Приближается отлив

Поставив пробирки в центрифугу, Дотторе с усталым вздохом опустился в рабочее кресло. Шея и плечи ныли от шести часов за лабораторным столом, а мышцы под правой лопаткой сводило от напряжения, но он вроде бы закончил. Еще через три часа, когда центрифуга завершит цикл, станет ясно, будет ли рабочим состав, которым он планировал придать обычному железу свойства того металла из Бездны, который использовался в костяном амулете культиватора, но Дотторе был практически уверен в успехе. Стоило вытянуть гудевшие ноги, как он понял, что сегодня он уже не встанет; добираться до спальни было слишком далеко. Оглядевшись, он подтянул к себе анемо-петлей второе кресло, сполз по спинке ниже, пятка о пятку стащил с себя ботинки, кое-как устроился поудобнее в этой импровизированной кровати и закрыл глаза сосредотачиваясь. Глубокий вдох, медленный выдох, глубокий вдох… Неприятные ощущения в теле отошли на второй план, когда он начал погружаться в подобие медитации, и перед внутренним взглядом выросли высокие книжные полки от пола до потолка, тянущиеся из темноты в темноту. И только слева в этой темноте тлел небольшой огонек. Его чертоги разума. Точнее, теперь уже их общие. …Чтобы совместить сознания и выстроить единое пространство памяти, им потребовалось больше месяца проб и ошибок, сопровождавшихся почти нескончаемой головной болью. Из-за зашкаливающей раздражительности они сменили семь ассистентов, не считая Андрея со стертой памятью — после фокуса Тартальи тот так и остался с разумом десятилетнего ребенка. Но все мучения того стоили: теперь каждый из пяти слепков Дотторе имел доступ к любой информации в их общей памяти. Второй понятия не имел, осознавал ли Тарталья в полной мере, что за подарок им делает, но при следующей встрече они собирались совершенно искренне его поблагодарить. Возможность объединить их сознания-личности воедино была, по сути своей, бесценна. Второй потер виски, отвлекаясь от воспоминаний; устало не только его тело, но и разум, который теперь цеплялся за всякие мелочи в попытке забыть о работе. Он повернулся к свету и через один шаг — пространство здесь было относительно — очутился в читальном зале. Уже были заняты два кресла из пяти вокруг круглого стола, заваленного всякой всячиной: костяными амулетами, исчерканными бумагами, кусками белых окаменевших веточек, раскрытыми книгами, электро-кристаллами; даже треснувшая маска Пятого завалялась. Сам Пятый уткнулся лбом в столешницу рядом, отчаянно ероша себе волосы, и подвывал на одной ноте. — Я думал, твое задание в Мондштадте — скукота смертная. Неужели у тебя проблемы? — не удержался от сарказма Второй, падая в кресло, которое немедленно вытянулось в длину и опустилось горизонтально. Он прикрыл глаза рукой и сосредоточился на времени: на столе перед ним появились большие песочные часы, песок в которых закончится ровно через три часа реального времени, давая ему сигнал проснуться. Пятый не соизволил ответить, но хотя бы с последним протяжным стоном замолчал, поэтому пояснил Четвертый: — Нет, он в отчаянии, потому что Тарталью направили в Фонтейн — ко мне, а не к нему. — Мы договорились, что первый, кто с ним столкнется, поблагодарит его за амулеты, — пробурчал Пятый, не поднимая головы. — И я уже представлял в красках, как поцелую его взасос! Второй не сдержал смешка. Это навязчивое желание появилось у Пятого после слов Тартальи о «красивых, красных как кровь, глазах». Забавно, что именно Пятый — любитель пафосной театральщины и странных костюмов, даже маску себе выбравший отличную от других слепков, плюющий на мнение окружающих и социальные нормы больше их всех вместе взятых, — так загорелся от мысли, что Тарталья находит их привлекательными. Впрочем, Второй был готов признать перед собой: он тоже не отказался бы воспользоваться интересом Тартальи — в самом приземленном, физическом его воплощении. Тот был молод, привлекателен, однозначно не глуп, не боялся Дотторе, не делал различий между слепками, хоть и отличал их, плюс, пожалуй, был достаточно авантюрен, чтобы не отказаться от предложения разделить постель — на один раз или надолго, там уж как пойдет. Хотя прежде отношения «надолго» у Дотторе случались лишь однажды — с коллегой еще во времена Академии, и закончились они драматично, оставив Первому на память шрам на виске и нелюбовь к чужим прикосновениям. Останавливало Второго лишь одно: загадка личности Тартальи пока волновала его немного больше физических удовольствий. Четвертый его позицию разделял; Третьего плотские желания в принципе не интересовали; Первый пока только признался сам себе, что прикосновения Тартальи не вызывали у него отвращения, и не задумывался о чем-то большем; ну а Пятый… Пятый мечтал его расцеловать. …После слияния чертогов разума они впятером, все вместе, пересмотрели воспоминания об их взаимодействиях с Тартальей с самой первой встречи. И, надо признать, список коллективно отмеченных странностей вышел куда длиннее, чем предполагал Второй в одиночку. В итоге у Дотторе осталось две основные теории. Первая, более вероятная на их взгляд: Тарталья на самом деле древнее Катаклизма, о котором знал так много, потому что видел своими глазами. Возможно, он получил Метку так давно, что лично был знаком с теми Отмеченными, о которых теперь рассказывал брату сказки. Моракс упоминал, что Королевский Защитник жил несколько тысячелетий назад, и если Тарталья в самом деле был древнее Царицы… Это порождало любопытные вопросы о том, почему он решил присоединиться к ее делу. За этот же факт говорили зашкаливающие показатели эманаций Бездны от него. Правда, эта теория никак не объясняла, откуда бы Тарталья мог выяснить имена всех отмеченных после него и даже самого Дотторе — вот уж кому Чужой не являлся никогда, даже в кошмарах. Ну и наличие того самого брата и семьи тоже плохо в нее укладывалось, но Пятый предположил, что это могли быть, например, его потомки, которым он стер память и запудрил мозги, чтобы создать себе новую личину. Вторая теория была чуть более сомнительной, но тоже имела право на жизнь: Тарталье действительно было всего двадцать два, но когда он провалился в Бездну, то умудрился получить не только Метку, но и все свои уникальные знания. И только Чужому известно, чем он такое заслужил. …И почему эти самые уникальные знания включали имя Дотторе. Третий предлагал еще один вариант: Тарталья просто сошел с ума в Бездне и действительно рассказывал сказки. И она имела бы право на жизнь, если бы его истории не подтвердил Моракс, а позднее и, косвенно, Царица после отчёта Первого о произошедшем в Сумеру. Кстати, после недолгих размышлений, о стирании памяти Первый в отчёте не упомянул, как раньше никто из них не упомянул о новых амулетах. Себе он объяснил это тем, что пока знал слишком мало подробностей: мог ли Тарталья воздействовать таким образом на Отмеченных? А на владельцев Глаза Бога или Глаза Порчи? На Царицу?.. Он сказал, что будет тренироваться — значит, прежде такого не делал? Но истинная причина была проще и сложнее одновременно: Дотторе не хотелось, чтобы Царица и Пьеро посчитали Тарталью угрозой своим планам. Потому что логичным вопросом после новостей о такой способности будет: если он в самом деле мог стереть память кому угодно — что он мог скрывать от их глаз? По этой же причине он и об их общих новых способностях сообщать не торопился. Но если Царица когда-нибудь узнает о недомолвках, во что это выльется для Дотторе… И стоил ли Тарталья такого риска? — Ну хочешь, я сам его поцелую при встрече? На глазах у всего двора и Архонта Фонтейна… — хмыкнул Четвертый. Хм, ну да, он, как любитель социальных экспериментов, мог бы. Причем, эксперимент вышел бы двойной — и над придворными, и над Тартальей. — А ты потом посмотришь отсюда. Второй лениво задумался: предсказать реакцию Тартальи было непривычно трудно — с равной вероятностью он мог страстно ответить, посмеяться или просто исчезнуть, сбежав через Бездну, как умел, а мог… пожалуй, мог и всадить гидро-клинок под ребра от неожиданности. Даже странно, что такая непредсказуемость приятно щекотала нервы Дотторе, который, как ученый, обычно предпочитал четкие сценарии и прогнозируемые алгоритмы поведения. — Почему бы и нет? — Пятый с предвкушением потер руки, широко улыбаясь и демонстрируя заостренные зубы — заточил их несколько лет назад, как еще один способ эпатировать публику. Второй не успел озвучить свои предостережения о непредсказуемости реакции Тартальи — на стул рядом с ним рухнул Первый. Непривычно — он был уже без маски; выражение его лица было одновременно шокированным и задумчивым. — Коломбина отправляется вместе с Тартальей в Фонтейн, и она только что при мне пригласила его на танец, когда они прибудут на место, — сказал он, не дожидаясь вопросов. — И в связи с этим мне в голову пришла одна безумная мысль… — Пф-ф-ф, неужели ты сам не против с ним потанцевать? — фыркнул Пятый, и немедленно упал со стула, когда Первый одной мыслью подломил у него задние ножки. — Нет, я вспомнил, что Коломбина вечно болтала о том, что танцевать она мечтает лишь со своим «черноглазым женихом»… А потом сообразил, что все мы проигнорировали один крошечный факт о Тарталье. Второй сел, одновременно выпрямляя спинку своего кресла, переглянулся с Четвертым и нахмурился. Они просмотрели воспоминания друг друга во всех подробностях, что они могли пропустить? — Когда Путешественник спросил его о Метке, Тарталья всего лишь признался, что был в Бездне, — медленно, будто сам не веря что произносит нечто настолько абсурдное вслух, начал Первый. — Ни о том, что встретил Чужого, ни о Метке он не проронил ни слова. Сам Путешественник перед этим сказал, что Чужой из Бездны пропал, а Тарталья рассказал, как некий Бог до Чужого был убит силами Селестии. Но ведь Чужой потом на замену как-то появился, так?.. Пятый так и лежал на полу, Четвертый в задумчивости мерно постукивал пальцами по столу, а Второй прикусил губу и дернул себя за сережку. Здесь, в мысленном пространстве, он не испытывал боли, но привычный жест все равно позволял сосредоточиться. — Ты допускаешь, что Чужой тоже мертв? — осторожно, пробуя мысль на вкус, спросил Второй. — И Тарталья — его новая замена? — Не знаю! Это звучит бредово! — Первый с силой потер шрам на правом виске, открыто демонстрируя свои сомнения и нервозность. — Но нужно обсудить это как расширенный вариант нашей второй теории. — С ней мы полностью полагаемся на догадки и чужие слова. Мы даже понятия не имеем, действительно ли Чужой куда-то пропал, — резонно заметил Четвертый, подбирая со стола окаменевшую ветку и медленно принимаясь обдирать с нее кору ногтями. — Если бы Чужой действительно умер — его Метки наверняка отреагировали бы. — Метки, может, и нет, но помните: Коломбина как раз незадолго до появления Тартальи стала жаловаться всем подряд о том, что ее черноглазый жених ее бросил? — спросил Пятый с пола, закидывая руки за голову и устраиваясь поудобнее. — Если мы принимаем эту теорию, то почему же Тарталья выбрался из Бездны в обычный мир, а не остался там за Бога? — снова Четвертый, он традиционно среди них выступал гласом разума и критиком сумасбродных идей. — Мы ведь не знаем, как именно Чужой получил место старого Бога. И сколько времени занял этот процесс, — парировал Первый, в раздумьях прикусив ноготь на большом пальце. — Возможно, он еще не замена, а только претендент? И сейчас проходит проверку на пригодность, так сказать? — Мысли Тартальи, которые прочитал Первый во время активации амулета… — отпустил наконец сережку Второй, поймав идею, — Могут они быть воспоминаниями о Бездне? Когда Третий активировал свой амулет через стенку от Сандроне, у него ведь ничего такого не было — просто головная боль и оглушенность на полчаса, как у остальных. Да и теперь мысли Отмеченных от нас совершенно закрыты… — Кровь в горле, боль в груди, не хватает воздуха — по этим ощущениям, если честно, похоже, что он там умирал, — снова вмешался Пятый. Никто не усомнился в его выводах, учитывая, что он умудрился испытать состояние клинической смерти уже дважды в ходе своих экспериментов с Глазами Порчи. — А, может, это умирал Чужой… — Мы гадаем на кофейной гуще. И без особой необходимости порождаем новые сущности, — Четвертый раздраженно отбросил ободранную веточку. — Мы и в прошлый раз так и не пришли к единому мнению и решили просто наблюдать за ним дальше. — Потому как достоверной информации о Чужом настолько мало, что истиной может оказаться что угодно, — Первый принялся в раздражении методично рвать на мелкие кусочки попавшийся под руку листок бумаги. — А уж о первом Боге Бездны мы вообще не смогли найти никакой информации. Проклятье!.. — Я даже не спорю, что эти дополнения ко второй теории действительно отлично объяснили бы знания Тартальи и балансе и прошлом Бездны, — вынужден был согласился Второй. — Даже если допустить, что ему несколько тысяч лет — Чужой появился еще раньше, откуда бы одному из Отмеченных знать то, что было до него. Но… — Но это все еще только теория, — поставил точку в дискуссии Четвертый. — Мы обычно презираем эмпирический метод познания, но в этом случае, похоже, вариантов у нас нет. — Потому что вы скучные. Как насчет прямо задать вопрос самому Тарталье? — с хищной ухмылкой предложил Пятый, наконец поднимаясь на ноги и игнорируя раздраженные взгляды остальных. — Вы все сидите на нашей научной гордости, а он так демонстративно не скрывает своих особенностей, будто только и ждет, чтобы кто-то спросил. Я подозреваю, что он даже ответит без уверток. Особенно, если его сначала поцеловать и приласкать, — он пошло поиграл бровями, широко скалясь. — Я уже и так смухлевал, спросив про его способ проникать в лабораторию, — Второй усмехнулся. — Теперь вопрос чести разгадать его остальные загадки самостоятельно, ты так не думаешь? Пусть Тарталья и раздает нам подсказки… В песочных часах на столе как раз упали вниз последние крупинки, и Второй начал просыпаться. Последним, что он услышал, был ответ Четвертого: — Ну, задать вопросы я ему не обещаю, а вот поцелуй и танец вместо Коломбины — это можно попробовать.