали какую-то ахинею с воображаемым партнёром под левую музычку из тик тока? Так вот, данный танец не был похож на танец с воображаемым партнёром...

День, я прошу тебя — не надо от восхода до заката Говорить мне про любовь, о-о-о

Все люди, кажется, тоже это осознали. Они, как от огня, отошли от странного парня, танцующего... с призраком? — С кем он танцует? – слышались голоса сквозь музыку. — Видно, он совсем сумасшедший, он ведь один вальсирует... — Да нет же! Не может так точно двигаться человек в одиночку! У него есть партнёр! — Кто? Из параллельного мира? – смех. — Да хоть так! Может, он вообще танцует с Анастасией Гагариной? — С княгиней? Она умерла! — Что за бред вы городите? Покойная княгиня не стала бы танцевать с кем попало! — Но он танцует с призраком!?

Нет, я не буду говорить, что хочу тебя забыть И не вспомнить никогда

Голоса не умолкали, музыка тоже, а прямо впереди сияла лишь одна единственная фигура, приковывающая взгляд... — Фёдор... Эй, дружище, что с тобой? Почему ты так странно лыбишься и плачешь? – голос Николая, донëсшийся как будто из глубины мутной воды. — Я не плачу... – отозвался тот, не отрываясь смотря за необычным танцем.

Но ты должна меня понять — просто я устану ждать И, быть может, навсегда

— Да как же нет... В слезах весь! – продолжал Гоголь. – И улыбка эта... Божечки, реально жуткая. — Я пойду, – проговорил Достоевский. Из глаз его правда текли слезы, а он улыбался, это выглядело чуть ли не безумно. — Куда же? Фёдор, постой! – вскричал Сигма, беспокоившись за состояние товарища.

Пусть ты меня не слышишь, пусть голос твой всё тише Я буду верить в чудо — просто так, из ниоткуда

Было уже поздно, Фёдор куда-то уходил, обогнув толпу завороженных зрелищем людей...

Нет, не хочу я много. Всё, что прошу у Бога Мне так мало в жизни надо — с нею быть сегодня рядом

Осаму продолжал танцевать с призраком, никого не замечая вокруг...

***

— Княгиня Анастасия Давидовна Гагарина, вдова генерал-лейтенанта князя Александра Ивановича Гагарина. Но ты ведь танцевал не с ней, я прав? Достоевский расположился в удобном старом кресле, посреди дворцовой библиотеки. Было темно. Маленькое окошко не пропускало света фонарей с улицы. Светилась лишь одна настольная лампа, сделанная на манер девятнадцатого века, находящаяся на тумбочке рядом с креслом. Тусклое освещение выхватывало из призрачной чёрной тени бесконечные стеллажи книг, озаряя их теплотой. Достаточно уютно, даже не смотря на мрак. — Настоящая история любви здесь разыгралась некогда, – продолжал Фёдор, не взглянув даже на вошедшего в библиотеку Дазая, который в нерешительности и неком остолбенении от начавшегося без прелюдий, с середины, разговора, мялся у двери, не решаясь пройти в комнату. – Началось всё так: служивший на Кавказе князь Александр Иванович Гагарин женился на молодой красавице из древнего обнищавшего грузинского рода Тассо Орбелиани (впоследствии крещённой как Анастасия). Несмотря на разницу в возрасте в 24 года, брак оказался счастливым. Но, увы, недолгим, всего 3 года — князь погиб на дуэли. Княгиня переехала в Крым в одно из имений мужа и занялась благотворительностью. В суете забот Анастасия лелеяла мечту о строительстве в Утёсе замка в память о возлюбленном. В 1907 году она сбылась, а спустя полгода после постройки княгиня, словно выполнив свое предназначение, тихо ушла из жизни, – Достоевский закончил рассказ, но, погодя несколько секунд, добавил: – Княгиня пронесла свою любовь через года. Она никого так и не полюбила до самой своей смерти в семьдесят пять лет. История, достойная памяти и восхищения. Дазай всё ещё молчал. — К слову, та позолоченная статуя в середине площади посвящена Гагариной. Установлена она к столетию со дня смерти графини. И ещё олицетворяет любовь, верность и упорный путь к мечте, – брюнет сделал многозначительную паузу. – Мы находимся в обители княгини, которая любила и была верна, обители Анастасии Гагариной, в будто средневековом замке, где смешались всевозможные архитектурные стили, в доме, что романтики и сочинители легенд прозвали дворцом Слëз и даже Привидений. — Ты вычитал про княгиню в этой книге? – наконец заговорил шатен, очнувшись и выйдя из оцепенения. — Книге? Это легенды Крыма, они здесь не при чем, – книга в старом переплёте, что всё это время находилась в руках Достоевского, была положена на тумбочку, рядом со светильником. – Про Анастасию Гагарину я прочитал на многочисленных сайтах гугла. — Ясно. — Пасмурно. Воцарилось напряжённое молчание. — Как ты вообще нашёл эту библиотеку? Мы ведь буквально полчаса назад и столовую не могли найти, – спросил Дазай, усаживаясь в старинное кресло по другую сторону тумбочки с лампой. — Я её не находил. Просто пришёл каким-то образом. Не спрашивай, я сам хз, как тут оказался, – наступила недолгая пауза. – Да, это странно, знаю... Я ничего не помню ровно с того момента, как куда-то пошёл, смотря на твой танец, очнулся уже сидя в этом кресле. И... знаешь, я вроде как понял, почему этот замок называют С Привидениями... — В смысле? Я думал, ты скептик на такие дела. Ну, скептик, что рисует всякую жуткую хрень в блокноте и зовёт это демонами, – усмехнулся шатен. — Вообще-то Библия не отрицает существования демонов, – как бы между прочим сказал Достоевский. – Как быть скептиком, если неведомым образом вдруг оказываешься в библиотеке и видишь прямо перед собой прозрачный женский силуэт? Вот и я о том же, – отозвался Фёдор на удивлённое выражение лица Осаму. – Я увидел эту женщину в том кресле у окна. Она читала книгу и плакала. По крайней мере, были слышны всхлипы. Я долго не мог понять, что здесь делает привидение и вообще, что здесь делаю я. Княгиня (а я на все сто процентов уверен, что это была именно она) заметила меня сразу же. Но она продолжала читать, плакать и смотреть в мою сторону, хотя я не различал её лица, но чувствовал её взгляд. Когда я хотел спросить, что вообще всё это значит, она вдруг поднялась и, положив книгу на кресло, ушла сквозь стеллажи. С тех пор Анастасию Гагарину я не видел. — Нихрена себе... – после недолгого молчания выдал Дазай. – А та книга, которую читала княгиня... — Да, книги на кресле нет, потому что мне стало любопытно, и я решил её взять. Кстати, она лежит прямо перед тобой, на тумбочке. Княгиня Гагарина читала сборник легенд Крыма. Шатен бросил завороженный взгляд на книгу в полуразвалившемся переплёте. Через некоторое время задал вопрос: — Почему княгиня плакала? — А что бы ты делал, если бы потерял единственного человека, с которым был когда-то по-настоящему счастлив? – ответил вопросом на вопрос Достоевский. Наступило молчание. — Скажи, – тихо проговорил Осаму, – что бы делал ты, если бы тот самый умерший дорогой человек упрашивал бы тебя снова полюбить и быть счастливым без него? Счастье – весьма туманный предмет. Кто-то может быть счастливым, и вовсе не полюбив. Для кого-то любовь – основной источник радости и тепла, из которых счастье как раз и состоит. Кому-то просто достаточно верить в любовь, если даже она находится очень далеко. — Я не знаю... – тихо ответил Фёдор. — Тогда, возможно, ты знаешь ответ на другой мой вопрос? – Дазай поднялся, встал напротив своего демона, облокотился обеими руками на подлокотники чужого кресла. – Ты любишь меня? Достоевский смотрел в карие глаза, такие близкие и такие далёкие... а ещё печальные. — На этот вопрос я тоже не знаю ответа. — Не знаешь или не хочешь говорить? —... Я не зн-... – указательный палец Осаму мягко лёг на чужие губы в немой просьбе замолчать. — Тише, не произноси это ужасное слово. Оно сломало так много счастливых судеб... Не ломай же и нашу. Фёдор оттолкнул руку Дазая. В фиолетовых глазах отражалось что-то, похожее на гнев и отчаяние. — О какой, нахрен, судьбе может идти речь?! Между нами ничего никогда... Последние слова потопились в глубоком омуте тёплого поцелуя. Осаму целовал нежно и настойчиво, покусывая и облизывая губы. Достоевский не отвечал на поцелуй и старался оттолкнуть Дазая. В конце концов, у него это получилось. Шатен отстранился, а Фёдор, воспользовавшись этим, поднялся с кресла и направился в сторону выхода из библиотеки. Но он обернулся и сказал: — Между нами ничего не может быть. Ты влюблён в Смерть, я влюблён в Одиночество. И, готов поспорить, – Достоевский открыл дверь и вышел за порог, – завтра всё будет как прежде, будто этого момента и вовсе не было, – он вновь обернулся, глаза его блестели выразительными презрением и печалью, а щёки были мокрыми от слëз. – Знаешь, мне просто надоело играть роль нелюбимой игрушки, с которой играются только тогда, когда любимой нет поблизости, – Фёдор улыбнулся самой что ни на есть натянутой улыбкой и обратился к стоящему у окна парню: – Спокойной ночи, друг. Быстрые тихие шаги, идущие вниз по лестнице, были слышны пару секунд. Когда они стихли, Дазай, будто очнувшись от комы, тоже направился к выходу. На глаза попалась книга, на старой обложке которой красовалась надпись большими зелёными буквами: «Легенды Крыма». Книгу Осаму решил взять. А ещё не мешало бы прогуляться. Спать не хотелось от слова совсем.