В июле солнце ликует

/Вечер. Дискотека у дворца княгини Гагариной/ Заиграла новая песня. Вдруг очень захотелось обернуться, посмотреть, увидеть что-то важное. Но что может быть такого важного в толпе незнакомых танцующих людей? Я всё же обернулся... В этот момент я, вероятно, выпал из реальности. Но вы тоже меня поймите! Каково было моё удивление, когда я внезапно увидел среди всего этого балагана одно очень знакомое мне лицо. «Чуя! ЧУЯ!!!» – хотел я броситься с криками к этому парню и обнять его хрупкое тело. И я бы это определённо сделал. Только вот незадача – ноги мои перестали слушаться, стали будто ватными, и я просто каким-то невероятным чудом избежал падения; и ещё я не мог произнести ни единого слова, как бы ни пытался. Я слышу чей-то голос... это Гоголь? Что он говорит? Ничего не слышно. Я чувствую взгляд... осуждающий, испытывающий... так смотреть на меня могут только фиолетовые глаза... Да и есть за что так смотреть – я полностью заслужил. Но сейчас ничего не важно. Во всей этой толпе я чётко вижу лишь одну единственную фигуру, остальные просто расплываются. Я вижу ярко-голубые глаза. Они смотрят на меня. Такое пустое и печальное их выражение. Я иду к ним быстро, как только могу. Всё вокруг будто в замедленной съёмке... Красивый рыжеволосый парень шестнадцати лет. Он раскинул руки, приглашая меня на танец. Я не мог отказаться, даже если бы хотел. — Ну что, Осаму? Потанцуем? – спросил он радостно. В голубых глазах плясали огоньки. «Всегда готов!» – хотел ответить, но не смог сказать ни слова. Впрочем, мой оппонент и так всё понял. — Я уже говорил тебе, что ты крайне безответственная сволочь? – говорил рыжик, сплетая наши пальцы вместе (тепло) и начиная двигаться в такт музыке. – Так нельзя поступать с людьми! Ты слышишь меня? Это очень гнусно с твоей стороны! – лицо приобрело строгое выражение. – Ты знаешь, изначально я хотел свести вас с Фёдором, чтобы ты не скучал, чтобы ты полюбил и не хотел больше пытаться умереть из-за меня. Но впоследствии, я понял, что ты просто бесполезен. И мне безумно жаль Фёдора, потому что тот, впервые испытав подобные чувства, влюбился в такого идиота, как ты! В отличие от тебя, он является более хорошим человеком, хотя бы потому, что не играется день изо дня с чувствами того, кто его любит. Представь, как, наверное, больно осознавать, что вы можете быть только друзьями. Кругом люди, я в самом центре толпы, все на меня смотрят. Что им нужно от меня? Почему они так громко говорят? Все эти голоса вокруг, взгляды, смотрящие на меня, как на дикого зверя в зоопарке... Я чувствую, что медленно схожу с ума. «Зачем ты тогда танцуешь со мной, если тебе жаль Достоевского? Он ведь видит всё это и, вероятно, поймёт, с кем я танцую. Не будет ли ему ещё больнее от этого?» – спросил я, чувствуя на себе очень отличающийся ото всех взгляд фиолетовых глаз. — Ты прав. Прямо сейчас маска спокойствия буквально слетела с его лица... Но это самый эффективный способ хоть как-то сдвинуть ваши отношения с мёртвой точки. «Зачем ты вообще всё это делаешь? Почему не хочешь, чтобы я умер, и мы бы смогли воссоединиться в другом мире?» – я правда не понимал. — Да потому, что я хочу, чтобы ты, дурак, просто-напросто жил! ЖИЛ! Голоса не умолкали. Становилось страшно, почему же они так смотрят на меня?..

***

«Как я и думал... Всё осталось, как прежде, – рассуждал Достоевский на следующее утро. – Может, так даже лучше...» Вчерашним вечером Фёдор вернулся в их с Дазаем номер и сразу же лёг в постель. Сон не шёл – то ли от сбитого режима, то ли от подавленного психологического состояния. Осаму припёрся в третьем часу ночи. Где он шлялся всё это время? Пытался утопиться в Чёрном море, прыгнув со скалы, как в какой-нибудь легенде о несчастной любви? А может, всё-таки принял предложение той флиртующей особы и согласился на "ужин"? Теперь уже не столь важно... Проспав всего пару часов, ибо заснул он под утро, Достоевский проснулся ровно в семь часов от чего-то очень холодного на своём лице. Зубная паста, конечно... В этом, естественно, виновата одна забинтованная собака, что сразу же поплатилась за свою выходку, получив подушкой в лицо. А знаете, как оправдывался на этот случай Дазай? – «Это же почти как лагерь! А там все друг друга стебут подобным образом!» – что ж, ожидаемо. На завтраке не было ровным счётом ничего необычного, кроме некоторых косых взглядов в сторону Осаму. Тоже ожидаемо. Его, вероятно, многие уже признали местным шизиком и сумасшедшим. Поделом. Сейчас же Дазай уже целых пять минут пытался оторвать Фёдора от чтения привезённой из дома книги и уговорить пойти на пляж. — Фе-едя! Это ж просто немыслимо – приехать на море и не купаться! — Немыслимо всю жизнь жить в крупнейшем порту Японии и радоваться приезду на море, – съязвил Достоевский, переворачивая страницу книги. — Ну пойдём! – не обратил внимания на подъёб Осаму. —... — А почему не хочешь? – он всё ещё не сдавался. — Во-первых, там дохрена людей. Во-вторых, сам факт моря меня не прельщает. В-третьих, мне как-то не улыбается лежать и жариться, как картошка, на солнце, – Достоевский тоже не планировал сдаваться. — Тогда... как насчёт пойти на другой пляж? — Они разве отличаются?.. — Вообще-то да! – Дазай принял крайне важный и серьёзный вид. – Я тут походил по окрестностям, – так вот чем он ночью занимался... – и выяснил, что на территории санатория есть целых два пляжа. Один основной, огромный, туда ходят все. Но есть и другой, что значительно меньше, и там мало кто ошивается. Если так сильно не хочешь купаться, то просто можешь поваляться на шезлонге! – весело пропел шатен и продолжил: – ну а солнце... – он подошёл к тумбочке около своей кровати, открыл и что-то достал. – Это защитит тебя от него! – в руках он держал белую панамку. — Серьёзно, блять... – Фёдор недоверчиво смотрел на очень довольного собой парня. — Я всегда серьёзен! – ответил Осаму и шагнул к оппоненту, надевая на него панамку. С тёмными волосами она смотрелась идеально. – Тебе идёт! А теперь можно пойти и на пляж, раз уж нет никаких возражений, и все проблемы решены, – он схватил за руку Достоевского и потащил под возражающее «Э-э» к выходу из номера.

***

Фёдору всё это, мягко говоря, не очень нравилось. Как не нравилось и солнце, что нещадно палило, создавая весьма жаркую температуру – тридцать четыре градуса ровно. Было жарко, даже находясь в белой лёгкой свободной одежде. А панамка и не думала сильно спасать от вездесущих лучей Светила («Хотя, – признаётся себе Достоевский, – с головным убором всяко лучше. Так меньше вероятности хватить солнечный удар»). За это, надо отдать должное перебинтованному чуду-юду, демон благодарен. Само это чудо-юдо чувствует себя абсолютно нормально в подобную жару и прыгает тут на берегу, заходя босыми ногами в море по колено (пьяный фразеологизм, ха) и веселится, как пятилетний ребёнок, впервые приехавший на пляж. Кстати, о пляже. Он правда не так многолюден, как основной (всего шесть человек, не считая их), а от солнца здесь вполне себе было возможно удачно спастись, ибо скала, что возвышалась по левую сторону от небольшого пляжа и создавала маленькую бухту вместе с противоположным высоким скалистыми берегом, отбрасывала приличную тень. Но та, сука, целиком и полностью нависла над водой и Феде, который лежал на шезлонге посреди галечного пляжа, это совсем не нравилось. Зато Дазаю нормально – бесится в воде и тенёчке, чуть ли не сатану призывает (или как раз-таки водяного?). К слову, Осаму одет был как настоящий турист: бежевые шорты выше колена и светло-синяя футболка оверсайз. А ещё дурацкая соломенная шляпа. «Он что, шляпный магазин ограбил?» — Холодно ли тебе, Феденька? – весело пел Дазай, вспоминая одну старую сказку со знаменитым: «Тепло ли тебе, девица?» — Ещё раз спросишь – брошу в тебя камнем, – безучастно отвечал Достоевский, читая книгу (её он прихватил с собой, чтобы хотя бы не так скучно было жариться на природной сковородке). — Неправильно!~ Ты должен был ответить: «Холодно, Дазаюшко, холодно»! – Осаму откровенно издевался как над своим сожителем, так и над тишиной уединённого пляжа (и над блаженным сном отдыхающих, что балдели просто так на шезлонгах, прикрывая головы, чтобы не напекло). – Поэтому, – продолжил он, – вот тебе, чтобы было ещё холоднее, – и бросил в сторону читающего парня целую горсть морской водички. Почти все брызги попали на книгу – Боже, как неловко! Ведь теперь Федя реально пойдёт убивать Осаму – за порчу имущества. И правда... — ДАЗАЙ! Ты что себе позволяешь? Это же книга! – Достоевский резко поднялся с шезлонга и зашагал по горячей гальке (в резиновых тапках, кстати – иначе и ожог не долго получить) в сторону надоедливого нарушителя спокойствия с видом «я мстю, и мстя моя жестока». – Портить книги – кощунство! – продолжал он. – Хватит уже до меня доëбываться. Просто оставь меня в покое и- Осаму было плевать на эту гневную тираду с очень-очень высокой колокольни, что ожидаемо. А потому, совсем не слушая, быстро подошёл к Достоевскому, который успел уже дойти до самой воды, схватил его за руку и опрокинул в воду лицом вниз. Вот это ты, Дазай, молодец, в тебя теперь не просто камешком кинут, а пытать будут одной из самых мучительных пыток. — Блять... убью нахрен... – жутко злой Фёдор поднялся из воды, аки водяной, абсолютно весь мокрый, и со злобно сверкающими ярко-фиолетовыми глазами. Осаму был очень доволен своей выходкой, ведь этот злой чёрт, который совершенно не желал плавать в море, на данный момент сидит на галечном дне, а вода достаёт ему аж до середины грудной клетки. А как прекрасны эти очаровательные глаза, выглядывающие из под нависшей мокрой чёлки! «От этого взгляда и помереть не жалко!» Дазай, до сего времени незаходивший далеко в воду и вообще ходивший лишь около берега, чтобы ненароком не промочить одежду (полотенца и другую одежду для пляжа они заведомо не взяли), вдруг упал от сильного пинка по ноге, с громким плеском ударяясь пятой точкой о воду, а потом и гальку – «Чëрт, почему же здесь, вместо песочка, какие-то камни? Падать больно». — Познай Божию карму, грешник, – с мстительной ухмылкой говорил Достоевский, наблюдая за развалившемся рядом Осаму, тщетно пытающимся вернуть свою мокрую причёску в обычное положение и избавиться таким образом от нависших на глаза кудряшек. — Кто без шляпы – тот грешник! – радостно ответил на это Дазай, ловко стягивая панамку с головы Фёдора и утаскивая её вместе с собой, уплывающим вдаль. — Чт-? Верни, нечестивец! – крикнул вслед Достоевский, отправляясь за шатеном – выручать головной убор. ...Те немногие люди на берегу, которым невольно пришлось стать свидетелями всей это сцены, думали, что эти двое – далеко поехавшие на голову имбецилы.

***

— Э-ЭЙ, ФЕДЯ!~ — Коля, не смей ему говорить! Пожалуйста, не стоит... Позади идущих в свой корпус Осаму и Фёдора послышались громкие голоса. Первый голос – веселящийся и звонкий; второй – обеспокоенный и немного даже напуганный. Пара идущих с пляжа в совершенно промокшей до ниточки одежде парней обернулись на зовущие голоса. — Чего мне не стоит говорить..? – спросил Достоевский, озадаченно глядя на своих случайно встреченных товарищей, по всей видимости, тоже идущих с пляжа. — Это неважно! Николай ничего не хочет тебе сказать! Правда, Нико-..? – Сигму бесцеремонно прервали. — ФЕ-ЕДЯ! – обращался к темноволосому Гоголь. – Знаешь, почему вчерашний вечер обязательно нужно будет вписать в историю? – Коля принял вид клоуна в цирке, который сам же и отвечает на свои шутки, разглядывая с улыбкой до ушей удивлённых зрителей. – Потому что в последний раз ты был настолько эмоциональным целых два года назад, в тот самый день, когда ты хотел убить человека кухонным ножом! Гоголь улыбался, говоря эти слова. Улыбался самой жуткой в мире улыбкой... Сигма выглядел так, будто сию минуту готов был упасть на землю и податься в истерику. — Что? – Дазай в удивлении переводил взгляд с Николая на Достоевского. – Фёдор? —... Скоро обед? Пойдём, а то снова опоздаем, – Фёдор не хотел ничего говорить на этот счёт – было ясно. Его фиолетовые глаза на данный момент смотрели на мир ещё более бесстрастно, чем обычно – они стали стеклянными, как будто кукольными. «Что происходит? Он хотел кого-то убить? Кого? Что за хрень... – думал Осаму, следуя за уходящим прочь Достоевским. – Они все знают явно больше, чем я». До обеда оставалось как минимум два часа...

***

— Ой, простите, – извинился Фёдор перед человеком, с которым столкнулся по пути к корзинке с хлебом в столовой. Человек выронил сумку, из которой... вывалились контейнеры с едой? что? — Н-ничего страшного... – заверил незнакомец, нервно поднимая с пола (благо нераскрывшиеся) контейнеры, в которых, при ближайшем рассмотрении, были несколько видов салатов, отворная курица и хлеб. Теперь вопрос: зачем этому человеку красть еду из столовой?.. — Эдгар!~ Ты чего там застрял? Идём скорее, нам надо найти Дазая! – обратился к незнакомцу ещё один незнакомец. Он был небольшого роста, одет в широкие коричневые штаны, белую футболку навыпуск и толстовку под цвет штанов, что была надета лишь капюшоном на голову и висела позади, аки супергеройский плащ. Из кармашка на футболке высовывались очки в изящной оправе. Глаза были закрыты, будто их обладателю было очень-очень скучно видеть посторонний мир и повседневную жизнь. Тёмные волосы паренька, выглядящего лет на четырнадцать-пятнадцать, были совершенно в беспорядке и неаккуратно обрамляли симпатичную мордашку. — Д-Да, я иду! – ответил "Эдгар", уже собравший контейнеры в сумку и надевший её на плечо. Он значительно отличался в росте от своего знакомого – был примерно таким же, как Дазай, то есть в метр восемьдесят. Одет достаточно тепло для нынешних тридцати четырёх градусов – на белую водолазку, заправленную в тёмные брюки, надета полузастëгнутая зелёная рубашка, а сверху ещё и какая-то чёрная накидка или мантия, в которую парень постоянно кутался, как будто ему было холодно. На шее красиво завязан белый платочек. Тёмные кудрявые волосы ниспадали на лицо, полностью закрывая глаза. В его поведении и разговоре читалась неуверенность. Возможно, вселяемая большим скоплением людей вокруг. — Вы ищете Осаму Дазая? – задал вопрос Достоевский, заинтересованный услышанным знакомым именем, следуя куда-то вместе со странной парочкой. И чего им от него нужно?.. — Да, а вы его знаете? – спросил паренёк с накинутой на голову толстовкой. — Так вышло, – вежливо ответил Фёдор и указал пальцем на дальний столик у стены. – Там тот, кого вы ищете. Лавируя между столами, стульям и людьми, проходившими мимо, и пытаясь ничего и никого не сбить, троица наконец-таки добралась до нужного места. — ДАЗАЙ! КАК ДАВНО НЕ ВИДЕЛИСЬ! СКОЛЬКО УЖЕ ЛЕТ-ТО ПРОШЛО! – воскликнул невысокой юноша. — КАКАЯ ВСТРЕЧА! РАМПО, РАД ТЕБЯ ВИДЕТЬ! – Осаму реально был рад. — Как поживаешь? Как тут, в России? Не холодно? А медведей видел? А снега зимой очень много? – А ещё Рампо задавал очень много вопросов. — Поживаю отлично! Иногда тут холодно бывает так, что аж не спасают батареи и плед! А снега так много, что в сугробах можно утопиться! – весело общался со своим другом Дазай. – А медведей мы каждый день в своей комнате видим, да, Фёдор? Фёдор на это только фыркнул. — Что, серьёзно? Прямо в комнате?! – парня это обстоятельство так заинтересовало, что он аж открыл наконец свои яркие зелёные глаза. — Ага! Представляешь – на картине Шишкина! – говорил шатен, гаденько посмеиваясь над шуткой и её эффектом. — Ха-ха! А ты всё не меняешься, Дазай! – рассмеялся его оппонент. – Кстати, – сказал он, чуть умерив весёлость, – ведь мы не представились! — И правда! – Осаму глянул на неловко стоящего рядом со столиком парня, теребившего чёрную мантию. – Ты, я смею предположить, тот самый По-кун? — Да! Знакомьтесь, это мой интернет-парень, Эдгар Аллан По! – представил Рампо "того самого По-куна", который от всего происходящего готов был как минимум провалиться, куда-нибудь далеко и, желательно, на очень долго. – А потому, что мы оба знали русский, решили устроить первую встречу вживую именно здесь! А это, Эдгар, – он обратился к своему парню, представляя Осаму, – как ты уже давно понял, тот самый Дазай, мой бывший одноклассник! «Они бывшие одноклассники. Значит, этому парню примерно столько же, сколько Осаму? Семнадцать лет, а не четырнадцать? Что ж, внешность обманчива». — Хех, да-да, это я, единственный и неповторимый! – сам счёл нужным представиться шатен, строя из себя королеву драматического театра. – А это мой дорогой друг – Эдогава Рампо! Я тебе о нём, помнится, рассказывал, – представил Дазай дорогого друга, обращаясь к Достоевскому. – А это собственной персоной – Фёдор Достоевский! – Осаму представил и его. — Надо же, как интересно! Вы пара? – невинно задал вопрос в лоб Эдогава, поедающий откуда-то взявшийся леденец. Ответом послужили совершенно разные фразы, сказанные одновременно – «Нет, мы друзья» от Феди и «Да, мы пара» от Дазая. — А-а, понятно, – протянул Рампо. Эдгар, в отличие от него, выглядел так, будто понял только то, что нихуя не понял. – К слову, – обратился он к шатену, – я и не думал, что ты снова сможешь кого-то полюбить, – небольшая пауза. Все понимали, что в эту самую паузу должно звучать продолжение – «и дожить до этого дня». – В общем, я рад, что с тобой всё норм! – заключил весело паренёк. — Может, я нарушаю ваш разговор, но мне действительно интересно знать, как вы узнали, что Осаму здесь? – спросил Достоевский, попивая охлаждëнный чёрный чай. — Оу,~ а он разрешил звать себя по имени? Да вы точно пара! – воскликнул Эдогава, а потом резко переменил тему, отвечая на вопрос: – Вообще, мы и не планировали встречать тут Дазая (само получилось!). Но раз уж он и мы здесь, то неплохо было бы встретиться, верно? Хех, а узнали мы про тебя, друг, совершенно случайно – идём, значит, по дорожке, слышим, как кто-то говорит: «Думаю, что этот Дазай танцевал со своей тульпой...» – я аж спотыкаюсь на ровном месте. А серьёзно, много ли в России людей с такой фамилией? Вот мы и решили подойти к этим ребятам. Оказалось, что они ваши одноклассники, и что у них есть даже фото с тобой и призраком! А ещё они на полном серьёзе хотят это фото отдать в печать и проявить – авось найдут доказательства существования сверхъестественного. — Ха, а наши одноклассники уже нашли новый способ заработать... – пробормотал с усмешкой Осаму. — Эдгар, а что это за контейнеры с едой были у тебя в сумке? – задал вопрос Достоевский, слишком резко меняя русло в разговоре. — Э-это... – По, явно смирившись с тем, что на него наконец никто не обращает внимания, немного прифигел от такого неожиданного адресования. — Ты уж прости его, По-кун! – ещё более неожиданно встрял в разговор Дазай. – Федя всегда такой! Что не вопрос, то в самое кокоро! — Сейчас в самое твоё кокоро воткнëтся ножка от стула, – безэмоционально пригрозил Достоевский, допивая чай. — Вот видите! Даже угрозы... АЙ! – Осаму прилетел подзатыльник (спасибо хоть не стул). «Химики, что за химию вы между собой химичите?» – смеясь спрашивал Эдогава самого себя, глядя на тëрки этого дуэта. — Так вот! Почему же Эдгар стащил еду? – возобновил тему Рампо. – А всё просто – это еда для енота! — Енота? А откуда? В санатории разве можно с животными? – говорил удивлённо Дазай. — В том-то и дело, что нельзя... Но, когда мы утром гуляли по городу и случайно наткнулись на чёрный рынок... В общем, Эдгар хотел спасти хотя бы кого-то из этого кошмара. Так и получилось, что теперь мы секретно содержим в комнате енота, – подытожил зеленоглазый рассказчик. — Хо-хо... вот это да, хотелось бы мне взглянуть на вашего зверя! – сказал заинтересованно Осаму. – А кстати, как насчёт снова встретиться? Может, погулять всем вместе? — Есть идея лучше! – Рампо заговорщицки подмигнул.