В июле солнце ликует

/Настоящее время/ «Слëзы – проявление слабости. Боже, как я мог опуститься до того, чтобы плакаться кому-то в чужое плечо?..» Фёдор восседал на балконе, в том самом пластиковом стуле, что при малейшем передвижении по полу невоносимо громко и раздражающе скрипел, будто мел по школьной доске. Брюнет одет в простую белую пижаму, на плечи накинуто лёгкое одеяло, что свисало до самого пола. Ноги он придвинул ближе к себе, поставив пятки на край белого стула, и обнимая колени бледными руками. В подобной сгорбившейся позе не очень-то удобно находиться долгое время. Но Достоевский находился в ней уже достаточно давно (если точнее, то всю ночь). Сейчас же было утро. Ещё нежаркое солнце светило как-то неуверенно и холодно. Прохладный воздух всё ещё сохранял влажность ночного дождя. Над морем завис сероватый туман, окутывая нежно голубоватую гладь воды. Утреннее спокойствие и тишину прерывали лишь крикливые чайки и щебет пробуждающихся птиц. «У меня, на самом деле, очень много вопросов к себе. Первый: почему я вообще влюбился в Осаму?» – рассуждал Фёдор, смотря пустым взглядом вдаль, где над морем возвышались причудливыми острыми фигурами скалы. Одна из летающих неподалёку чаек с громким криком, похожим на злой хохот, вдруг приземлилась на перила, нагло смотря своим маленьким глазом прямо на скрюченную фигурку Достоевского. Тот окинул её равнодушным взглядом. «Пиздец. Сегодня ещё экскурсия... – Фёдор погрузился в давние воспоминания о том дне, 21 июля 2019 года. Он помнил всё в мельчайших подробностях: зубцы скал; деревья; яркое палящее солнце; табличка с надписью "1234 метра над уровнем моря"; её слова о бесценности жизни, прекрасной любви; её заплаканные глаза; развевающееся платье в горошек; падающая вниз, вместе с ней, бежевая шляпка. – Я могу придумать вполне логичное оправдание не ехать на Ай-Петри. Сказать, что у меня всё ещё болит голова, и все поверят. Дазай же сказал, что изощрённая ложь – лучший вариант...» Дазай... «Я буквально бегу от своих воспоминаний. от себя бегу. Чëрт. как паршиво... Ничтожество... я хуже, чем ничтожество», – колючие, словно шипы розы, фразы отчаянно бились в голове Достоевского. Его руки непроизвольно зарылись в тёмные волосы, будто пытаясь остановить поток неугомонных мыслей. Чайка наконец слетела с перил, продолжая громко зло хохотать со своими сородичами. Чьи-то тёплые пальцы дотронулись до бледной руки, впутанной в растрёпанные волосы. — У тебя рука холодная, – послышался рядом голос Осаму. Фёдор перевёл на него пустой взгляд. Он не понимал, как этот человек ещё терпит его отвратительный характер. Дазаю явно стоило оттолкнуть его вчера от себя. Явно стоило не обращать внимания на его слëзы. Было бы лучше, скажи он Достоевскому что-нибудь обидное и обличающее, нежели позволять плакаться на своём плече. Так было бы проще... Вчера ночью Осаму обнимал его до тех пор, пока он полностью не успокоился. После же Фёдор, не объясняясь, ушёл на балкон, прихватив с собой одеяло, предпочтя провести всё это время в раздумьях. Шатен решил не следовать за ним и оставить в покое. — Я ваших рук рукой коснулся грубой. Чтоб смыть кощунство, я даю обет: К угоднице спаломничают губы И зацелуют святотатства след, – нараспев говорит Дазай, поднеся к губам холодную руку, целуя. Потом отходит и, потягиваясь, смотрит куда-то в бескрайнее море. – Хреново выглядишь. Нельзя же так и не спать, и не есть. Чего доброго, реально заболеешь, – причитал он, обращаясь к Достоевскому. – Кстати, уже придумал, как отвертеться от экскурсии? — Скажу, что ещё болею, – чуть хрипловатый голос из-за долгого молчания. — Замечательно. Значит, и я не поеду. Надо же кому-то за больным присматривать, – возвестил радостно шатен, сияя лукавой ухмылкой. Фёдор непонимающе глядел в карие глаза. — Нет, ты поедешь, – возразил он. — А почему я должен ехать?~ — Ты и так из-за меня вчерашнюю экскурсию пропустил. — И что?~ Брюнет отвёл взгляд на море. В фиолетовых глазах неожиданно заиграли искорки новой мысли и азарта. — Если придумаешь легенду, которая мне понравится, к тем скалам, то я поеду вместе с остальными на Ай-Петри, – сказал твёрдо Достоевский. — Хм! Отличная идея! – проворковал оживлëнно Осаму, вглядываясь в даль. – Видишь ту странную фигуру? – он указал пальцем на самую большую и будто бы горбатую скалу, возвышающуюся над синей морской гладью. – Это верблюд. А вон те три острых зубца, – снова указывающее движение, – три испуганные девушки. И ещё незаметный небольшой "камешек" – черепаха. Во всяком случае, так эти скалы зовутся в народе. Но я думаю, что упомянутые названия слишком прозаичны (поэтому-то никто ещё и не выдумал про них легенд!), так что... я назову их по-другому, – шатен показательно прокашлялся и продолжил: – Итак, верблюд будет горгульей, девушки – кованые пики, а черепаха – божья коровка. — Похоже, названия стали ещё прозаичнее, – съязвил Фёдор, усмехнувшись. — Эй! Ведь я ещё даже не начал рассказывать легенду! – сказал наигранно обиженный Дазай и с видом ведущего в театре, словно готовящегося оповестить о начале спектакля, торжественно приступил к повествованию: – Жила-была на свете одна загадочная горгулья. Целыми днями, неделями и летами она проводила, сидя на крыше вампирского готического замка, охраняя три огромных кованых пика, названия которых были: Ханзай, Батсу и Цуми. Что было замечательного в этих пиках – никто не понимал, кроме самой горгульи и господина вампира, чьë имя Кодоку, которому она служила верой и правдой. Господин Кодоку очень любил своего верного стража, а потому и доверил ей быть хранительницей священных Ханзая, Батсу и Цуми. Долгое-долгое время горгулья провела на крыше, с ответственностью и серьёзностью держа службу, всячески оберегая пики. Но в один прекрасный день всё изменилось: всегда-всегда холодная и безразличная ко всему, кроме пиков и Кодоку, горгулья вдруг полюбила часто прилетающую к ней божью коровку. Последней нравилось рассказывать истории об окружающих замок землях, людях, и вообще обо всём, о чём совершенно не знала горгулья, неслетающая с родной крыши уже очень много веков. Как-то раз снова появляется божья коровка и говорит: «Я чувствую свой близкий конец. Видно, недолго мне осталось коротать счастливые деньки вместе с тобой. Полетели же со мной, я покажу, как прекрасен мир! – говорила она горгулье. – Отрекись же от своей вечной службы! Оставь Ханзая, Батсу и Цуми! Забудь своего господина! В них нет счастья. Полетели вместе! Я хочу видеть тебя перед смертью счастливой! Если же не полетишь со мной, то я умру здесь, и ты будешь видеть, как умирает любимое тобою существо, несчастное от твоего несчастья». Горгулья колебалась. Она не хотела оставлять пики и забывать своего любимого господина, но и видеть, как умирает бедная божья коровка тоже. Тем временем вампир Кодоку, что случайно слышал весь этот разговор, принял решение сам, вместо стража, оставить её во что бы то ни стало на крыше замка. Но на мгновение он задумался о том, как быть с божьей коровкой. Усмехнувшись своей гениальной мысли, он в один миг превращает всех в камень. Камень не двинется с места и не умрёт. Он останется на месте и будет охранять его священных Ханзая, Батсу и Цуми. Он не уйдёт в мир иной и навсегда останется со своей любовью. Кодоку знал, что сделал правильный выбор, сохранив жизнь, верность и любовь, – Осаму закончил рассказ. На его устах цвела грустная улыбка, а в глазах плясали всезнающие огоньки. Достоевский ответил не сразу. Через время заговорил немного хриплым голосом: — Хорошо. Я поеду на Ай-Петри.

***

Экскурсия состояла из трёх пунктов: Ласточкино Гнездо, дворец графа Воронцова и вершина горы Ай-Петри. Быстренько просмотрев снаружи Место-Где-Снимали-"Десять-Негритят" (в сам замок не пустили), одиннадцатый "Б" прямиком направился в резиденцию Пипец-Известного-Графа. Насмотревшись вдоволь на то, как богато и красиво кто-то когда-то жил, и пару раз пошутив про графиню и её графины, "Б"-ешки отправились-таки посещать их главный гвоздь программы на сегодня – гору Святого Петра. — Федя, тут есть сувенирная лавка! Давай купим тех самых мраморных львов из Воронцовского дворца? Какого выбираешь – спящую няшку, просыпающуюся няшку или-таки проснувшуюся злюку? — Нахрен вообще тратить деньги на сувениры? Одиннадцатиклассники тем временем уже вовсю тусовались на станции Мисхор, ожидая, когда пройдёт вся очередь, и можно будет поехать на канатной дороге прямо на гору. Хотя Вера Степановна строго-настрого приказала им далеко не разбредаться, все всё равно рассредоточились по разным углам сего помещения. Дазай и Фёдор не исключение. — Но ведь надо же привезти что-то на память! – возразил шатен, с увлечением разглядывая в витрине всевозможные фигурки, уменьшенные копии знаменитых достопримечательностей, магнитики и тому подобную ересь. – Если не скажешь, какого выбрать льва, то возьму сразу троих. — Того, который спит, – ответил Достоевский немного раздражённо (кого же не взбесит огромная толпа шумных людей и не менее шумный и всегда позитивный Осаму, не отходящий от вас ни на шаг?) — Потому что он самый милый? — Нет. Потому что на нём единственном есть подпись скульптора. — Какой же ты чёрствый! – усмехается Дазай и покупает спящего мини-стража Воронцовского дворца.

***

— Ребята! Не толпимся и быстро заходим! Скоро поедем на Ай-Петри! – командовала классная руководительница, приглашая своих подопечных в только что подъехавшую жёлтую просторную кабинку, параллельно пытаясь их пересчитать. – Ну, вроде все в сборе, – сказала она. Двери закрылись. Кабинка полетела по канатной дороге. Голос диктора начал что-то рассказывать. Экскурсовод продолжал вещать всё, про дофига крутую гору. Остальные продолжали его не слушать и предпочитали глазеть на живописные виды вокруг. — Я слышал, на вершине будет довольно холодно. Не замёрзнешь в футболке? – спросил Осаму как бы невзначай, оглядывая Фёдора с ног до головы. Тот и правда одет был в фиолетовую длинную футболку, чёрные свободные штаны, белые кроссовки и белую панамку – подарок Дазая. — Если там будет холодно, то я даже рад. Жара уже задолбала, – безразлично отвечал Достоевский, держась за поручни и разглядывая виноградник, расположившийся прямо под канатной дорогой. — А ПРЕДСТАВЬТЕ, КАНАТ ВДРУГ ОБРЫВАЕТСЯ, И КАБИНКА ПАДАЕТ, – громкий звонкий голос прорезал радостную умиротворëнность небольшого помещения, словно убийца сонную артерию своей жертве. Все замолчали, крайне поражённые. А потом дружно и так же громко проорали в ответ: «НЕ МЕЛИ ЧУШЬ, ГОГОЛЬ!» ...Кабинка наконец начала останавливаться на противоположной станции.

***

— Пиздец тут дороги, – причитал Максим Горький уже на протяжении нескольких минут. — Дороги, которых нет? – снова и снова отвечал Александр Блок, иронизируя. — Ну а чего вы, собственно, хотели? – встрял в разговор Михаил Ломоносов. – Это, во-первых, лес, – он в очередной раз споткнулся о камень, недовольно шикнув и удерживаясь рукой за дерево со странным кривым стволом, – а в лесах обычно дорог нет. Во-вторых...– парню снова не повезло споткнуться, но так как в этот раз ни одного дерева крючковатого вида в пределах досягаемости не обнаружено и схватиться было решительно не за что, то пришлось падать ладонями на узенькую каменистую тропинку. — А во-вторых, – откуда-то выплывает Миша Лермонтов и решает продолжить недосказанное предложение одноклассника, попутно пытаясь помочь ему подняться с земли, – мы находимся на горном наклонëнном плато, и, естественно, здесь не будет дорог и тем более ровных. — Слушайте, а я вообще не вижу смысла в беспокойстве о проходимости данных весьма крутых троп! Ходите по деревьям! – говорил с невозмутимой весëлой лыбой Николай Гоголь, сидя на одном очень скрюченном стволе дерева, болтая ногами. Сигма стоял рядом и, по всей видимости, упрашивал его спуститься. — М-м... ещё лучше, – проворчал Блок, аккуратно ступая по камням. – Кстати, а где остальные? Есенина что-то не слышно... — САНАВАБИЧ!!! ГАД ЛАЙКС МИ!!! — ЕСЕНИН! ТЫ ДОСТАЛ ВКЛЮЧАТЬ ПЕСНИ НА ПОЛНУЮ ГРОМКОСТЬ!!! —... Помянëшь чёрта... – горестно вздыхал Лермонтов, наблюдая за отставшими одноклассниками – Сергеем и Мариной Цветаевой. — Ладно... Но где тогда Володя? И вообще, почему мы идём хрен знает куда без Верки? – продолжал допрашивать Саша Блок. — Сколько тебе говорить не называть так Веру Степановну, – строго отозвался Ломоносов. — А что, втюрился? – в привычной прямой и одновременно шуточной манере бросил Александр. — Нет. Это банальное уважение к старшим, – буркнул Михаил. – И хватает же у тебя совести... — Вы тут ещё перегрызитесь! – с упрëком выпалил Горький. – А Маяковский с нашей классной руководительницей предпочли остаться в кафе. И я их теперь очень даже понимаю. Это просто жесть какая-то! Все ноги можно вывернуть, пока дойдёшь до вершины. — ВЛАДИМИРСКИЙ ЦЕНТРАЛ ВЕТЕР СЕВЕРНЫЙ! — ЕСЕНИН, ЗАВАЛИСЬ УЖЕ! ...Тем временем чуть поодаль от основной массы народа шли Достоевский и Дазай. — Слушай, Осаму. Совсем не обязательно постоянно шляться около меня. Это раздражает, – говорил недовольно Фёдор, лёгкой поступью шагая по тропинке, выбирая места, чтобы не споткнуться. — Ну а вдруг ты упадëшь и снова размозжишь себе лоб? – сказал шатен, дотрагиваясь до пластыря, что частично прикрывала чёлка. Продолжил, самодовольно улыбаясь: – Кто ж тебя спасать-то будет, ежели не я? — Ты слишком высокого о себе мнения, знаешь ли, – заявил брюнет, отмахивая от себя руку Дазая, словно назойливую муху. – Прекрати воспринимать меня как какую-нибудь кисейную барышню, пожалуйста. — Как скажете! Слово барыни – закон! — Тебе щас за барыню оплеуха прилетит. — Ладно-ладно! – шатен поднял руки в сдающемся жесте, хотя чуть закрытые хитрые глаза говорили совсем обратное. – Вообще, – начал он, резко переменив шутливый тон, – я знаю, что ты не хотел сюда ехать из-за плохих воспоминаний. Достоевский споткнулся. Не сильно. Но всё равно слегка пошатнувшись в сторону. — Вот видишь! А я говорил, что ты рано или поздно упадëшь! – воскликнул Осаму, с радостной и отчего-то довольной улыбкой, удерживая Фёдора за талию чисто символически, ибо тот бы всё равно не свалился. Так что с виду похоже было почему-то на обычные объятия. Брюнет долго смотрел внимательным взглядом в карие глаза с непонятным азартным огонёчком напротив, при этом не изменяя непроницаемого выражения лица. Насмотревшись, освободился от руки, нежно его обнимающей, и отошёл, намереваясь идти дальше, как вдруг почувствовал на своём запястье чьи-то тёплые пальцы. Фёдор остановился, обернувшись, и снова встретился взглядом. — Такие красивые глаза... как жаль, что в них не светится счастье, – говорил Дазай ласково. – А клевер приносит счастье, – сказал он как бы между прочим. – Глаза цвета фиолетового клевера. Я хочу найти его и вплести в твои волосы, – парень ловко заправил за ухо Достоевского неаккуратно свисающие тому на лицо тёмные прядки. – Я пойду, а ты иди вместе с остальными на вершину. Но я вернусь, обещаю. И он ушёл, на прощание подарив воздушный поцелуй.

***

«В тот день мы с ней сидели на этом самом месте, – вспоминал Фёдор последние минуты жизни своей матери, на данный момент так же смотря вниз, на далёкие склоны горы и острые камни, равно как тогда. – Она плакала и говорила, что мой отец всё равно хороший человек, и что это совершенно нормально, если он её разлюбил. Я ничего не сказал ей, только слушал. Потом она встала, прошептав: "Пора идти". А затем... – брюнет поднялся и очутился стоящим на краю скалы, всё так же заворожëнно глядя на пейзаж внизу, такой головокружительный и прекрасный; раскинул в сторону руки, словно парящая в облаках птица, ловя сильные потоки ветра. – Она просто прыгнула, намереваясь разбиться о подножье гор, напоследок лишь улыбнувшись. Я не смог её остановить. Не смог удержать... Да и сама она вряд ли бы захотела, чтобы я это сделал. Но от этого осознания не легче, даже наоборот...» Вокруг шумно, много людей, все они говорят, общаются между собой... но вот позади слышится знакомый голос, отчётливо и громко произносящий его имя... — Фёдор. Ты... – Дазай нервно выдохнул, пытаясь восстановить способность нормального размеренного дыхания и унять бешено бьющееся о рёбра сердце, готовое уже как минимум проделать в нём дыру и сбежать куда подальше от нерадивого хозяина. – Боже... Зачем стоять прямо на краю обрыва? А вдруг бы ты свалился? Там же дохрена метров... Ты думаешь вообще, чем такое обычно заканчивается? Ты мог бы умереть! Подуй ветер чуть сильнее и... Фёдор, просто вспомни, ты говорил мне это не раз! Самоубийство – самый ужасный грех! И ты всё равно... Блять. Ведь ты реально мог погибнуть. Осаму нависал над Достоевским, который, лëжа на траве, глядел на него пустыми глазами и с некой отстранённостью слушал его причитания. Мгновением ранее, шатен, выходя из леса и автоматически поднимаясь на самую вершину горного плато, с ужасом заметил, как Фёдор, широко раскинув в сторону руки, стоял прямо на краю пропасти. Да, может быть, другим было безразлично на это обстоятельство, ибо «бывает, чë. Чел просто острых ощущений ищет, вот и изображает птичку в одном шаге от смерти». Но Дазай был уверен, что это всё не случайно. Да и, собственно говоря, в памяти сразу всплыл вчерашний момент, когда его демон вполне серьёзно готов был покончить с собой. Дазай не на шутку испугался, что сейчас может произойти подобное. Он боялся, что не успеет спасти его... Но, в конце концов, успел добежать, беспрестанно спотыкаясь о камни и чуть не падая, но всё равно смог схватить Фёдора и оттащить как можно дальше от опасного края, в итоге, уложив того на землю и наваливаясь сверху, поставив руки по обе стороны. Так Осаму казалось безопаснее всего. Так он может его защитить. — Это всё, конечно, замечательно, но спешу тебя огорчить... – брюнет прервал разглагольствования Дазая и продолжил весьма флегматично: – Я не собирался помирать. В карих глазах на какой-то миг мелькнуло удивление. Впрочем, после шатен зажмурился, будто спасаясь от ярких солнечных лучей. Губы расползлись в искренней улыбке, выражающей облегчение. Но сам он не произнёс ни слова. — Ты слишком на себе зациклен, Дазай. Не каждому же быть, как тебе, суицидником, – говорил слегка даже самодовольно Достоевский. – Пресекая вопросы о том, что я мог свалиться вниз из-за сильного ветра... В лице Бога это было бы не самоубийство, а всего лишь несчастный случай, так что об этом я не беспокоюсь, ведь несчастный случай – это целиком и полностью воля Бога, а значит, если бы моя песенка была уже спета, то я бы уже был мёртв. По этой логике мне суждено ещё немного пожить. — Ну только ты можешь рассуждать на философские темы через минуту после подобных событий, – Осаму даже рассмеялся, правда, немного нервно, но всё так же искренне. – Я хотел бы задать несколько вопросов по поводу всего этого в целом, но понимаю, что ты скорее всего лишь промолчишь в ответ, – эти слова были сказаны серьёзно. Фёдор на это только мрачно прищурил глаза, превращая их в узкие щëлочки, тёмные от прикрывающих ресниц, и так похожие на фиолетовые лепестки фиалок. — Поэтому, – продолжал Дазай, – я не буду настаивать на объяснениях странного твоего поведения. Я уверен, что объяснения есть, и они не очень-то приятны. Так что прошу тебя рассказать мне обо всём тогда, когда ты захочешь со мной этим поделиться, – он на секунду замолчал, а потом весело и легко сказал: – Впрочем, я и сам догадываюсь в чëм тут дело! Но всё равно не буду настаивать на ответе, чтобы удостовериться в правильности моих догадок! – и добавил ещё более щеголевато: – Видишь, какой я хороший! — М-м. Понятно. А вставать ты с меня собираешься? – бросил Достоевский как можно более безразлично, сдерживая напрашивающуюся на уста улыбку от придурковатого поведения шатена. — А! Точно! Прости! – Осаму состроил виновато милую физиономию и наконец перестал нависать над Фёдором и сел рядышком на траву, поднимая руки, как сдающийся полиции что-либо натворивший хулиган. – Пойдём? – сказал он уже вставая и протягивая ладонь брюнету, помогая подняться. — А поцеловать? – послышались вдруг совсем не далеко одновременно говорившие голоса всех одноклассников, что прибыли с ними на вершину Ай-Петри. Аки заядлые шипперы, они расположились всего в нескольких метрах от парочки и уже некоторое время не отрывали от них увлечëнно горящего шипперского взгляда.

***

За окном газели, что увозит 11 "Б" обратно в санаторий, быстро проплывают красочные пейзажи виноградников, кипарисов и лавандовых полей. В самом салоне стояла донельзя убаюкивающая тишина и сонная атмосфера, разбавляемая лишь потоками свежего воздуха, проходящими через форточку на крыше, и спокойной размеренной музыкой, звучащей по радио. Многих уже давно унесло в царство Морфея, другие же ещё бдели развёртывающиеся за окном картины под классическую мелодию. Дазай наблюдал очередной виноградник, задумчиво перебирая в пальцами сорванный не так давно фиолетовый клевер, тогда как на его плече мирно посапывал Достоевский с просто так накинутой белой толстовкой – Осаму её взял на случай, если в горах вдруг станет холодно, а потом великодушно одолжил Фёдору, который не очень-то хотел её принимать, со словами: «Вручаю вам, о Всевышний Боже, этот скромный дар! Наденьте его, я почту за честь! Ведь подумайте, ветер здесь особенно холоден...» Шатен в этот момент размышлял о многом, его мысли были самыми разнообразными, но все они так или иначе кружились совсем рядом с его демоном, заставляя Осаму думать только о нём. «Где бы ты ни был, Чуя... Я хочу сказать тебе одну вещь... Мне кажется, я его по-настоящему полюбил...» – решительно думал Осаму, с ласковой улыбкой глядя на чёрную макушку, удобно расположившуюся на его плече, и аккуратно, чтобы не разбудить заснувшее чудо, заправил за ухо клевер, вплетая цветок между тёмными длинными прядями волос. ...Среди ровных бесчисленных рядов виноградника вальяжной походкой прогуливался шестнадцатилетний парень с ярко-рыжими волосами, с которыми беспрестанно играли тёплый ветер и жаркое крымское солнце. Он смотрел на всё удаляющуюся вдаль газель, махая рукой с зажатой в ней шляпой и ослепительно улыбаясь.