В июле солнце ликует

Утро двадцать второго июля у многих не задалось. У многих – имеются в виду одиннадцатиклассники из класса "Б". Объясняется это очень даже просто – некоторые крайне интеллектуальные личности настолько были подавлены осознанием о неизбежном конце своего отпуска, что с горя порешили устроить страстный кутëж в самых лучших его традициях, а именно с музыкой и, конечно, алкоголем. Правда, им пришлось получать тумаки от классной руководительницы и соседей-отдыхающих за слишком громкую музыку, гремящую буквально на всю округу. Трезво соображающие одноклассники справедливо предложили поменять название группы класса на «Алкоголики из 11Б», что они вскоре и сделали. Но головная боль на утро была не у всех одинаковой. У кого-то раскалывалась голова от ночного кутежа; у кого-то, чудом оставшегося трезвым, от громкой музыки, до сих пор звенящей в ушах... А у Достоевского была своя не менее хорошо справляющаяся со своей задачей головная боль по имени Осаму Дазай, который не преминул разбудить его в шесть утра, включив на полную громкость звук из мема про брутальных гробовщиков. Так себе просыпаться под раздражающе заводящую мелодию, от которой кажется, что вот-вот можно откинуться самому и лечь прямо в тот гроб, что так весело уносят "люди в чёрном". Фёдор несомненно поступил бы подобным образом, учитывая весьма ранний час и паршивое настроение, но у Осаму были другие планы. Он крайне бесцеремонно потащил брюнета на пляж чисто для того, чтобы насладиться прекрасной утренней прохладой, морским воздухом, лимонадом дюшес, прикупленным ещё вчера во время экскурсии, и радующим глаз пейзажем. Никого из людей по близости не было, а потому это создавало атмосферу полного уединения и спокойствия. Парни болтали на протяжении довольно быстро прошедшего часа о всякой безделице, сидя на камнях у причала, свесив ноги в воду, что приятно обдавала холодом кожу, и попивая лимонад из бутылочек объёмом в пол литра, беспрестанно чокаясь, изображая чопорных аристократов, попивающих шампанское в дорогом ресторане, и неустанно придумывая всё новые и новые нелепые тосты, что произносились с таким серьёзным лицом, что сразу пробивало на смех. Когда пришло время возвращаться в корпус, и дюшес уже давно благополучно был выпит, Дазай с очень весёлым и довольным видом повернулся к Фёдору и как бы между прочим легко сказал: «Ну как? Хорошее я свидание устроил?» Достоевский даже опешил от такого заявления. Свидание? Но удивления никак не показал и, вторя радостному тону Осаму, ответил так же легко и беззаботно: «Хорошее, да». На самом деле, Фёдор заметил некие перемены в Дазае. Если его поведение было таким же, как и всегда, слегка придурковатым, то его отношение к нему пусть и не значительно, но изменилось. Во всяком случае, так Достоевскому казалось. Или он просто хочет, чтобы так казалось. Завтрак прошёл как обычно. Трезвые как стеклышко одноклассники не забывали шутить и подкалывать тех, кто вместо утреннего приёма пищи предпочёл устроить массовый поход к медсестре за таблетками. Не забывали также попутно приправлять речь нелестными комментариями о погоде в их родном городе, что нисколько не изменялась с их отъезда, и температура воздуха до сих пор стабильно держалась 9-17 градусов тепла. Правда, по прогнозу, с завтрашнего дня отметка на градуснике должна подняться аж до 28. Но никто особо не верил в такие резкие перепады. И все уже морально готовились улететь из-под крымского жаркого солнца обратно в их холодный дом. Вскоре после завтрака Дазай сообщил Фёдору своё твёрдое намерение пойти на пляж и, разумеется, прихватить его с собой. Брюнет предполагал, что в последний полный день их пребывания на отдыхе шатен захочет ещё хоть разочек побывать на море, но он совсем не предполагал, что Осаму позовёт и всех остальных их общих знакомых...

***

— Хэй! Эдга-ар, оторвись ты уже от своих фанфиков! Ты ведь всё равно их никуда не выкладываешь, а времени и сил на них совершенно не щадишь! Понимаю, это твой смысл жизни, но и этому пределы есть, – говорил слегка капризно Рампо, удобно устроившись на шезлонге, и попивая молочно-шоколадный коктейль. — Я... Э... Это не фанфики ведь, – отвечал По, бесцеремонно выведенный из задумчивости. До этого момента он уже минут пятнадцать находился в некой прострации и умудрялся в это время среди шума на оживлённом пляже полностью сосредоточиться на создании его нового произведения, которое никогда и никуда абсолютно точно не будет выкладывать. И пишет он только для одного единственного человека... — Фанфики это, не отрицай, – отмахнулся Эдогава. – И я докажу, что прав. Первое: ты пишешь на телефоне или планшете, тогда как те детективы, с которыми ты отправляешься в издательство, печатаешь только на компьютере. Это объясняется чувством профессионализма. Когда ты пишешь фанфики, то чувство профессионализма немного притупляется, но обостряется более возвышенное чувство. Это значит, что фанфики тебе писать нравится больше, и поэтому ты предпочитаешь печатать их в телефоне, который всегда с собой и который можно достать и что-нибудь там записать в любое время. Второе: не пытайся отнекиваться тем, что это те же детективы – нисколько не поверю. В твоих фанфиках тщательно прописана не только детективная линия, но и романтическая, что очень заметно, – Рампо небрежно поправил съехавшую на бок шляпу и продолжил, как бы подводя итог и ставя точку: – А ещё ты даёшь почитать их исключительно мне. Аллан нервно хмыкнул, но через секунду сказал абсолютно спокойно и даже с лёгкой улыбкой: — И всё-то ты по полочкам расставишь... — А то! – с завидным самодовольством проворковал Эдогава и тут же заметил, как на его шляпу, так похожую на головной убор знаменитого сыщика, надетую лишь затем, чтобы не напекло, вдруг уселся енот, сонно сожмуря глазки и мило поведя носиком. – Приветик, Карл! — Карл! – снова засевший в телефон Эдгар (на этих словах его выронивший) спохватился и быстренько снял с головы своего парня енота, недовольно фыркнувшего, и аккуратно засунул животное обратно в рюкзак. – Пожалуйста, не вылезай отсюда. Ведь тебя может увидеть кто угодно. И у нас будут проблемы... – ласково объяснял По еноту. Хоть и говорил он тихо, но проходящая неподалёку пожилая дама, видимо, услышав, удивлённо округлила глаза и изогнула тонкие брови, по всей видимости, посчитав его как минимум шизофреником, болтающим о том о сëм с рюкзаком. — Скажи ведь, правда замечательный день? – спросил будничным тоном Рампо через некоторое время. – И друзья новые тоже замечательные, – отметил он, с интересом наблюдая своими сощуренными изумрудными глазами за резвящимися в воде, как дети малые, Николаем и Сыромятниковым. Первый, кажется, в шутку пытался утопить в море второго, но в то же время захватить в объятия и зацеловать. Со стороны всё это выглядело, мягко говоря, необычно. – Что ты о них думаешь, кстати? Гоголь-кун внушает мнение безграничного весельчака и клоуна, но, думается, при случае, он может такую драму забабахать, что и в Кабуки обзавидовались бы. Сигма-кун славный парень. Можно заставить его ходить за сладостями для меня – он не откажет, – зеленоглазый, продолжая попивать молочно-шоколадный коктейль, перевёл взгляд на парочку, восседающую у самого края галечного берега, методично обдаваемого лёгкими волнами. – Дост-кун и Дазай слишком странные, хотя бы потому, что уже несколько минут сряду обсуждают взаимодействие камней и воды. Правда, обсуждает Дазай (параллельно пытаясь всё это романтизировать), а Дост просто ищет стëклышки от бутылок, что за время пребывания в море сгладились и стали похожими на самоцветы. Весьма оригинально, не считаешь? – вновь обратясь к Аллану задал он вопрос. — Считаю точно так же, – быстрой скороговоркой проговорил тот, стараясь многофункционально не отвлекаться от телефона, следить за енотом в рюкзаке и внимать разговору с Эдогавой. – Кстати, мы вроде бы хотели предупредить их об-... — О том, что к ним, вполне вероятно, в скором времени заявятся люди из отряда специального назначения, так называемой элиты японской полиции, работающий на международном уровне? Нет, я не хочу портить последний день отдыха как им, так и нам. Скажем про "Ищеек" тогда, когда и собирались. Да и вообще, думаю, это не такая уж и большая проблема. Ничего не будет, если немного повременить с объяснением! – говорил беззаботно, с весёлыми нотками, Рампо. — Но ведь это очень важно... – начал было По, но, будто совсем не слушая, его прервали: — Эдгар,~ купи ещё один молочно-шоколадный коктейль и попроси, чтобы положили побольше шоколада! – сказал Эдогава с лукавой улыбкой, вертя пальцами трубочку от выпитого напитка.

***

Вдоволь повеселившись вшестером на пляже, компания разбрелась и снова встретилась уже на обеде, на котором не было ровным счётом ничего примечательного, кроме Гоголя, заявившего, что он теперь будет называть всех, кого только можно (и нельзя) на японский манер, прибавляя суффикс "-кун". Фёдор стоически выдержал целых двадцать минут почти беспрерывного "ДОСТ-КУН" и даже смог более-менее спокойно отведать чаю, подражая манерности и холодности заносчивых аристократов, упорно игнорируя все внешние раздражители, что казалось крайне смешным Осаму и Рампо. Сейчас же Достоевский и Дазай занимались тем, чем, по сути, должны были заняться ещё в первый день их приезда в новое место, а то есть осмотром достопримечательностей санатория. Они уже успели обойти кругом раза два третий корпус, посмотреть на Александро-Невскую церковь и склеп-усыпальницу Бороздиных и Гагариных, чуть не заблудиться в бесконечных соснах и кипарисах, побеситься на детской площадке (и плевать, что им по семнадцать). На данный момент парни возвращались в свой родной первый корпус, только что закончив играть в настольный теннис. Параллельно переговариваясь по видеосвязи с Накаджимой. — Ацуши-кун, ты что, правда провалил целых четыре экзамена? – воспрашал Осаму своим обычным несерьёзным тоном. — Правда! Сам не знаю, как так получилось... – говорил слегка смущённо беловолосый паренёк на экране смартфона, как видно, находящийся на улице и куда-то явно спешащий. Его необычного цвета глаза поминутно отрывались от созерцания экрана и оглядывались по сторонам, чтобы ненароком не потеряться или не угодить под машину. — Не знает он, конечно, – недовольно ворчали где-то за камерой со стороны Накаджимы. — Акутагава, хватит уже по каждому поводу возмущаться, – с раздражением в голосе пробормотал Ацуши, повернувшись в сторону и обращаясь к говорившему. — Тогда дай мне трубку, тигр! – выпалил Рюноскэ, совсем не обращая внимания на прохожих, что с недоумением на них, буквально дерущихся за телефон, пялятся. — Э-э... Дазай-сан, вы хотите поговорить с Акутагавой? – спросил беловолосый, как можно дальше отодвигая смартфон. — Не хочу! – весело пропел Осаму, услышав, как на другом конце провода снова пробурчали что-то очень злое и обиженное. — Ты и впрямь жестокий, – сказал Достоевский на русском, флегматично следя за разговором и шествуя чуть поодаль, чтобы не попадать в камеру. — Дазай-сан, – обратился вновь к нему Ацуши, – как перевести то, что сейчас говорил Дост-сан? — О-о, – протянул с довольной лыбой Осаму и повернул телефон так, чтобы было прекрасно видно не только его, но и своего спутника, – Дост-сан сейчас похвалил меня и сказал, что я самый хороший и самый лучший! — Да? Э... В смысле мне что-то подсказывает, что вы блефуете, Дазай-сан... – нервно улыбнулся Накаджима, смотря на крайне отстранённого от мира сего Фёдора, безэмоционально оглядывающего окрестности. — Не смей, тигр! Не смей наговаривать на Дазай-сана! – послышался гневный возглас Акутагавы, а затем стали видны и его руки, свирепо сжавшие горло беловолосого в явной попытке придушить. — А ты, я смотрю, отлично выполняешь моё поручение следить и оберегать Ацуши, да, братец Рю? – издевательским тоном заметил Осаму, саркастично ухмыляясь. После сих слов рука, сдавливающая чужую шею, молча убралась. Её обладатель, кажется, решил, что будет всего лучше уйти в закат на какое-то время и не выказывать никаких признаков своего существования. Фёдор, продолжая наблюдать за всем этим, только язвительно фыркнул и осуждающе воззрился на Дазая. Конечно, он понимал абсолютно каждое слово из их разговора и при желании мог бы и сам что-нибудь ответить на японском (а собственно, что в этом удивительного? Даже самый наиглупейший человек, живя практически год с таким настырным японцем, как Осаму, всего в несколько месяцев выучил бы совершенно незнакомый ему язык). — Дазай-сан, пожалуйста, скажите Акутагаве, что вы отменяете это ужасное поручение! – воскликнул в сердцах Накаджима. – Это уже становится невыносимым! Он будто бы следит за мной! Иду я в магазин, в школу, на прогулку,– неважно,– и он всегда откуда-то вдруг появится и будет меня сопровождать везде, где я нахожусь! Ну это просто кошмар! Такое ощущение, что даже дома он за мной следит. Я так с ума сойду... — Ой, смотрите, котик! – прервал шатен умоляющие разглагольствования своего кохая, которые вроде и не слушал совсем, и перевёл фронтальную камеру телефона на тыловую, где внезапно оказался небольшой белый лупоглазый кот с нелепо идущими поперёк туловища чёрными полосками. – Ацуши, он прямо-таки твоя копия! Ты же тот самый белый тигрёнок, что на школьном летнем фестивале в позапрошлом году, участвуя в конкурсе художеств, случайно опрокинул чёрную краску себе на волосы и проходил так целый день! — Бросьте, Дазай-сан, – Накаджима состроил крайне неловкую улыбку, что вышло очень мило. — Да ведь весело же было! – отметил Осаму, тихонечко посмеиваясь. – Опа! Да тут и не один котик! Ещё есть тёмненький с белым кончиком хвоста и лапок. И морда у него недовольная какая-то. Назову его братцем Рю! На этих словах только что названный кот как-то слегка заинтересованно глянул в сторону Дазая, а на противоположном конце трубки неожиданно показалась не менее заинтересованная физиономия Акутагавы, до селе не появлявшаяся в кадре. — Какой славный кот, прямо жалко называть его так, но ладно уж! – заинтересованное лицо Рюноскэ в миг исчезло с экрана, будто вспомнив о своём предназначении быть тише воды, ниже травы. – Фёдор, иди-ка сюда, посмотри на... ВАЙ, КАКАЯ ЖЕ МИЛОТА! – последняя фраза была сказана на русском. Осаму любил котиков. очень. И Достоевского он любил тоже. А когда увидел комбо из Фёдора, усевшегося на землю в позе лотоса с одним котом на коленях и другим на голове, так сразу его будто током прошибло, и захотелось прямо в сию секунду упасть ниц и поклоняться сей милой картине каждый божий день. — Э-э, так. До свидания, дорогие мои, не деритесь, не убивайтесь, в общем, покедова! – попрощался шатен как можно быстрее со своими кохаями, слушая недоумëнные восклицания в ответ. В конце концов, он никогда не умел нормально прощаться и сбрасывать звонки... Осознав, что слишком уж глупо и умилëнно улыбается, смотря на сие восьмое чудо света (как сам Дазай про себя и отметил), он решил всё же опомниться и не стоять красивым столбиком, аки ещё одно дополнение к посаженным неподалёку пальмам. Осаму, придя-таки в сознание и спустившись с небес на землю, в каком-то немом восторге и с заворожëнной искоркой в ярко-карих глазах, аккуратно, будто величайшее сокровище, взял на руки того котика, что невозмутимо вылизывал свою иссиня-черную, без единого белого пятнышка, шерстку на загривке, чинно и даже как-то элегантно восседая на чужой такой же чёрной макушке. — Очаровательные создания, правда? – сказал Дазай, восхищённо глядя в чуть прикрытые лукавые кошачьи глазки напротив. — Правда, – согласился Фёдор, ласково поглаживая вальяжно развалившегося кота, точный цвет которого определить было невозможно: он то ли бежевый с коричневатыми пятнами, то ли коричневый с бежеватыми. Животное обаятельно склонило хорошенькую мордочку и довольно мурчало, сонно щуря глаза. Оттого создавалось впечатление, будто он спит. ...Всего в нескольких метрах от них через узенькую дорожку пробежал быстрый огненно-рыжий котёнок и проворно юркнул в густые папоротники.

***

„Пусть думают о нас, что им угодно, мы просто потанцуем и уйдём...“ ©Уильям Шекспир.

Дело было глубоким вечером, на уже знакомой скамейке, окружённой густыми кипарисами, и стоящей близ площади у дворца Гагариной. Кругом гремела всевозможная музыка, светились разными цветами прожекторы, танцующая толпа людей подпевала, удачно перекрикивая сами песни. Никому и в голову не придёт резаться в дурака посреди атмосферы романтичных развлечений и праздной суеты. Но кому-то всë-таки пришло... — Трефовый валет! – сказал как-то особенно радостно Гоголь и выложил на скамейку из тёмного дерева свою карту. — Трефовая дама, – с извечным флегматичным спокойствием отбился Достоевский. — Хм-м... Ещё один валет! Пиковый, – продолжал наступление Николай с деланной задумчивостью. — Пиковая дама, – ухмыльнулся Фёдор. — Эх, бито! Избили какие-то женщины подрастающее поколение! – крайне удручëнно повернулся блондин к третьему игроку. – Дазай-кун, твой выход. — Червовая дама, – отозвался тот и с хищной улыбкой выложил карту. — Червовый туз, – вновь отбился брюнет, в точности копируя улыбку Осаму. — Гоголь? Есть у тебя тузы? – обыденно спросил шатен. — А даже если бы и были, я бы их не отдал! – оскалился Николай, хитро сощурившись. — Ясно. У Гоголя козырный бубновый туз, – обличающе говорил Фёдор, как будто даже в шутку, совершенно точно зная, что туз явно не у него. На что блондин только посмеялся излишне громко и совсем уж не естественно. Никто никогда не поймёт его странных эмоций. Тем временем Сигма, который от игры решил отказаться (ибо проиграл почти все карманные деньги Дазаю), ответственно выполняя роль дилера, убрал разыгранные карты в отбой. Следующий ход принадлежал Достоевскому. ...Заиграла новая песня. — Э-эй, Федя, – лукаво протянул Осаму с игривыми нотками, – а го танцевать? Ламбаду включили. — Настолько мелкие карты, что боишься проиграть? – говорил с чуть язвительной улыбкой брюнет, поднимаясь со скамейки. — Алë, человечки-чебуречки, не валите раньше времени из игры, она ж в самом разгаре, ну! – запротестовал Коля, наблюдая за уходящими в самое сердце толпы товарищами. – Чëрт их за ногу, да, Сигмушка? – Сигмушка, впрочем, держался нейтральной стороны, а потому и ответил лишь многозначительным молчанием.

***

— Разрешите ли вы, сударь, пригласить вас на танец? – с излишне вежливым тоном и крайне чопорным выражением лица сказал Дазай, играя, по всей видимости, в какой-нибудь девятнадцатый век со всеми тогдашними балами и высшим светом. Собственно, плохо играл, ибо его настоящее настроение хорошо передавалось в горящих азартом глазах и чуть подрагивающих уголках губ, силящимися не заулыбаться. — Ах, в самом деле, будто бы на вальс приглашаете. В ламбаде манеры не столь важны... – картинно закатил глаза Фёдор, но протянутую ему руку всё же принял. — Ну раз не столь важны, значит, можно и не церемониться, так? – на этих словах он крепко сплëл чужие пальцы со своими и резко притянул Фёдора к себе, положив вторую руку на тонкую талию, немного грубо сжимая. — Раз так, то конечно, – говорил нисколько не удивлённый бесцеремонным жестом Достоевский и с завидным изяществом положил левую руку на плечи шатену, с нежностью приобнимая. Вокруг суетились люди, пытаясь отыскать себе партнёра, ведь танцевать под эту песню без пары многие считали если не кощунством, то невообразимо скучным занятием. — А ты изменился, Осаму, – прокомментировал брюнет, ничуть не смущаясь быстрым движениям в такт музыке. — Да? С чего это? Вроде бы я ещё не менял свою офигительную причёску на ещё более офигительную, – отшутился тот в привычной своей манере, показательно мотнув головой, отчего его свисающая на переносицу кудрявая чёлка частично съехала на бок, непрактично закрывая глаз. — Я не про твои нечëсаные пакли, – быстро спустил с небес на землю зазнавшегося щёголя Фёдор, получив в ответ очень-преочень обиженное "эй!". — А про что тогда? – непонимающе вскинул брови Дазай. Впрочем, его выдавали хитренькие лисьи глаза. — Ты знаешь, – коротко ответил Достоевский. — Не имею ни малейшего понятия! – протянул шатен, опровергая свои же слова ещё более широкой улыбкой. Пусть их в этой обстановке совершенно точно никто не мог подслушать (всем просто-напросто не до них), но всё же это место, где приходилось говорить достаточно громко, чтобы перекричать музыку, не было идеальным для подобных разговоров. — Твоё ментальное состояние изменилось буквально недавно. К сожалению, не могу сказать, что поспособствовало изменению и что вообще изменилось, – с важным, даже официальным, видом сообщил Фёдор. Его тон ни в какую не хотел вписываться в развернувшуюся ситуацию с весьма откровенным танцем. — Но получается, что ты и не можешь сказать с уверенностью о том, изменилось ли во мне что-либо, если сам не знаешь, ведь так? – поймал на слове Осаму. Он явно не намерен рассказывать так просто о своём изменившемся состоянии. — Моя интуиция обычно не подводит. — Хм? И что же говорит тебе интуиция? – тут, при особо отрывистом па, видимо, слишком уж увлёкшись разговором, Дазай случайно наступил на носок чужого кроссовка. — Что ты мудак, и я зря в тебя влюбился, – мстительно отозвался Достоевский за испачканную белую обувь. — Прямо так и сказала?! – наигранно ужаснулся шатен. Можно было поставить на спор миллиард, что если руки у него не были бы заняты, он совершенно точно бы схватился за сердце и пошатнулся, как хваченный ударом, дабы разыграть драму на полную катушку. И закончить это неизменной улыбкой... — Так и сказала, – согласился Фёдор, в глазах которого уже не читалось и капли прежнего порыва мстительности. Осаму лишь усмехнулся, а затем сказал, будто ухватившись за угодную ему в разговоре тему: — Раньше ты боялся признавать тот факт, что любишь меня, а теперь спокойно шутишь на эту тему. Видишь, и ты изменился! — Все меняются рано или поздно, – произнёс Достоевский и спокойно, без лишних эмоций, продолжил: – Тем более я уже смирился с тем, что, по всей видимости, навсегда останусь во френдзоне. — А ты не забыл? Ту партию в шахматы? – со странно-нечитаемым выражением лица решил напомнить шатен то, как они таким образом пообещали друг другу сделать всё, чтобы быть вместе. — Не забыл. Потому и говорю так. Какая бы партия не разыгрывалась, в конце всё равно будут как победитель, так и проигравший. — Тогда устроим вечную игру? — Ничто не вечно. — Не будь таким пессимистом! — Я реалист. — Ты пессимистичный реалист. — Ты серьёзно задумываешься о терминологии? — Конечно. Мне же надо знать, каким личностям я оказался интересен. — Звучит странно. — Сотворение Вселенной тоже странно, но отчего-то оказалось в порядке вещей. — И то верно. Они просто танцевали, практически ничего и никого не замечая вокруг, погружённые в собственные мысли. — Кстати, ты так и не ответил, что в тебе изменилось, – вспомнил о начале разговора Фёдор. — Ха-ха, любишь же ты вопросы в лоб задавать... – негромко, почти слышно из-за громогласной музыки, рассмеялся Дазай. В этот момент, практически в самом конце песни, Осаму пришла в голову гениальная идея, как достойно окончить танец. Именно: вскинуть вверх крепко сцепленные в замок руки и заставить прокрутиться своего партнёра на все 360°. Так он, собственно, и сделал. Фёдор, видимо, совсем не ожидал подобного поворота событий, а потому, когда шатен мягко поймал его прижимающей к себе рукой за поясницу неприлично близко, даже искренне удивился. — Просто я тебя полюбил, – признался Дазай, который этого-то и ждал весь вечер. Выжидал идеальный момент, идеальные обстоятельства, чтобы вот так вот взять и признаться. Да, можно было бы сказать эти для многих непростые слова когда угодно, но Осаму был не таким. Он делает либо всё, либо ничего. Сейчас его намерения определённо подходят к первому варианту. Совершенно не задумываясь о том, что на них могут многие обратить внимание из-за уже оканчивающейся ламбады, Дазай стремительно приблизился к лицу своего партнёра, довольно про себя отмечая немного покрасневшие от его действий щёки, и затянул Достоевского в неторопливый нежный поцелуй. Последний слегка опешил вначале от такого неожиданного порыва, но потом и сам стал отвечать, блаженно прикрыв глаза... ...Не так далеко от импровизированного танцпола расположились подростки из 11 класса "Б" и, не отрываясь, следили за танцующими парами. — Миха, я выиграл, гони сотку! Они поцеловались! Я выиграл пари, Миша! Ты куда это сваливаешь, а? А ну вернись, давай сотку! – отрывисто кричал Александр Блок в догонку Ломоносову. — Не отдам! Это мои последние деньги! – восклицал тот, пытаясь убежать от Саши и благополучно скрыться в толпе народа. — Ах, как быстро растут дети! И как быстро влюбляются! – говорила чуть ли не со слезами на глазах Вера Степановна, с умилением глядя на стоящих в самом центре площади парней. Немного поодаль на скамейке восседала уже во всю рыдающая от этой картины Марина Цветаева. Всхлипнув, она вдруг повернулась к сидящему подле неё Сергею, который слушал всё это время что-то своё в наушниках, и со словами «Есенин, собака, иди сюда!» притянула его ближе и быстро поцеловала в губы. ...Уже завтра предстояла дорога домой.