В июле солнце ликует

Ведь благодарим же мы иных людей хоть за то, что они живут вместе с нами. Я благодарю вас за то, что вы мне встретились, за то, что целый век мой буду вас помнить! ©Ф.М. Достоевский, «Белые ночи».

День начался с просто невыносимо хмурого неба, сплошь покрытого бело-серыми облаками, чрез которые иногда просвечивало своей яркостью крымское солнце, обдавая наземных обитателей привычными тёплыми ласкающими лучами. Вкупе с испортившейся погодой и плохим настроением из-за совсем скорого отъезда в холодные родные края, "Б"-ешки одиннадцатого класса следовали на завтрак во дворцовую столовую, ставшую родней собственной кухни за эти пять дней пребывания в санатории, и переговаривались о всевозможной безделице. За небольшим круглым столиком посреди шумного помещения расположилась компания из четырёх человек. — А знаете, Дост-кун, Дазай, – говорил Рампо чуть внятно из-за того, что уплетал за обе щеки самодельный бутерброд, состоящий из разрезанной напополам булочки, даваемой всегда на завтрак, и принесённой с собой плитки белого шоколада, положенной между двух половинок, – мы к вам приедем, – тут он решил всё же запить своё великое кулинарное изделие зелёным чаем с просто неимоверным количеством добавленного в него сахара. – Вот вы уедете, а потом и мы отсюда уедем. В гости к вам заявимся! Правда ведь классно, Эдгар? – повернувшись, спросил он парня. Тот, впрочем, ответил лишь лёгким кивком, всё залипая в телефон и полностью игнорируя одинокую чашку уже остывшего кофе. — Замечательно! – Дазай искренне улыбнулся. Свою порцию омлета он давно уничтожил и сейчас просто сидел, свободно облокотившись на спинку стула, сцепив ладони в замок и положив за голову. — Милости просим, – говорил Достоевский, в приглашающем жесте склонив голову и отведя бледную руку с зажатой в ней кружкой чёрного чая куда-то в сторону, неизвестно точно в каком направлении, показывая тем самым, что не против увидеть на пороге собственной общаги друзей своего... парня. Побеседовав ещё в таком духе, друзья поспешно разошлись под предлогом скорого отъезда, ведь до прибывания их автобуса оставалось без малого полчаса. — Серьёзно? Дождь? – сказал слегка раздражённо Фёдор, только вышедший из здания, смотря ввысь, прямо на густо обволакиваемое серыми тучками небо, с которого падали крупные частые капли. — Да ещё какой! – подхватил Осаму. – Настоящий ливень! – он упëр руки по бокам, будто бы собираясь отругать погоду за подобную подлянку с её стороны, и заворожëнно глядел в стремительно набирающие ещё больше воды с каждой секундой лужи. — Что делать будем? – спросил брюнет, уже зная ответ. — Побежим, – озорно отозвался Дазай и внезапно схватился рукой за чужую кисть, таща за собой спотыкающегося от неожиданности Фёдора прямо под бешено капающий дождь. — Мы ведь всё равно промокнем до нитки, пока добежим до корпуса, – сказал Достоевский через некоторое время, немного запыхавшись от быстрого бега. — Поэтому мы зайдём в один из этих магазинчиков и потусуемся там! – говорил шатен с весёлыми нотками в голосе, завидев прямо по курсу те самые ларьки, что стояли друг за дружкой ровной линией на окраине дороги, ведущей вниз, к первому и второму корпусам. В одном из магазинов они в первый день их неудавшегося завтрака покупали фастфуд, дабы дожить потом без голодных обмороков до следующего приёма пищи. Сейчас же парни быстренько отворили первую попавшуюся дверцу, что живо распахнулась, звеня колокольчиком в гостеприимном приветствии. Остановившись у порога и переводя дыхание, они всё же решают осмотреться. Получается, они оказались в бытовом магазине. Здесь было много всякой нужной для отдыха и житья-бытья всячины, что громоздилась по всему периметру на полках, как и в обычных местах такого рода. — Что-нибудь нужно? – неожиданно послышался где-то рядом немного хрипловатый мужской голос. Дазай резко обернулся, оторвавшись от созерцания воланчиков для игры в бадминтон, и наткнулся взглядом на щупловатого продавца, сложившего руки за спиной с деловым видом. — Ну, если только у вас есть зонтики или там... крыша над головой, чтобы окончательно не промокнуть, – отшутился он, достаточно прямо намекая на то, что они припёрлись сюда лишь для пережидания ливня. — Крышу, к сожалению, продать не могу, зонтики закончились, но, единственное, есть дождевики, – говорил он совершенно без эмоций и направился куда-то вглубь небольшого помещения. Вернулся он скоренько, через секунд тридцать, держа на весу какой-то малиновый пакет. – Последний остался, – проговорил продавец, развёртывая пакет, что на самом деле оказался не пакетом. – Вдвоём под одним дождевиком поместитесь, – добавил он, переводя свой скучающий взгляд с Осаму на Достоевского. – Девяносто рублей за полиэтиленовый. — Хм, – задумался шатен, а после развернулся и уставился на Фёдора. – Федь, у тебя случайно кошелька с собой нет? — У меня-то нет, а вот у тебя должен был остаться вчерашний выигрыш. Посмотри в карманах, – с флегматичным спокойствием отозвался тот, не отрываясь, разглядывая воздушных змеев всевозможных расцветок. — Окей, поищу. В самом деле, вскоре Дазай таки отыскал в карманах джинсов несколько монеток. Пять по десять. Не хватает. Он нервно посмотрел на продавца, что уже полностью расправил полиэтиленовый плащик действительно огромного размера даже для двоих людей. Потом глянул на Достоевского, который внимательно за ним следил в этот момент. В ходе недолгих гляделок парни поняли всё без лишних слов. — Спасибо, – Осаму быстро положил монетки на стол около кассы так резко, что они аж покатились в разные стороны, неприятным громким звуком отдаваясь в ушах, – и до свидания! – он ловко подцепил плащ и пулей выбежал из магазина, снова проворно хватая за руку Фёдора и утаскивая прочь. Выбежали они настолько стремительно, что не успели даже услышать недовольное «а здесь не хватает...» от продавца. — Мы теперь воры, – говорил Дазай, задыхаясь от неудержимого смеха, так и рвущегося наружу. Почему-то от всего этого хотелось смеяться. — Сколько тебе не хватило? – закатывая глаза, с каменным выражением лица задал вопрос брюнет. — Всего-то рублей сорок! – шатен уже вовсю угорал. А самая главная причина его смеха заключалась в том, что остальные деньги совсем недавно были потрачены на одно очень благое дело. Достоевский лишь хмыкнул и попытался, насколько было возможно из-за накинутого дождевика, легонько треснуть Осаму по бошке. ...Катающиеся на бело-чëрной рикше случайные отдыхающие проезжали по наклонной дороге, когда мимо них пробежала странная парочка парней под одним единственным ярко-малиновым полиэтиленовым плащом, держась за него с двух сторон, чтобы тот не слетел от быстрого бега. В одной из этих случайных отдыхающих можно узнать ту самую дамочку, двадцати лет, которая так хотела одно время охмурить Осаму Дазая. Глядя на всё удаляющийся малиновый дождевик, она презрительно фыркнула, а потом отвернулась в противоположную сторону, пробормотав злобно и будто обиженно на весь свет: «Что ж мне так на геев везёт... Merci, судьба mon chéri».

***

Многие из класса "Б" уже искренне радовались тому, что из-за непогоды могут отменить их сегодняшний рейс, и им придётся остаться в тёплом уголке мира с морем и вообще всем ещё на некоторый срок. Но ливень есть ливень, а он проходит быстро. И как только одиннадцатиклассники расположились со всеми возможными удобствами в автобусе, везущего их с санатория до Симферополя, небо совсем перестало быть хмурым и хоть сколько-нибудь непогодистым. В этот раз самолёты, что до Москвы с Симферополя, и что с Москвы до родного города героев, задержаны не были абсолютно никоим образом, и уже в семь часов вечера все дружным строем разъезжали по своим домам на местной маршрутке. — Покедова, ребзя!~ — Николай, ты пятьдесят раз попрощаться успел, иди уже!!! Фёдор наблюдал за блондином, стоящим в дверях маршрутки, что прощался абсолютно с каждым и даже по нескольку раз так, будто бы его как минимум срочно забирает военкомат. Всем он уже порядком надоел, а водителю транспорта, ежесекундно разглядывающему то, как быстро скачет стрелка на циферблате наручных часов, так уж точно хотелось поскорее избавиться от слишком шумного пассажира. Сигма, который тоже выходит на этой остановке, уже давным-давно спустился и ждёт Колю, твёрдо стоя на асфальте и нервно теребя ручку от своей сумки. — Ладно-ладно, я пошёл! – Николай ловко спрыгнул на асфальт рядом с Сигмой и стал вытаскивать за собой и чемодан. – Не скучайте там без ме-! — ПШЁЛ НА ХЕР! – возопил практически каждый человек, сидящий в маршрутке. — ЛАДУШКИ, Я ПОЧТИ УШЁЛ! – парень, к слову, нарочито медленно спускал чемодан, дабы ещё хоть немного понаводить суеты. Достоевский резко поднялся со своего места и направился к дверям, попутно кинув Осаму: «Пойдём и мы». — У нас ведь следующая остановка, – возразил тот, но всё же встал, беря свою дорожную сумку и следуя ровно за Фёдором. ...Через минуту двери маршрутки наконец захлопнулись, и она спокойно уехала. Все четверо одиннадцатиклассников провожали её совершенно равнодушным взглядом, как если бы та была, к примеру, случайно залетевшей в комнату мухой. — Хехе-ей, друзья! Вы к нам, что ли? – Гоголь прервал внезапно наступившую тишину. – Обычно, когда заявляются в гости, то обязательно говорят об этом хозяевам, но так как вы наши друзья, то можно и без-... Блондин неустанно тараторил, активно жестикулируя и обращаясь, собственно, к вышедшим на остановку раньше парням. — Обойдёмся, – прервал того брюнет и целеустремлённо зашагал куда-то в совершенно другую сторону от того, куда Николай звал их в гости. – Мы за продуктами просто. Николай протянул понятливое «а-а-а», и после вновь попрощался, помахав руками так, что чуть не зарядил по носу одному случайному прохожему, и как-то неестественно быстро скрылся вместе с Сигмой под ручку в одном из соседних домов. Дазай, проводив тех задумчивым взглядом, повернулся к Достоевскому. — За продуктами? — В нашем холодильнике нет ни крошки, хочешь питаться воздухом? – в обычной своей манере, с невозмутимым лицом, отвечал брюнет. — Хм, – шатен весьма правдоподобно сделал вид, будто раздумывает над предложением, – справедливо. Пойдём? Фёдор кивнул, и они направились в небольшой торговый центр, находившийся недалеко от школы, в которой они учились. Центр представлял собой, если не новое, то точно уж не старое здание в два этажа. Его стены сплошь увешаны рекламными плакатами до такой степени, что невозможно было узнать, в какой цвет они окрашены. Здесь всего-навсего располагались маленькая кафешка, продуктовый магазин и несколько бутиков на втором этаже. Зачем его строили у школы – решительно непонятно. Может быть, для того только, чтобы как бы невзначай выполнять роль часов? Наверное, многие школьники перестали носить с собой часы, так как прямо из их окон прекрасно виден как торговый центр, так и огромный циферблат, зачем-то повешенный на его стену, предавая немного комический вид. В народе это место в шутку прозвали Литтл-Беном. — Что покупаем? – спросил внезапно Достоевский, останавливаясь между рядами с продукцией. — Лапшу? – недолго думая, ответил Дазай, пожирая глазами полку с дошираками. — Банально, но сойдёт, – сказал брюнет, беря с полки первые попавшиеся бичпакеты и уходя чуть вперёд, дабы отыскать лоток яиц и хлеб для завтрашней яичницы с тостами.

***

Самая что ни на есть обычная квартира на третьем этаже общежития. Маленькая, однокомнатная и чистая. Последнее только потому, что та не омрачена долговременным проживанием жильцов разномастной культуры поведения, и в ней уже как несколько лет проживает хозяин, который грязь на своей личной территории не очень-то жалует. Кухня, с местами облупившейся настенной плиткой и обшарпанным гарнитуром, с явно старым столом, покрытым белой узорчатой скатертью в стиле СССР, и такими же старыми на вид стульями, была совсем не многим больше ванной, что, собственно, было совершенно обыкновенно, и отнюдь не редко встречалось в квартирах подобного образца. Длинный коридор с весёлыми морскими обоями цвета индиго и с высокой, до потолка, вешалкой для верхней одежды, железной обувной полочкой у самой входной двери. Зал, он же спальня и рабочее место, отдавал каким-то постоянным унынием и атмосферой неопределённости. То вызвано, скорее всего, бледнющими обоями голубоватого оттенка, со временем выцветшего и ставшего практически белым. Может быть, также виновато малюсенькое окошко, абсолютно никак не зашторенное, и предающее всему этому унынию какой-то гармоничный сдержанный шарм. — Ха-ха, подумать только, мы реально бомжи! – говорил Дазай, поедая со скоростью света лапшу. – Сидим такие, вокруг холодно, что пипец, и жрём себе бичпакеты. Ну не идеально ли? – с явным энтузиазмом восклицал он. В глазах его отражался огонёк чуть ли не детского восторга. Казалось бы, бытовая ситуация, а как мало нужно человеку для счастья. — Говори за себя, Осаму, – произнёс Достоевский с напускным безразличием, беря тонкими пальцами фарфоровую чашку с чаем за ручку, картинно оттопыривая мизинец, и пряча улыбку умиления за той же чашкой, отпивая. Он-то свой дошик есть не спешил. — Нет, я серьёзно. Почему здесь так холодно? Даже на улице вроде как теплее... – задумчиво сказал шатен, пытаясь накрутить на вилку побольше лапши. Фёдор молча поднялся, всё ещё держа чай, подошёл к кухонному окну, на подоконнике которого дружно покоились два градусника измерения температуры – уличной и домашней. — На улице двадцать пять градусов тепла, а дома всего плюс девятнадцать, – отрапортовал спокойно брюнет, наваливаясь спиной на край подоконника и ставя рядом чашку, что отозвалась на это громким звуком ставящегося на поверхность фарфора. – У меня есть только одно разумное объяснение этому факту. — Думаешь, мы забыли где-нибудь закрыть окно? – озвучил чужие мысли Осаму, практически доев бичпакет. Достоевский на то лишь согласно кивнул и продолжил свою речь: — Всё время, что нас здесь не было, стояла преотвратительная погода. А так как отопление отключено, то даже неудивительно, что в абсолютно пустой квартире стало настолько холодно, допустим, всего из-за небольшой щели приоткрытого окна в пару миллиметров. – он снова взял в руки чашку, обхватив ладонями тёплый корпус, согреваясь. — Хм, позитивно. Значит, теперь единственный способ спасти квартиру от ледникового периода – занести с балкона обогреватель? – задал риторический вопрос Дазай, накручивая на вилку последнюю лапшичку. — Но квартира всё равно не прогреется за один вечер, так что ледниковый период дня так на три уж точно обеспечен, – сказал Фёдор с извечным безразличием ко всему его окружающему. — Прекрасно! – с правдивым оптимизмом воскликнул шатен, вставая из-за стола и подойдя ближе к Достоевскому. — Что тут может быть прекрасного? – тем же тоном продолжил брюнет. — Много чего! – радостно ответил он и быстро схватил в который раз за руку Фёдора так, что тот чуть не выронил свою чашку, и оперативно вернул его обратно за стол, объясняясь: – Еда остынет скоро. Ешь давай. — Я не хочу. Можешь съесть мою порцию, – немного удивлённо от такого неожиданного порыва проговорил Достоевский. — Я-то могу, но тогда ты останешься без ужина. Давай разделим дошик? – беззаботно предложил Осаму. — Нет, спасибо, – в голосе брюнета слышалась беспрекословность. Менять решение он явно не собирался. — Ну во-о-от! – огорчённо протянул Дазай. – А я думал, можно будет поесть с тобой лапшу как в том мультике э-э... «Леди и бродяга»? – озадаченно спросил он как будто самого себя, а потом продолжил совершенно обычно: – Но не столь важно. Раз ты не хочешь делить со мной бичпакет, то... И он шустро съебался в коридор, крикнув что-то наподобие: «Подожди, я щас вернусь!» — Вот! Чтобы тебе было не так скучно просто так пить чай, – и протянул Фёдору руку, на ладошке которой чинно красовалась классическая пачка рафаэлок. — Хм. Вот куда делись те деньги со вчерашнего выигрыша, – быстро сообразил брюнет и собирался уже взять красивую бело-красную коробочку, но шатен отодвинул её в сторону, а после опустился на одно колено, снова протягивая конфеты. – Я предлагаю вам руку и рафаэлки! — Весьма оригинальное предложение... – усмехнулся Достоевский, наконец беспрепятственно беря коробочку, – но я согласен. ...Остаток вечера они провели в уютно располагающей к себе кухне, болтая о чём-то совершенно неважном.

***

Конец июля – время, когда родные белые ночи постепенно сменяются тёмными. Словно догорающая свеча в полностью окутанной непроглядным мраком комнате. Темнота медленно, но верно и решительно подступала всё ближе и ближе к ещё горящему огоньку свечи, чтобы через некоторое время полностью вытеснить свет и заменить его ужасающе густой темнотой. Примерно таково было представление многих, задумывающихся хоть с толикой философии о неизбежном переходе и смене цветности ночей. — Эй, демонëнок, ты спишь? – послышалось негромкое с верхней полки двухэтажной кровати. Демонëнок не спал. Всё думал о чём-то очень отдалённом и совсем не помогающем уснуть. Даже любимая книга, лежащая рядом и скатившаяся с подушки на простыню, не помогала избавиться от навязчивых мыслей, что были только о нём и были светлее самых белых ночей. Достоевский даже приятно удивился тому, насколько он, оказывается, человек, и может посреди ночи страдать параллельно бессоницей и всякой подобной сопливо-розовой романтикой. — Сплю, – отозвался Фёдор чисто по приколу, ибо его сожитель прекрасно знает обратное и в пояснении вряд ли сильно нуждается. Вместо саркастичной фразы в ответ, на верху тихонько зашебуршало одеяло и громко скрипнул каркас кровати. Буквально через секунду Дазай, ловко спрыгнув, появился уже внизу, твёрдо стоя на полу и лучезарно улыбаясь. — Чего лыбишься? – машинально поинтересовался брюнет, сложив руки на груди в задумчиво-изучающем жесте. — А мне просто холодно стало, а у тебя тут обогреватель рядом, – Осаму многозначительно глянул на прибор, стоящий у изголовья и излучающий потоки заветного, но почти незаметного тепла. – Ей-богу, хоть в пуховике спи! – беззаботно воскликнул он и бесцеремонно плюхнулся на нижний ярус кровати, вальяжно опираясь на руки позади и скрещивая ноги. – Я подумал, что раз уж мне, живущему под потолком, там, куда, по сути, должен идти весь тёплый воздух, стало прохладно, то и тебе, вполне вероятно, тоже. — Не выëбывайся. И хватит нести несусветную чушь, – послышалось безразличное в ответ на крайне напыщенную тираду. Правда, Достоевскому хотелось сказать совершенно не это. Конечно, он мог представить, зачем Дазай вдруг активно начал выговаривать ему про холод. Это всего лишь предлог. — Хм... Я тут давно уже хотел излить тебе свою душу. Даже не знаю, почему я не сделал этого раньше? – спросил как бы самого себя шатен, картинно приставив указательный палец к подбородку, задумываясь. А на устах расцветала добрая ухмылочка. Зачем самый лучший человек всегда как будто что-то таит от другого и молчит от него? Может, он просто хочет устроить ещё одну партию в шахматы? Партию, в которой с каждым ходом ты всё ближе и ближе подступаешься к душе оппонента, разгадываешь неизвестные тебе доселе важные моменты давно минувших дней, и тем самым отворяя добытым в честном бою ключом от, если не всех, то многих, дверей, ведущих в самые-самые тёмные, почти всепоглощающие, закоулки разума, и тебе вдруг становится совсем ясно, что чувствует тот человек, с которым вы решили поиграть в подобные шахматы. Ведь играть всегда намного интереснее, чем просто рассказать обо всех проблемах, переживаниях и прошлом. В этом действии ощущается какое-то особенное обаяние, что создаёт неистовый эффект азарта, который так и хочется прочувствовать каждой клеточкой своего тела. Тогда почему Осаму внезапно решил поменять правила негласной игры, идущей между ними чуть ли не с первых секунд их знакомства? Фёдор отлично помнил тот единственный момент, когда Дазай поделился с ним самой что ни на есть искренней и дорогой частичкой своей души. Тот момент, произошедший морозным утром ноября, на мосту, под которым чернела ещё не затянувшаяся льдом холодная речка... Тогда Дазай был ближе к Смерти как никогда. Достоевский с изумлением уставился своим пытливым взглядом пронзительных фиалковых глаз на многократного недо-суицидника, сейчас совершенно свободно любующимся эффектом своего недавнего высказывания, игриво щурясь и по-прежнему просто невообразимо заразительно улыбаясь. — Как в тот раз... – сказал тихим голосом, непонятно от чего немного дрогнувшим, брюнет, имея в виду то самое утро. – Ты расскажешь мне о своей прошлой жизни? — Хэ-эй! – излишне громко и наигранно возмутился шатен. – Ты так говоришь, будто бы я давно помер, а сейчас я самое-пресамое чудесное привидение в жизни! – быстро поняв, что его очередные выебоны в данный момент уж точно не оценят по достоинству, Дазай осёкся и как ни в чем не бывало начал вещать: – Как думаешь, почему я выбрал именно самолёт как средство перемещения из Японии в Россию? Да уж, как видно, Осаму, пусть и частично поменял правила игры, не отменял их совсем. Очередные загадки и шарады. Но отнюдь не такие простые, как могло показаться среднестатистическому человеку, не знакомым с горе-тамадой. Многие бы, не задумываясь, ответили бы что-нибудь наподобие: «Ну на самолёте быстрее и проще, – и озадаченно добавили бы: – Что за вопросы? Это же легче лёгкого...» Нет. Не всё так просто. И Фёдор это понимал. А так же прекрасно понимал и то, почему же Дазай выбрал самолёт. — Раз Чуя умер, летя на самолёте, – это обстоятельство, к слову, шатен не упомянул тогда, но Достоевский догадался и сам, – то ты, вероятно, надеялся умереть точно такой же смертью? Вопрос получился риторическим. Вместо ответа, Осаму увалился на кровать рядышком с Фёдором, попутно убирая валявшуюся на его пути книжку, чтобы свободно закинуть руки за голову, вальяжно ложась и упираясь пустым янтарным взглядом в доски и матрас его собственной второй полки. Прошла минута, прежде чем он решил продолжить весьма необычно начатый рассказ: — Судьба ко мне вообще не шибко благосклонна, и, как видишь, вот он я, живой и не умерший всего через две недели после Чуи, – шатен горько усмехнулся. – Знаешь, с того момента, как я только узнал об этом, я пытался умереть очень много раз... Господи, чего я только не пробовал! И каждый раз... каждый чëртов раз шёл крахом! – он артистично возвёл руки к небу, впрочем, до неба недотянувшись и чуть ударившись костяшками пальцев о второй этаж кровати. — Для потерявшего единственный смысл жизни человека это обычная реакция, – отозвался Достоевский совершенно спокойным голосом, стараясь при этом не выдавать беспокойства и сочувствия. — А я так не считаю, – Дазай повернулся к парню. В его глазах, помимо пустоты, теперь горели живым блеском огоньки, возвещающие о появившейся новой мысли. – Жизнь без смысла это как бродить в кромешной тьме без конца и края. И есть лишь два способа, чтобы не сойти с ума от такого давления: первый – самоубийство; второй – найти луч света, – он с осторожностью и благоговением протянул руку к лицу брюнета и аккуратно убрал за ухо его длинную чёлку. – Видишь, есть целых два способа. До встречи с тобой я знал только первый. До встречи со мной ты знал только второй. Фёдор вздрогнул от этих слов. Конечно, он понимал, что Осаму рано или поздно всё про него разузнает и догадается. Понимал, но всё ещё не хотел делиться с ним теми самыми ужасными моментами своей жизни, давно утонувшими во мраке разума. Не хотел, чтобы Дазай знал, насколько плохим человеком является этот его "лучик света". Достоевский отвернулся в другую сторону от шатена, натягивая сильнее на себя одеяло. Этот жест остался непонятым до конца даже им. Мозг не собирался соображать рационально, мысли и чувства путались в один тугой клубок, не собирающийся распутываться самостоятельно. Всего через какое-то мгновение брюнет почувствовал, как чьи-то тёплые руки с нежностью обнимают его со спины. Мягкие пальцы докоснулись к открытому от пижамы участку ключицы, чуть оглаживая острые выступающие контуры. — Мой лучик света такой холодный, но я так его люблю, – сказал Осаму успокаивающим шёпотом, уткнувшись носом в чёрные волосы, вдыхая аромат ежевичного шампуня и прижимая Фёдора к себе ещё ближе. ...За окном теплилась ненавязчивым светом белая ночь...