В июле солнце ликует

/Настоящее время/ — Федя, подъём!~ Если будешь просто так валяться на кровати, то опоздаешь на завтрак, а опаздывать нельзя, ведь сегодня экскурсия! В это утро Дазаю не пришлось использовать зубную пасту в качестве будильника: его сожитель проснулся явно раньше, чем он, и просто вдуплял в потолок. — Эй! Я ж вижу, что ты не спишь! — Отстань, пожалуйста, – Достоевский оторвался от созерцания потолка и отвернулся в противоположную от надоедливого Осаму сторону, накрывшись с головой одеялом. — Вау! Ты меня даже не послал куда подальше – прогресс! Такому вежливому «отъебитесь и идите на хер» шатен не очень-то хотел следовать. А потому, без предупреждений, решился испробовать то, чем часто грозятся мамы по утрам, чтобы разбудить ихних непослушных сонливых чад – вылить на них целый стакан холодной воды. И плевать, что его потом за это, вероятно, прибьют. — Блять! Сука, Дазай, какого хрена? – Фёдор резко поднял голову и сел на кровати. С его чёрных и растрёпанных ото сна волос стекали капли воды. – Ну и что ты творишь? Вся подушка и край одеяла насквозь промокли. — Зато ты теперь не ляжешь обратно в кроватку! – Осаму издевается. Весело ему, козлина этакая. Фёдору ничего не оставалось, как последовать в ванную, матерясь всем возможным матом. Через некоторое время шатен уловил из ванной очень странный резкий звук, как будто что-то упало. — Федя, ты что-то уронил? – спросил он. Ответа не последовало. Дазай подошёл к двери. По ту её сторону было абсолютно тихо. Это настораживало. Парень постучал. Ничего. — Федя, я к тебе зайду, ты не против? – в своей обычной шуточной манере сказал Осаму, скрывая беспокойство. Его очередной вопрос не удостоен ответа. Шатен не стал больше ждать и резко распахнул дверь (она благо не была заперта). В пространстве совсем не большого помещения, распластавшись на полу в неестественной позе, лежал Достоевский. Красивые его глаза были закрыты. Лицо неимоверно бледно. Тёмные волосы в беспорядке его закрывали. Но зияющую кровавую рану на лбу они закрыть не смогли. — ФЕДЯ! – Дазай бросился к нему.

***

--Переписка-- Группа: «Наркоторговцы из 11Б» /20.07.22/ М. Ломоносов: (14:29) В общем, Дазай, мы решили, что вам там, в санатории, совсем может быть скучно, поэтому все великодушно приняли решение хотя бы посылать вам фотки красивых мест из Судака. блок: (14:30) Не обольщайтесь;) Мсье Михайло говорит так только затем, чтобы вам ещё завиднее было от того, что вы не смогли поехать в Судак. Гоголь-моголь: (14:30) ПЗХВЗРЩЗУХЦЖПЛДВДАЛДВДЫ «мсье Михайло» ПВХЗАЗУЗДАЖЖВЗЦВЗДА М. Ломоносов: (14:30) ... И с каких это я пор «мсье Михайло», mon cher Александр Александрович? Горький не горький: (14:31) -_- Серьёзно? Французский? По всей видимости, кое-кто основательно так вдарился головой в 19 век. Цветаева Маринка: (14:31) Чем же вам, gentil monsieur, не угодил французский и 19 век, позвольте же поинтересоваться?) Горький не горький: (14:31) Да вы сговорились...... ಥ_ಥ Сигма: (14:32) Кажется, вы совсем немножко отступили от темы разговора. /пользователь отправил(-а) 1 фото/ Это Кипарисовая аллея. По правде, мы успели походить только по ней и набережной. После обеда собираемся посетить дачу Функа и Генуэзскую крепость. 治 Дазай: (14:32) Весьма благодарен, спасибо:) Сигма: (14:33) А как там Фёдор? Ему лучше?.. 治 Дазай: (14:33) Насчёт "лучше" не знаю, но "не хуже" точно :_> Гоголь-моголь: (14:33) Тогда передавай ему привет, как станет лучше! 治 Дазай: (14:33) Обязательно)

***

ЕСЕНИН228: (14:45) ПХАХАХХАХАХАХАХАЭАЭАЭЭААЭЭААЭ СЛУШАЙТЕ ШУТКУ: Мы, находясь в Судаке, едим судак. Mr. Маяк: (14:45) А это должно быть смешно?.. Гоголь-моголь: (14:45) ХЫХЫХЫХЫХЭЫЭЫЭЫ ПРОДОЛЖЕНИЕ ШУТКИ: Какая гадость этот ваш заливной судак. Lermontov: (14:46) Как иронично... Побойтесь Блока: (14:46) Как судьбоносно... М. Ломоносов: (14:47) Боюсь спросить... Саша, а что с твоим никнеймом? Побойтесь Блока: (14:47) . _ . Старый ник надоел? М. Ломоносов: (14:47) Кхм. Ладно. Понял.

***

—... И тогда дочка царя бросилась прямо на морские скалы в воду со своей башни. С тех пор и носит название эта башня – Девичья, в память о разбившейся от горя влюблённой девушке. Генуэзская крепость... прекрасное место с отнюдь не прекрасной историей. Ну а, собственно, какая ещё может быть история у древней неприступной цитадели? Сейчас от каменных возвышений, вселяющих страх любым врагам, остались те же возвышения, правда, чуть побитые временем, но уже вселяющие не страх, а только восхищение и благоговение перед вековым памятником войны. Экскурсовод, ведущий группу одноклассников с классной руководительницей, закончил рассказ легенды о Дозорной – или Девичьей – башне. Николай Гоголь восседал на каком-то камешке значительных размеров (по всей видимости, отвалившемся от самой крепости) и, с крайне скучающим видом, смотрел прямо вдаль, на ту самую башню, что удобно расположилась на вершине конусообразной горы, прямо над крутым склоном, и к которой, собственно, вела вся эта каменная баррикада. Его окликнул чей-то тихий нежный голос. — Коля... что думаешь об-?.. — Об этой легенде? – перебил Коля, в мгновение ока преобразившись из скучающего в возбуждённо-радостного и разговорчивого. – Она просто замечательная! Дочь царя полюбила простого пастуха, но влюблённым счастье не сулило, от слова совсем. Ведь Злюка-царь-его-царейшество хотел, чтобы молодая красавица выгодно вышла замуж, а потому устроил всякие ловушки-закорюки-обманюки и, естественно, кончилось это плохо. В главном случае для самого царя, ибо дочь его решила суициднуться в море, когда узнала, что её любимого пастушкá в тихушку прихлопнули. Царь оказался полным лохом – ни дочери, ни, вероятно, доверия общественности. — Э-э, я не о том... – Сигма слегка удивлённо слушал то, о чëм неустанно тараторил Гоголь. И, присев рядом с ним на камешек, озвучил свои мысли, что мучили его уже целый день: – Что ты думаешь о Фёдоре? — Ну, он мрачная зануда, а ещё-... — Не в том смысле, – остановил начинающееся разглагольствование парень и, глубоко вздохнув, продолжил: – Прости, что докапываюсь, но... вчера ты вновь упомянул в разговоре давно забытое неприятное для вас с Фёдором обстоятельство. И... зачем ты так с ним? Почему вы не можете окончательно забить крест на том случае (да, я осознаю, что это далеко не так просто) и снова начать хорошо общаться между собой? Коля, ты ведь сыпешь соль на рану не только Достоевскому, но и себе тоже... — А я и не думал даже сыпать соль (вообще, нельзя рассыпать просто так эту белую вкусную специю!), ибо Досту, честно, было плевать на мою незамысловатую колкость, – отвечал с улыбкой до ушей Николай. — Но... – Сыромятников не понимал этого. «Ясно же, как день, что Федю это задело...» — Сигма, эта сухая каменистая душа не заслуживает того, чтобы о её чувствах беспокоились, – нарочито громко и весело воскликнул Гоголь, вставая и размахивая руками, ловя порывы подувшего свежего ветра. – Пойдём-ка отсюда, а то наши уже далеко уволоклись. Отстанем ещё, потом не найдут, – сказал он с таким видом, будто ему действительно было дело до остальной группы, и что его очень беспокоила вероятность затеряться (что, конечно, абсолютная неправда). — Постой, – Сергей схватил блондина за рукав свободной белой рубашки, удерживая того на месте, – пожалуйста, ответь на вопрос. Гоголь повернул голову, встретившись своим единственным глазом, пересечённым шрамом, цвет которого так похож на холодный кристалл, с решительным, горящим взором напротив. — Я больше люблю отвечать на свои собственные вопросы, но так уж и быть, так уж и быть, – задорно говорил Николай, поднимая руки в примирительном жесте. – Я упомянул это событие в нашей жизни не просто так, да. Но не затем, чтобы в очередной раз свести счёты острой шуткой. Ведь Дост и так вспоминает это происшествие каждый божий раз, как видит меня, – парень многозначительно замолчал. – Ну не прекрасно ли это? Мне буквально не надо даже ничегошеньки делать, чтобы наш дружок снова вспомнил всё это! Достаточно лишь почаще маячить перед глазами! Сигма и не заметил, как Гоголь перехватил его руки и закружился с ним вместе в каком-то странном быстром танце... на краю каменной баррикады, массивная стена которой полностью отсутствовала (благо её заменяло небольшое ограждение). — Но если на Фёдора твои слова всё равно не действуют, то тогда зачем..? – задал вопрос Сыромятников, пытаясь не споткнуться об валяющиеся всюду камни. — Ха-ха! Мне просто жутко захотелось сказать тем самым его дорогому Дазаю, что наш Федя далеко не святой! – легко возвестил Николай, мешая звонкий смех со словами. — Это... немного жестоко, – вынес вердикт Сигма. – Возможно ли, что после этой правды их и так хрупкие отношения могут пострадать? — Может да, а может и нет, кто знает? — Но зачем же тебе это?.. — Чисто просто так. Гоголь посчитал, что окончить танец будет эффектно только крутым наклоном его партнёра на чёрный "заборчик", прямехонько над высоким обрывом. Партнёр же этого немножко не оценил. — Но зачем же, Сигма, мы тратим такой чудесный день на бессмысленные разговоры? – сказал Николай, целуя того в лобик.

***

--Переписка-- Группа: «Наркоторговцы из 11Б» Сигма: (17:56) Итак, вот фото Генуэзской крепости: /пользователь отправил(-а) 1 фото/ На даче Функа мы тоже уже были – это музей исторический – не думаю, что вам будет интересно знать все подробности. ЕСЕНИН228: (17:56) А почему же не интересно? /пользователь отправил(-а) 1 фото/ ОЧЕНЬ ДАЖЕ интересно :>>>>> Побойтесь Блока: (17:57) Серьёзно? -_- А что-нибудь КРОМЕ выпивки вас вообще интересует???? М. Ломоносов: (17:57) Ой, да не будь занудой! ;> Они ведь просто страдают от того, что сегодня им не удастся повыпивать, ибо завтра тоже намечается экскурсия. Горький не горький: (17:57) А кто-нибудь знает, успеем ли мы приехать в санаторий до того, как начнётся ужин? А то, как бы сказать, заливной судак был реально не очень :_( Lermontov: (17:57) Хыхыхых, а вот не надо было вместе с Гоголем и Есениным заказывать всякие заливные судаки ради прикола (:

***

— Легенда тридцать восьмая: Кто не знает, что такое безнадёжная любовь? Это грусть и тоска по любимой, меланхолия и сумасшествие. Это – карасевда. Попал в тюрьму несчастный Мустафа Чалаш. Молит он... — Если честно, то ты порядком заебал трындеть мне на ухо легенды. — О, Федя!~ Ты наконец-то проснулся! Дазай действительно был рад пробуждению Достоевского. — Который сейчас час? — Вообще-то, обычные люди в таких случаях первым делом спрашивают что-то типа: «Где я? Кто я? Что со мной?» и т.д... – глубокие карие глаза встретились с серьёзными фиолетовыми. – Без пятнадцати восемь. Вечера, конечно. — Значит, экскурсию я пропустил. Какая жалость, – совершенно безэмоционально сказал Фёдор. — Хах. Вот скажи, ты ведь специально всё это устроил, чтобы не идти на экскурсию, да? – усмехнулся Осаму. — Конечно нет. О чём ты? – наигранно непонимающе улыбнулся Фёдор. — Ну да, ну да. Знаешь, слишком очевидно наглотаться ровно столько таблеток аспирина, чтобы получить небольшую интоксикацию, потерять сознание, грохнуться, расшибив себе лоб, и таким образом вывести себя из строя на целый день, – Дазай замолчал и недовольно продолжил: – И зачем действовать так радикально? Если так не хочется ехать, то мог бы придумать какую-нибудь изощрённую ложь. Я знаю, ты вполне способен на это. — Не поверишь, я хотел пополнить ряды самоубийц, – с улыбкой, явно не внушающей доверия, проговорил Достоевский. — Ладно, беру свои слова назад. Врать ты не умеешь... Повисло молчание. Но далеко не напряжённое, какое бывает тогда, когда абсолютно нечего сказать. Наоборот, сказать хотелось много. Многое спросить, узнать... — Кстати, ты мне объяснишь, почему ты восседаешь на моей кровати, а я лежу на твоей? – нарушил тишину Фёдор. Дазай, выведенный из глубокой задумчивости неожиданным вопросом, отчего-то сразу нашёлся как следует пошутить: — Да вот думал: когда ещё будет такой шанс затащить тебя-... — Заткнись и не греши. С балкона, через открытую дверь, в комнату проникает чуть холодный ветерок. — Сделай доброе дело – поставь чайник, – сказал ровно Достоевский, немного приподнимаясь на кровати. — Чая нет и... ФЕДЯ, ТОЛЬКО ПОПРОБУЙ ВСТАТЬ С КРОВАТИ! СНОВА ГРОХНЕШЬСЯ В ОБМОРОК, И ПРИДЁТСЯ ВЫЗЫВАТЬ СКОРУЮ! – восклицал Осаму, вскакивая и забрасывая куда-то далеко сборник легенд Крыма в ветхом переплёте, с которого он и читал весь день легенды. — Во-первых, – Фёдор, отталкивая от себя руки шатена, что пытается его удержать, всё же встаёт с кровати, – я не так плохо себя чувствую, чтобы терять сознание. Во-вторых, будешь орать – и голова разболится не только у меня. И в-третьих, чай есть – посмотри в дорожной сумке. Сказал и медленным шагом направился на балкон, оставляя огорошенного Дазая наедине с чайником. «Говоришь, почему я выбрал именно этот способ не ехать на экскурсию? – рассуждал про себя Достоевский, удобно усаживаясь на белом пластиковом стуле и глядя в безграничную даль вечернего тёмного пейзажа. – Я сам не знаю точного ответа. Но мне определённо льстило то, как ты хоть немного обо мне беспокоишься. Спасибо, что ли... за то, что позволяешь мне обманываться и думать о том, как я тебе небезразличен, – фиолетовые глаза потеряли фокус, превратившись в грустно-стеклянные. – Почему ты так поступаешь? Почему ты такой эгоист?.. Нет... скорее, эгоистом являюсь я. Но всё же... если бы ты окончательно выбрал свой путь – любить ли того, кто мёртв, или того, кто ещё жив – то было бы всё намного проще и, может быть, не так больно. Я даже был бы рад потерять абсолютно всю надежду, скажи ты «выбираю Смерть». Но оставаться на вечном перепутье – невыносимо. Да что и говорить... я даже, блять, не уверен, что ты полюбишь меня! Было бы много лучше, если бы ты оставил меня. И зачем только ты появился в моей жизни...» — Eight o'clock Tea, господин Достоевский! – появился Осаму на балконе с двумя узорчатыми кружками чая. — Благодарю вас, мсье Дазай, – сказал Фёдор, принимая кружку и делая небольшой глоточек чая. Какое-то время они сидели тихо, наслаждаясь молчанием. Внизу, под балконами, слышны негромкие голоса людей, возвращающихся с ужина в свои корпуса. Вдали плещутся о камни и гальку неспокойные волны. Морской воздух мешался с ароматом цветов и чая. — Кто мы друг другу? – неожиданно спросил Достоевский. — Неправильно. Ты хотел сказать: «Выбери уже кого-нибудь, долбоёб, и не мучай меня!», – отвечал ему Осаму. – Но, знаешь, – парень с громким стуком поставил кружку с недопитым чаем на стол, а сам поднялся, потягивая руки вверх, разминая, – я готов отпустить прошлое, если ты отпустишь своё настоящее. «Какие пафосные речи... И что это значит?» — Не так давно ты сказал мне, – продолжал Дазай, – что ты влюблён в Одиночество, а я в Смерть. Так вот, это правда. Грустная правда. Но что, если от неё отказаться? Как тебе идея начать всё с чистого листа (как бы это банально ни звучало)? — Допустим, – с маской безразличия говорил Фёдор. – Давай представим, что мы играем в шахматы? Где каждый ход – это новая строчка на нашем чистом листе. Ты играешь белыми. Начинай. Поразмыслив с минуту, Осаму вдруг весело хмыкнул и расплылся в загадочной улыбке. А потом быстрым шагом направился прочь с балкона. — И куда ты? – спросил недоумевающий Достоевский. — Просто не уходи с балкона, хорошо? – сказал шатен и, не дождавшись ответа, хлопнул входной дверью. «Что это, блять, значит?» Через некоторое время внизу, на улице, послышался знакомый голос. Фёдор пододвинул белый пластиковый стул, что неприятно скрипнул по полу, немного ближе к краю, чтобы было лучше видно из-за перил, что происходит. — КХЕ-КХЕМ! Но что за блеск я вижу на балконе? Там брезжит свет. Джульетта, ты как день! Стань у окна, убей луну соседством; Она и так от зависти больна, Что ты ее затмила белизною. «"Ромео и Джульетта"? Серьёзно?..» — Оставь служить богине чистоты. Плат девственницы жалок и невзрачен. Он не к лицу тебе. Сними его. «Пиздец. Ты вообще понимаешь, блять, что орëшь на всю улицу Шекспира?..» — О милая! О жизнь моя! О радость! Стоит, сама не зная, кто она. Губами шевелит, но слов не слышно. Пустое, существует взглядов речь! О, как я глуп! С ней говорят другие. «Вот дебил...» — Две самых ярких звездочки, спеша По делу с неба отлучиться, просят Ее глаза покамест посверкать.

***

— Мне иногда так хочется треснуть тебя по бошке, Дазай! Честное слово! – говорил рыженький паренёк, оказавшийся вдруг ни с того ни с сего рядом с читавшим наизусть романтическую трагедию Осаму. «Чуя, скажи... что я делаю?» — Надо полагать, пытаешься выиграть у Фёдора в шахматы? – саркастически фыркнул Накахара, складывая руки на груди. – Вот знаешь... сдаëтся мне, что Достоевскому такой ход не понравится. Ну типа... он явно не походит на тот тип людей, что будут рады услышать всякие серенады под балконами в их честь. «Ну... Ты прав, да... Хотя я считаю, что это довольно хороший ход», – отвечал мысленно Дазай, читая "Ромео и Джульетту". — Хах... Раз считаешь, то ладно, – Чуя на миг остановился, глядя своими прекрасными голубыми глазами в далёкие фиолетовые, на высоте в ровно два этажа над землёй, что немного ошарашенно уставились на человека рядом с ним. Накахару не видят, и это хорошо. Накахара всего лишь плод просто фантастического воображения Осаму. Тот его выдумал, потому что хотел. А эта выдумка хочет только, чтобы он был счастлив. Не с ним, ибо выдумка навсегда останется лишь выдумкой, а её всю жизнь любить нельзя. Во всяком случае, Чуя Накахара не позволит Дазаю убить свою жизнь на что-то уже несуществующее. Не позволит. Его Осаму должен быть счастливым. — Ах, если бы глаза ее на деле Переместились на небесный свод! При их сиянье птицы бы запели, Принявши ночь за солнечный восход, – продолжал восклицать шатен, с улыбкой наблюдая за человеком на втором этаже. И абсолютно всё равно, что некоторые дамы, случайно услышавшие сие известное всем произведение, повыходили на балконы и с умилением вздыхали, глядя на очаровательного молодого парня. Каждая уверена, что все эти красивые слова предназначались только ей и никому другому. Наивные... — Шекспир? Какая прелесть. Интересно, для кого же вы, чудеснейший, цитируете бессмертную классику? – перед Осаму вдруг проявилась, хрен знает откуда, та самая девушка, что пыталась с ним флиртовать в первый день его приезда. Эту сладкую, до тошноты, натянутую улыбку и помутнëнные выпитым алкоголем глаза он не забудет ещё очень-очень долго. И что она здесь делает? Зачем портить идеальный план? Надо её как-нибудь отсюда спровадить... – Вы ещё не забыли меня? — Никак нет, señorita! Такую чудесную rose не так легко забыть! – ответил Дазай, надевая свою самую-самую сладкую улыбочку. Как не посмотри, а обмен одинаково натянутыми лыбами прошёл просто идеально. Послать бы её щас на французском... — Раз уважаемый señor помнит меня, тогда, возможно, согласится этим вечером пожаловать ко мне на бокал прелестного красного вина? «Чëрт. Что у этой девушки в голове происходит?.. И зачем я только начал этот разговор? Послал бы её сразу. И проблем бы не было». — Осаму, ты, конечно, дебил, но последуй совету этой "сеньориты", – Чуя откровенно угорал над сложившейся ситуацией. – Она втюрилась в тебя по самое не хочу. Негоже кормить даму сладкими речами! Иди давай! Что плохого в том, чтобы халявно попить вино? «Чего? Ты сейчас серьёзно, Чуя? Если это шутка, то отнюдь не смешная». — Конечно, серьёзно. Или ты будешь пренебрегать моими советами? ИДИ, ТЕБЕ ГОВОРЯТ! – с проблескивающим гневом говорил Накахара. – Иди с этой дамой. «Но ведь... Фёдор...» – думал про себя Осаму и взглянул на балкон второго этажа. Достоевского там не было. Шатен резко повернулся к девушке, свирепо смотря прямо в подëрнутые алкогольной дымкой улыбающиеся глаза. — Вынужден вас оставить, señorita. Меня не интересуют дамы, – строго сказал он и быстрым уверенным шагом направился ко двери в первый корпус. Позади слышался звонкий весёлый смех. Смех, который мог слышать только он, Дазай. Смех его выдумки, раздающийся во всех тёмных закоулках мозга.

***

Дверь, отделяющая балкон и комнату, громко захлопнулась. В комнате уже не слышны никакие голоса с улицы. Вообще ничего не слышно. Гнетущая тишина. Это давило на психику. «Почему? Почему всё именно так? – Достоевский ходил по не такому уж и большом пространству помещения. Неровные шаги заплетались. Фиолетовые глаза сияли, как звёзды, отражая все немногочисленные источники света. Они были полны слëз горечи и негодования. – Осаму... ты не выглядел как человек, принявший вызов по приколу, или чтобы поглумиться в лишний раз над чужими чувствами. Ты действительно хотел, как и я, начать наши отношения с чистого листа. Тогда почему так поступаешь? Хренов садист... – думал Фёдор, утирая бегущие без конца слëзы тыльной стороной ладони. – Господи, да и я не лучше. Только отпетым мазохистам разрешено рыдать по отпетым садистам. Какое же противное это чувство... жалость к самому себе. Так нельзя жить, – он подошёл к тумбочке у своей кровати. Где-то должна быть начатая пачка аспирина...» Лекарству в зелёной упаковке... суждено сегодня стать орудием убийства. «Нет... Самоубийство – это плохо. Это грех. Но... Но ведь...» Достоевский раскрыл коробочку. Вместо пластинок с таблетками, там лежала только инструкция по применению. Точно ли это инструкция?.. Вытащив из упаковки клочок в несколько раз сложенной бумажки, парень понял, что это далеко не просто так. На бумаге было написано что-то синей ручкой. Письмо. „Dear Fyodor... Нет, не так. Слишком по-английски. Просто ФЕДЯ! В общем, если тебе довелось читать данное послание, то на это есть лишь две причины: 1). У тебя болит голова, поэтому ты пошёл за таблеткой. 2). Ты захотел пополнить ряды самоубийц. (В обоих случаях я тебе сожалею!) И В ОБОИХ СЛУЧАЯХ ГОВОРЮ "ПРОСТИ"! Потому что из-за меня, который так предусмотрительно избавился от всех таблеток, в первом случае тебе придётся идти к здешней медсестре (ох, и строгая женщина! Шутки не любит – сразу заткнëт какими-нибудь жутко полезными и такими же жутко горькими травами). А во втором... вероятно, виновен буду я. Не знаю как, но... это более чем вероятность. Так что говорю: мне жаль. Правда жаль. И это не пустые слова. Скорее всего, ты мне не поверишь, но всё, что я здесь пишу – чистая правда. Если вы, Фёдор М. Достоевский, всё ещё желаете совершить самоубийство, то настоятельная просьба найти Осаму Дазая и предложить ему двойной суицид. Он вам не откажет. :) С приветом, твой Осаму. P.S. ха! привет от Осаму с приветом!) P.P.S. ещё раз прости.“ Руки судорожно сжимали письмо. Слëзы катились по и так уже слишком мокрым щекам и падали на бумагу, превращая написанные синим слова в мутно-размытые. В бумагу аккуратно был вложен клевер. Тот самый, пятилистный, что нашёл Дазай на мысе Плака. «А знаешь, что обозначает пятилистный клевер? Обычный клевер в три листа – это надежда, вера и любовь. Четвёртый лист – удача. Ну а в пятом... заключён демон.» ... Совсем не далеко послышался знакомый голос, прерывая все мысли. — Стоит одна, прижав ладонь к щеке. О чем она задумалась украдкой? О, быть бы на ее руке перчаткой, Перчаткой на руке! Грустный голос. Осаму продолжил цитировать "Ромео и Джульетту" ровно с того момента, как его прервали? В общем, неважно. Потому что он вернулся. Сейчас он здесь. И обнимает его подрагивающие от рыданий плечи. Прижимает к себе и успокаивающе водит рукой по спине. — Прости, Федя, – говорит Дазай немного сдавленно, будто пытаясь удержать рвущиеся наружу слëзы. – Прости и... давай посмотрим фотографии из Судака, что сделали для нас наши одноклассники?