Приближается отлив

Пока Третий негромко, но настойчиво выпытывал у Тартальи подробности строения порталов в Бездну и в Селестию, Первый, прищурившись, рассматривал темную воронку, поглотившую Царицу, Пьеро и двух агентов с незнакомыми ему приспособлениями в руках. Он сам отчитался Пьеро о подозрениях Пятого, касающихся Ножа и Богини — не сообщив, правда, о том, как он пришел к этим выводам; ни к чему уточнять, что Пятый сунул свой длинный нос внутрь неисследованных пространственно-временных аномалий. Тем не менее Царица лично взяла Нож в руки. Может, конечно, она знала, на что шла и надеялась пересилить сознание Богини… Но Первого мучило странное, вроде бы ничем не обоснованное, однако стойкое подозрение: она понятия не имела, чем ей это грозит. Пьеро ей не сообщил. Вообще в последние пару недель Первый замечал за собой склонность… к необъяснимым предчувствиям. Например, при взгляде на волкодава Пьеро, он откуда-то точно знал, что этот пес хотел перегрызть горло всем Отмеченным и Тарталье, но, одновременно, до скулежа боялся последнего. Все говорило о том, что чтение мыслей, подаренное амулетами, усилилось. Это не его одного коснулось: Четвертый не спускал с Арлекин подозрительного взгляда с тех пор, как она вернулась с Ножом. Он признался, что ощущал от нее угрозу — причем не столько для себя, сколько для Тартальи. Можно было, конечно, списать паранойю на предупреждение Пятого, что Арлекин мечтала убить Чужого, но… Все эти странности имели отношение к Тарталье либо к его амулетам — интересно, могли они усиливать свои эффекты со временем? Позволяли читать мысли животных и даже Отмеченных? Могли ли повлиять на них Пустоты? Ответить мог только Тарталья. Вот только тот пустил их планы под откос, задержавшись в Натлане и вернувшись лишь вчера. И первым делом, безо всяких разговоров, бесцеремонно затащил Первого и Четвертого в постель. Противостоять его энтузиазму оказалось совершенно невозможно, потому как Тарталья решил, что в этот раз пришла его очередь изучить тела и реакции любовников. Причем Первый даже не пытался всерьез забрать у него контроль над ситуацией. Впервые за боги знает сколько лет он позволил себе кому-то довериться, и даже до сих пор витающий вокруг Тартальи ореол загадки не мешал — он сам не заметил, в какой момент поверил, что тот не опасен. О, нет, он не считал Тарталью безобидным — особенно не после истории с Коломбиной. Но Первый не ощущал от него угрозы для себя лично или для других слепков. После того, как его последний долгосрочный любовник, еще в Академии, украл у него результаты исследования, швырнул в лицо колбу с крайне активной щелочью, лишь чудом задев только висок, а потом сам же обвинил в попрании догматов Руккхадеваты и ереси, Первый предпочитал не подпускать на расстояние такого удара никого — кроме себя самого. Но Тарталья перестал вызывать у него опасения… пожалуй, вскоре после того, как подарил им костяные амулеты и попросил взамен всего лишь не скрывать лицо под маской… Из слишком глубокой задумчивости его вырвал легкий укус за мочку, скользнувшие по шее чуть шершавые от мозолей пальцы, от которых по нежной коже пробежали мурашки, и следом медленный, глубокий поцелуй — Тарталья отвлекся от Четвертого на свою вторую жертву. Получив отклик, он отстранился, посмотрел в глаза, убеждаясь, что все внимание Первого отные сосредоточено только на нем, и принялся мучительно медленно спускаться поцелуями вниз по груди — впрочем, не разрывая поединка взглядов. Даже добравшись до его члена, Тарталья продолжал смотреть Первому в глаза. И когда тебе уделяли такое внимание — думать на отвлеченные темы было просто кощунственно. Тарталья выдохся глубоко после полуночи, перед этим доведя их обоих до изнеможения благодаря передающемуся по ментальной связи удовольствию. Третий, который невозмутимо просидел за столом с книгой в той же комнате, как обычно ни капли не тронутый всей этой суетой в постели, решил не торопиться с вопросами про амулеты. Но все же предупредил его о Ноже, Богине и, после некоторых раздумий, о желании Арлекин убить Чужого. Тарталья, нахмурившись, немедленно исчез — и не поймешь, что из сказанного взволновало его больше всего. А появился лишь утром, когда Царица уже ждала всех Предвестников в тронном зале. Времени на расспросы не осталось, но оценивающий взгляд, которым Тарталья смерил Нож в руках Царицы, добавил еще вопросов. — Даже если Богиня попытается ее подчинить — по задумке Пьеро шарманки позволят ей сопротивляться, — донесся до Первого ответ Тартальи на какой-то вопрос Третьего. Вот только, судя по тому, как Тарталья закатил глаза при этих словах — он сам сомневался в успехе такого плана. Печально, если Царица в итоге умрет. Сложно будет найти столь же щедрого и увлеченного спонсора для исследований. — Эти шарманки? — уточнил Первый, чтобы не зацикливаться на пессимистичных мыслях, и слегка наклонил голову в сторону застывших у входа агентов с громоздкими металлическими конструкциями в руках — как у тех, что пошли с Царицей и Пьеро. — Гармонические музыкальные колебания определенной частоты, вступая в резонанс, способны гасить магическую энергию, — ответил Тарталья на неозвученный вопрос. — Еще одно изобретение времен Каэнрии. — Это тоже было творчество Отмеченных? — с интересом вступил в беседу Четвертый, но Тарталья покачал головой. — О нет, это Пьеро вспомнил свою молодость, — Тарталья непонятно хмыкнул, оглядываясь на агентов и замершую рядом с ними у стены Арлекин. Прищурился расчетливо, почти незаметно напрягаясь — но Первый все же достаточно хорошо его узнал, чтобы заметить. — Кстати, силу Бездны шарманки заглушают не хуже, чем магию Глаз Бога. После этого заявления Первый присмотрелся к агентам внимательнее: не молодняк из последних наборов, а ветераны, с символом Пьеро на плечах — его персональная гвардия. В подсознании снова заворочались смутные, недооформленные подозрения: удобно, когда верные тебе люди имеют в своем распоряжении подавитель любых сверхъестественных способностей… Еще и Арлекин почему-то держалась к ним поближе, хотя по идее должна была шарахаться, если они подавляли Метку. Но она лелеяла мечту убить Чужого — вот только теоретически, того уже могло не существовать. Первый был уже процентов на семьдесят уверен, что Тарталья должен был стать его заменой. Стала бы Арлекин, в таком случае, атаковать уже Тарталью? И мог ли план Царицы и Пьеро включал на самом деле не только убийство Богини?.. …Дойти до какого-то определенного вывода в своих логических построениях Первый не успел. Глаза вдруг заволокло пеленой, на внутренней поверхности век на миг развернулись идеальные метрические фракталы в черной и красной цветовой гамме, а в голове прозвучали мысли Пятого: «Проклятье, это стоило бы услышать всем! Неизвестно, когда мы теперь пересечемся во дворце памяти, а опасность грозит уже сейчас…» Кажется, амулеты решили, что им действительно нужно это услышать — что бы Пятый ни имел ввиду. Первый стал наблюдателем, который не мог ни пошевелиться, ни моргнуть, ни даже думать сам — только слушать мысли Пятого и смотреть чужими глазами на то, что уже произошло. В видении Пятый увлеченно разглядывал троицу перед собой: Путешественника, внезапно живого Скарамуччу и незнакомого высокого мужчину с характерным для каэнрийцев зрачком-звездой. Столкнулись они все где-то на верхних уровнях пещеры, в которой прежде хранился Нож и куда Пятый планировал спуститься позже в одиночестве, чтобы изучить подробнее следы древней цивилизации. — Вы немножко опоздали, знаете ли, — Пятый поднял в усмешке видимый из-под маски уголок губ. — Ножа здесь больше нет. Кстати, а вам он зачем? — он пожал плечами и с интересом подался вперед, складывая руки за спиной. — Вопрос не в том, зачем он нам, а в том зачем он его сестрице и Ордену Бездны, — Скарамучча, не скрываясь, покосился на Путешественника, который выглядел потерянным: стоял, низко опустив голову и бессильно сжимая и разжимая кулаки. Хм, если его сестра имеет отношение к Ордену Бездны, его отчаяние становилось понятно. Вот только правильно ли Пятый понял: эти трое думали, что Нож у нее, а не у Царицы? Что ж, можно их пока не просвещать, а послушать, что интересного они расскажут. У Путешественника из-за плеча как раз вылетела Паймон, погладила по волосам и тут же воинственно воскликнула, глядя почему-то на каэнрийца: — Она просто хочет им помочь! — Пустив под откос Баланс и разрушив мир? — скептически уточнил каэнриец. Паймон все равно не выглядела убежденной, и тогда он безапелляционным тоном добавил: — Снять Проклятье невозможно! — Я с вами тремя всего месяц, а ты уже раз сто это говорил. Вот только доказательств я что-то не видел, а, Дайнслейф, — вмешался Скарамучча; вот уж он из принципа ненавидел верить подобным категоричным высказываниям на слово и одним своим существованием опровергал их. — Ты сам вон не похож на Проклятого, так откуда тебе знать? Названный Дайнслейфом выглядел обиженным таким недоверием; вместо ответа он резкими, дергаными движениями стянул с правой руки перчатку, демонстрируя вплавленные в потемневшую, будто обмороженную кожу белые прожилки. Пятый с одного взгляда опознал в них мельчайшие веточки Ирминсуля, какие всегда можно было найти при магах Бездны. Одна из теорий Академии Сумеру гласила, что именно благодаря этим ветвям они сохраняли подобие разума… и похоже, она только что получила подтверждение. Дайнслейф между тем пытался объяснить: — До Катаклизма я назывался Хранителем Ветви. Когда Богиня заполнила наши тела Хаосом, вырвавшимся из уничтоженного Окаменевшего Дерева, моя… порция Проклятья отфильтровалась через Ветвь обратно в Бездну. Я не превратился в лишенного разума монстра, но Проклятье — все равно неотделимая часть меня, как и каждого обитателя Каэнрии. И если выпустить весь этот Хаос обратно наружу… новый Катаклизм неминуем. — Мда? А что насчет Пьеро? Ну, первого Предвестника, — продолжил допытываться Скарамучча с ехидцей, явно не веря Дайнслейфу до конца. — Твой соотечественник, знаешь ли, и тоже выглядит неплохо для своих лет. Дайнслейф нахмурился, задумавшись, и Паймон тут же воспользовалась паузой, требовательно глядя на Дайнслейфа: — Вот! Может, с него Проклятье уже сняли! Или он сам снял! А значит и у Люмин может получиться! И незачем ее останавливать! Путешественник, все еще молча, с надеждой вскинул глаза. — Во время Катаклизма были и те, кто избежал Проклятья благодаря пророчествам Оракула, — немного неохотно признался Дайнслейф под их испытующими взглядами. — Они называли себя Смотрителями. Но если этот Пьеро действительно из них, мне не понятно, почему он встал на сторону Царицы. Аббатство Обывателей мечтало уничтожить и Архонтов, и Селестию, и Бездну. Пятый дернул себя за сережку и беззвучно прищелкнул пальцами, не привлекая пока к себе внимание. Если все так, то внезапно подозрения Первого в отношении Пьеро становились более обоснованными. Мог он пятьсот лет выжидать подходящего момент для предательства Царицы? Скарамучча открыл рот, причем, судя по выражению лица, он снова хотел возразить, и тогда Пятый решил вмешаться. Скучающим тоном он заметил: — Хм, вы тут спорите, но ведь Баланс и так нарушен. Может, как раз, если сначала убить Богиню, а потом снять это ваше Проклятье — соотношение Порядка и Хаоса в мире выровняется. Хм, а интересно, получится ли так в самом деле? Нужно будет уточнить у Тартальи, ведь идея с сожжением Окаменевшего Дерева исходила от него. Будет ли это равноценной заменой? — Орден Бездны жаждет не просто снять Проклятье! Люмин хочет заменить Богиню, а после — уничтожить Порядок как явление, — снова категорично возразил Дайнслейф. — Когда Богиня убивала Древнего Бога Бездны, она тоже чего-то в этом духе пыталась достичь. Но Бездна же как-то получила Чужого на замену, — уже немного раздраженно возразил Пятый. Ведь он, как и Скарамучча, не терпел уверенных в собственной правоте и непогрешимости догматиков. — А теперь все равно нужно будет найти замену Богине. Почему бы не его сестру? — он махнул рукой в сторону Путешественника. — Нет, нужно просто оставить все, как есть, и не вмешиваться в естественный ход вещей! — Дайнслейф сжал кулаки; зато Скарамучча проигнорировал его возмущение и с внезапным интересом спросил у Пятого: — Я смотрю, ты кое-что обо всем этом знаешь? — Тарталья рассказывал, — тот не стал уточнять, что часть своих выводов он основывал еще и на видениях в этой самой пещере. — Точно, точно! Чайльд рассказывал нам и доктору Соколову о том, как именно можно восстановить Баланс! — обрадованно воскликнула Паймон, все это время молча вертевшая головой от одного спорщика к другому. Надо же, она запомнила, как Тарталья представил когда-то Первого и, больше того, сопоставила с тем «Соколовым» Пятого, даже в его эксцентричном образе… — И еще он рассказывал нам о причинах Проклятия, Дайнслейф! А ты от нас это раньше скрыл! — Ах, ну если Тарталья, — со странной интонацией протянул Скарамучча, усмехаясь, и обернулся к Дайнслейфу. — Я его сведениям доверяю больше, чем тебе, уж прости. — Почему? — впервые подал голос Путешественник. — Ну, как бы я к нему ни относился — я точно знаю, что он никогда не врет, — Скарамучча пожал плечами, будто бы этот факт был чем-то самоочевидным и неоспоримым. — Нет, почему ты веришь, что он знает больше, чем Дайнслейф? — уточнила Паймон, похоже, понимавшая Путешественника с полуслова. Скарамучча посмотрел на них как на идиотов, а потом вдруг расхохотался и помахал в воздухе левой рукой — чистой левой рукой, лишенной и следа Метки! Почему Пятый заметил лишь сейчас?!.. — Ого, так вы что, в самом деле не догадались? Я ведь рассказывал, как он помог мне с Капитано. Все просто: Тарталья… — он выдержал паузу. Путешественник и Дайнслейф растерянно хмурились, но Пятого вдруг озарило. Факты идеально сложились в единую картину, даже без полной истории спасения Скарамуччи, по одному этому намеку. Недоговорки и загадки, уникальные способности, обращение ко всем Отмеченным по именам, прочие забытые знания и, одновременно, некоторая неопытность Тартальи в повседневной жизни… — Тарталья — Чужой! — договорил Пятый, перехватывая взгляд Скарамуччи. Тот поощрительно усмехнулся и кивнул. Паймон и даже Путешественник растерянно замерли, но вот Дайнслейфа было не так просто сбить с толку. — Советы Чужого привели Каэнрию к Катаклизму! — прошипел он, скрещивая руки на груди. — Уверены, что готовы положиться на его слово? И довериться здравому смыслу твоей сестры? — Да ладно, Нож все равно не у нее, а уже у Царицы, — рассеянно заметил Пятый, мысленно перебирая факты, чтобы окончательно убедиться в правильности выводов: прыжки через Бездну, уникальные индивидуальные амулеты, знания тысячелетней давности… И Арлекин, мечтающая убить Чужого. Если бы Первый мог сейчас контролировать свое тело, он бы выругался в этот самый момент, хотя обычно лучше держал себя под контролем… Так, нет повода для беспокойства и поспешных решений. Хотеть Арлекин может чего угодно, но Нож и правда в руках Царицы, и она уже ушла с ним в Селестию. Вот только Дайнслейф вместо того, чтобы успокоится, с медленно проступающим на лице озарением уточнил: — У Царицы или у Пьеро? Потому что когда-то Аббатство, по слухам, нашло способ создать копию Ножа, чтобы убить обоих богов одновременно. И если ваш Пьеро действительно… То все может быть еще хуже, чем мы боялись! Если Пьеро действительно все эти пятьсот лет вынашивал планы и терпеливо выжидал подходящего момента… Создавал шарманки, способные обессилить на время даже бога, располагал к себе Арлекин, чтобы воспользоваться ее ненавистью… То сам он мог бы разобраться с Богиней, ну или с Царицей после ее убийства, а у Арлекин оставался вполне реальный шанс исполнить свое желание и прикончить Чужого. Тарталью. Которого Третий, кстати, ночью предупредил о Ноже. Погодите, да и мог ли вообще Тарталья не знать о том, кто такой Пьеро и на что тот способен? Учитывая, что раньше он всегда знал все и обо всех?.. Первый вдруг резко ощутил себя обратно в своем теле и скривился; черные фракталы, подсвеченные алым контруром на фоне закрытых век рассыпались, оставляя за собой мелькающие точки и пульсирующую в висках тупую боль. Пока зрение постепенно прояснялось, Первый ощутил, что его куда-то несут на руках; знакомо пахло акацией и полынью — секундочку, откуда он знал, что это за запахи? — не оставляя сомнений в том, у кого на руках он оказался. Похоже, во время видения он отключился. Или они все отключились? Нет уж, на такой эффект они точно не рассчитывали; придется Тарталье исправить свое творение! Когда его опустили в кресло, Первый наконец открыл глаза, отметив мимолетно, что маски на нем больше нет. Тарталья нагло вломился в кабинет самого Пьеро, который был ближе всего к тронному залу. Третьего и Четвертого как раз заносили следом два агента, которые, судя по скованным, неуверенным шагам меньше всего хотели сейчас быть здесь. Тарталья, не оглядываясь, махнул рукой на диванчик в углу, и агенты, поспешно уложив туда свою ношу, буквально сбежали прочь. На запястье легли прохладные пальцы: Тарталья, опустившись прямо на пол, зачем-то проверял ему пульс, сосредоточенно хмурясь. Или не пульс? Над его рукой взвихрилась на миг темная дымка, но тут же пропала, отпрянув от кожи Первого. Тарталья нахмурился еще сильнее. — Не думаю, что Пьеро обрадует, что ты вломился к нему в кабинет, — пробормотал Первый — язык и губы почему-то плохо повиновались. Как будто тело принадлежало не вполне ему. — Он и так тебя ненавидит… Тарталья резко вскинул голову; глаза у него были темные, как предштормовое море, и очень-очень серьезные. — С чего ты взял, что он меня ненавидит? — спросил он, снова призывая темную дымку — с прежним эффектом. Тогда он острожно разжал пальцы, поднялся и в два шага оказался рядом с Третьим. И снова дымка растаяла от одного соприкосновения с кожей. — Мы увидели тут кое-что интересное, — подал голос Четвертый, тоже вялый и слабый. Он со стоном стянул с себя маску и потер виски. — Твои амулеты, конечно, полезная штука, но какие же у них неприятные побочные эффекты. Мог бы и доработать получше. — Мои амулеты сейчас точно не при чем, — возразил Тарталья, и Первый лишь теперь сообразил, что тот… растерян? — Ты почему-то не ощущаешься Бездной, отторгаешь ее, я даже не мог понять, что с тобой случилось, — он, кажется, и не заметил, что открыл о своей связи с Бездной больше подробностей, чем обычно. Теперь уже нахмурился и Первый. Медленно, опираясь на спинку кресла, поднялся на ноги, но даже так его пошатывало из стороны в сторону. Тарталья немедленно оказался рядом, поставляя плечо и поддерживая за пояс. — Но мы прямо сейчас видели то, что хотел показать нам Пятый. Не в медитации, в общей памяти, а почти в реальном времени, — задумавшись, сказал Первый. — Если дело не в амулетах… могли Пустоты под Сал Виндагниром как-то повлиять на нас через Пятого? — Первый задумался: если Тарталья отрицал свое влияние, могло ли дело быть в его противоположности? Тарталья потер лоб, явно пытаясь не хмурится. — Ну, конечно же, ты сунул в них свой нос, кто бы сомневался. Теоретически, дестабилизация пространственно-временного континуума в них могла изменить эффекты амулетов. И на то, как реагирует на тебя Бездна… Рассказать ли Тарталье, что именно он видел? Нечто в глубинах подсознания настойчиво нашептывало не делать этого, и Первый с силой провел ногтями по виску со шрамом, лишь теперь задумавшись в чем дело. Почему еще ночью он ни словом не обмолвился от том, откуда выяснил о Ноже и Богине. Что-то как будто мешало Первому даже задумываться на эту тему. Договорить или, тем более, получить у Тартальи ответ ему не дали. Из коридора зазвучала нестерпимо-мучительная мелодия, бьющая по нервам, от которой Первый застонал сквозь зубы, зажимая уши руками, а Тарталья сам на миг пошатнулся и почти позволил им обоим упасть, но потом стиснул челюсти и удержался на ногах. Но тут воздух подернулся рябью с зеленовато-фиолетовыми прожилками, а в следующий миг перед ними возникла Арлекин с занесенным Ножом. Время для Первого как будто замедлилось, в ушах нарастал звон, заглушающий, кажется, даже мелодию шарманок. Арлекин целилась Тарталье прямо в сердце — если у Бога оно было. Нож уже двигалась сквозь загустевший, будто клей, воздух, и Первый четко понимал, что Тарталья не успеет защититься — музыка пока блокировала способности, а отразить удар или просто отступить в сторону не давал он сам, повисший на плече мертвым грузом. Выход был только один, и Первый даже не колебался, принимая это решение. От удара каблуком по голени у Тартальи подломилось колено, заставляя шатнуться влево — и подводя под удар Ножа самого Первого. Интересно, чем это грозит обычному человеку?.. Под ключицей — но все же выше сердца и сосудисто-нервного пучка, он верно рассчитал траекторию — расцвела боль, и Первый сдавленно вскрикнул. А еще через мгновение музыка за дверями кабинета со скрежетом захлебнулась — похоже, силы Бога шарманки могли сдержать совсем не надолго. От Ножа по воздуху разошлась еще одна зеленая волна ряби, Арлекин переместилась Тарталье за спину и, отчаянно оскалившись, попыталась ударить снова, но на этот раз ее отшвырнуло прочь темной энергией. Руку, держащую Нож, в нескольких местах пробило насквозь тонкими и острыми камнями, еще один вошел в глазницу — гладкий, блестящий, агатово-черный. Как камни, из которых слагались тела стражей в пещере Ножа. Такими же агатово-черными стали в миг глаза Тартальи, а его подвижное обычно лицо заледенело, будто высеченное из камня. Сейчас сомнений в его сущности не осталось бы и у первокурсника Академии, и Первый немного истерически фыркнул себе под нос. Если бы не услышанный Пятым разговор — разоблачение вышло бы драматичным, о да. Хотя ладно, даже зная заранее истину, Первый был впечатлен… впрочем, может, дело было в накатывающей волнами боли и острой кровопотере. Третий уже был рядом и зажимал рану анэмо-пленкой, чтобы остановить кровотечение, и вот он выглядел более скептически настроенным. — То есть всеведенье Чужого — миф, и ты не предвидел подобного поворота событий? — уточнил он с научным интересом в голосе. — А ведь я тебе вчера еще и подсказку дал. Стоило лишь моргнуть, и Тарталья вернулся к привычному облику, ничто и не напоминало, каким он предстал мгновение назад — ну, кроме пришпиленного к стене, обезображенного тела Арлекин. Он удобнее перехватил Первого за талию, не давая сползти ниже, и крепко взял за запястье перекинутой через плечо руки. Похолодевшие пальцы острожно, кажется, даже неосознанно, поглаживали точку над лучевой артерией, где прощупывался пульс. — Я бы скорее приписал всеведенье тебе: ты так невозмутимо задаешь подобный вопрос, — Тарталья усмехнулся уголком губ, но тут же посерьезнел. — Бездна не равняется всезнанию, да и смотрители научились скрываться от ее взгляда благодаря пророчествам Оракулов. Я не знал, что вообще возможно создать второй Нож. — Оправдания-оправдания, — вмешался Четвертый, подойдя к Арлекин и вынимая Нож из ее спазматически сжатых пальцев. Тарталья склонил голову к плечу и не моргая, как кошка следящая за мышкой, проводил его взглядом, но даже не соизволил напрячься — он совершенно не ждал ни от кого из слепков подвоха. Первый никак не мог решить: льстило ему такое доверие или самую капельку обижало, что его не считают заслуживающим опасений. — Если ты в принципе знал об Аббатстве, то должен был допускать, что Пьеро сделает все возможное… — слова вдруг будто застряли у Четвертого в горле, а лицо потеряло всякое выражение. Что сегодня за день? Постоянно кого-то да прерывают… Первый попытался рвануться вперед — выбить Нож из руки, возможно, это какая-то реакция, хотя странно, почему не у него? — но по краям поля зрения снова расплылись черно-красные фрактальные спирали, как было перед видением Пятого. Вот только в этот раз их видел, кажется, не он один — по лицу Тартальи в миг разлилась бледность, и он не мог отвести глаз от чего-то над головой Первого. Последнее, что он успел заметить, перед тем, как отключился: лучащиеся абсолютной тьмой кубы, поглотившие тело Четвертого и протянувшиеся цепью в сторону Тартальи, а затем… темнота.