Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

      Пит сидит, прислонившись к изголовью кровати; у него на коленях раскрытая книга, но он в неё не смотрит. Он думает. Вегас где-то в доме, занимается, вероятно, готовкой.       Ощупывая кожаный материал на запястьях, он пытается сосредоточиться на том, что его сейчас беспокоит. Какое-то нечто. Нечто, затаившееся так глубоко внутри, что он едва ли может уловить это или понять. Он хочет, чтобы Вегас вернулся, закрыв это чувство собой, потому что чем дольше его нет рядом, тем сильнее Пит понимает, что проблема, возможно, совсем не в наручниках, хотя если и правда в них, то он в самом деле сумасшедший.       Душевнобольной.       Ненормальный.       Отвратительный.       Омерзительный.       Потому что ему нравится. Потому что он хочет. Потому что не смог сказать «нет», когда должен был… и осознание своего предательства переполняет, он не может сделать ничего, кроме как ощущать это, ощущать, будто тонет. Пока с сияющей, почти способной осветить целую комнату, улыбкой не открывает дверь Вегас, держа на ладонях две порции свежеприготовленного пад-тая, тогда у Пита получается сделать глубокий вдох и заполнить мысли лишь Вегасом.       Успокоившись, ему удаётся улыбнуться, когда тот присаживается рядом и протягивает тарелку.       — Ты в порядке? — спрашивает он, заправляя прядь волос ему за ухо, и всё, на что хватает Пита, это кивок в надежде, что больше вопросов не последует. Их, впрочем, и не следует, ведь, пододвигая вторую тарелку, Вегас сосредотачивается на еде.       Едят они молча; постепенно, чем дольше Вегас находится рядом, Пита отпускает. Эффект, который тот оказывает на него, странный. Но он его принимает; не хочет думать о последствиях своих действий. Не сейчас. Не так рано.       Хотя подумать он должен был. Должен был подумать, что просьба сковать наручниками, когда он мог — когда должен был — бежать, будет иметь определённые последствия. По крайней мере, память забыть это не позволит. Если Кинн или его отец обо всём этом узнают, то наверняка убьют и его, и Вегаса. Во всяком случае, сам бы он так и поступил.       — Эй, — голос вибрирует прямо над ухом и выталкивает из размышлений. — Серьёзно, что такое? Ты будто сам не свой.       — Пустяки, — твёрдо отвечает он. Чуть хмурится, переживая о собственной реакции и о лёгком страхе, который видит в глубине чужих глаз. — Правда пустяки, — повторяется, подсаживаясь ближе и переплетая свои пальцы с пальцами Вегаса.       Свободными он перебирает по его лицу, огибая правую щёку, где всего несколько дней назад ещё виднелся синяк. Осторожно обводит подушечками кожу, умоляя сознание успокоиться и оставить его в покое, чтобы насладиться этим. Он не вспомнит последнего раза, когда чувствовал себя таким счастливым, даже отлично умея таковым притворяться. Не заглядывая наперёд, это не так уж и сложно. И он через столько всего в жизни прошёл… всё детство и юность провёл с жестоким отцом и отсутствующей матерью. В то время неизменным лучом во тьме была бабушка, но, как бы сильно она его ни любила, все раны залечить не могла. У неё была своя жизнь, о которой нужно было заботиться.       Кроме того, несмотря на беззаговорочную любовь к ней, Пит был трудным ребёнком, в какой-то момент он вышел из-под контроля и связался не с теми людьми. Участие в подпольных боксёрских боях тоже никак не помогало, но у восемнадцатилетнего Пита это был единственный способ выплеснуть чувства. Или почувствовать хотя бы что-то. Так он и познакомился с отцом Кинна, Корном. Этот человек, быстро распознающий потенциал, чего у него не отнять, предложил Питу работу. Понимая, что ничего лучше ему не светит, тот согласился. Да и, по правде говоря, именно это его и спасло. Он не уверен, что не валялся бы сейчас трупом, если бы не господин Корн. Вот поэтому он предан. Вот поэтому должен был вернуться к ним как можно скорее. Вот поэтому сейчас, даже когда он чувствует под пальцами тёплую кожу Вегаса и на своём лице его дыхание, даже когда хочет поцеловать его, рассудок неумолимо напоминает о том, что он предал их. Всех их. Потому что не сбежал.       В отчаянной попытке заглушить голоса в голове, он жмётся губами к губам Вегаса и крепко сжимает его лицо, слыша, как рефлекторно позвякивают в пряжках цепи. Тот моментально обнимает его за талию, притягивая ближе и сталкивая его тело со своим.       Пит почти чувствует облегчение, когда Вегас подушечками пальцев одной руки полукругом оплетает горло, второй крепко удерживая его левое запястье. Медленно, подтягивая Пита чуть выше, чтобы он лёг по центру, укладывает их двоих на кровать и наваливается сверху. В движении они друг от друга не отрываются, поцелуй постепенно превращается во всё более и более пылкий, Вегас покусывает за губы с той нежностью, которая в таких грубых объятиях была бы неуместной, однако от этого у Пита греется и прямо к члену приливает кровь. В ответ он целует с не меньшим рвением, смакуя и зализывая языком каждый укус, когда чужая ладонь, оставляя дорожки из покалываний, спускается по талии к тазобедренной кости. Там сжимает бедро, ногтями впиваясь в чувствительную кожу с такой силой, что на и без того помеченном теле Пита останутся следы.       Пит должен бы стыдиться того, насколько уже заведён, но не может, слишком безмятежно наслаждаясь наконец-то замолчавшим сознанием. Тогда же он теснее жмётся к бёдрам Вегаса своими и развязно трётся об него, срываясь на глухие, хриплые стоны.       Затем Вегас откидывается назад, седлает его бёдра и хватает за оба запястья, поднимая их над его головой. Нажимает на маленькую пряжку под наручниками, которая моментально сокращает длину цепи и соединяет кисти, отчего Пит теперь едва ли может ими подвигать. Он разглядывает сидящего на нём мужчину, восхищённый блеск в глазах и лёгкую ухмылку, его жажда, независимо от ткани штанов, становится гораздо очевиднее. Вегас пялится и пялится, не шевелится и полностью себя контролирует до тех пор, пока плавно не касается живота Пита, заставляя его слабо вздрогнуть и от мимолётного контакта покрыться мурашками. Он под ним извивается, стонет всё громче и громче, когда Вегас скользит пальцами к груди, а затем кожу под ними хищно целует, прикусывает и лижет.       Пит старается не закрывать глаза; хочет видеть его. Хочет видеть, как обычный карамельный оттенок во взгляде сменяется тьмой. Хочет видеть его влечение, отчасти чтобы убедить себя, отчасти — потому что это возбуждает сильнее. Но это становится невыносимо тяжело, когда Вегас, сомкнув рот, зажимает зубами и слегка посасывает правый сосок, из-за чего Пит выгибается и выпускает протяжный стон. Так тот играется недолго, сосредоточенными глазами, переливающимися самозабвенными огоньками, следит за каждой реакцией, прежде чем, отлипнув от сосков, накидывается с горячим и хриплым поцелуем.       Когда Вегас отстраняется, то правой рукой сжимает горло Пита так плотно, что после он будет ощущать это ещё несколько часов. Он замечает покрасневшие щёки Вегаса, немного растрёпанные волосы и его максимально расширенные зрачки, погружающие в бесконечную черноту, от которой беспомощно выворачивает желудок. Пит улыбается, потому что никак не может сдержаться, и ногами окружает его талию. В качестве награды Вегас ласково гладит его по правому бедру и, несмотря на голодное выражение лица, улыбается чутко.       Не теряя больше времени, правой обхватывает его член, проводит вдоль один, второй раз, словно на пробу, и зачарованно наблюдает за усиливающимся в нём напряжением.       — Вегас… — в желании большего скулит Пит, но тот лишь останавливается и подаётся вперёд так, чтобы его носа коснуться своим.       — Ты был таким терпеливым для меня… продолжай быть хорошим мальчиком, и я заставлю тебя почувствовать себя лучше, — шепчет он, на миг резко прижимаясь к его губам, а затем выпрямляясь и разрывая хватку на поясе.       Рассудком Пит старается сохранять спокойствие и поддерживать терпение, потому что хочет почувствовать себя лучше (и часть его действительно хочет, чтобы Вегас поверил, что Пит хороший мальчик), но он уже скучает по его теплу, ему уже без него холодно. Поэтому он дёргается в оковах, сдавленно и жалобно скулит, смотря за тем, как Вегас подходит к правой стороне кровати, открывает ящик в тумбочке и берёт оттуда несколько вещей. Пит соображает, что это тюбик смазки и презерватив, который, сняв штаны и нижнее бельё, Вегас быстро раскатывает по себе и возвращается обратно. Неторопливо расстёгивает всё ещё накинутую рубашку, дразняще задерживаясь пальцами на груди и мышцах пресса, отчего Питу хуже пустыни Сахара сушит глотку. Он мычит и дёргается снова, провоцируя цепи на крючке на громкий лязг и этой реакцией — Вегаса на усмешку.       Оставив рубашку распахнутой, Вегас устраивается между его ног, с мягкой улыбкой целует внутреннюю сторону левого бедра, правое поглаживая свободной рукой. От настолько, настолько близкого к истекающему члену касания Пит тихонько выдыхает. Если хоть чуть-чуть поднимет голову, то сможет даже увидеть и член Вегаса, такой крупный, толстый и налившийся кровью, который хочет, чтобы оказался внутри, прямо сейчас. Он чувствует, что чем дольше ожидание, тем яростнее от возбуждения распаляется собственное тело. Его внутренний хаос, вероятно, отразился на лице, потому что Вегас опять целует в бедро, мешкая губами на коже, и пальцами лениво водит по стволу.       — Я здесь, малыш, — мурлычет он, поднимаясь ближе к Питу. — Я рядом.       И его слова успокаивают в стольких смыслах, что Питу хочется плакать. Вегас здесь; не отпустит его и заставит почувствовать себя лучше. Он знает это. И молится, чтобы все опасения просто испарились и оставили его с Вегасом, только с ним.       Тогда он видит, как тот подсовывает ему под поясницу подушку, чтобы нижняя часть тела была в удобном для него положении. Ощущает, как предвкушение овладевает накрученным мыслями мозгом, отключает его от всего вокруг, кроме Вегаса. Его руки бесконечно перемещаются по груди, бокам и бёдрам, прежде чем, вплетая левую в волосы, втягивают Пита в глубокий поцелуй.       Где-то фоном Пит отдалённо слышит «хлоп!» открывшейся крышки тюбика, за которым следует хлюпающий звук смазки, и чувствует, как холодные, скользкие пальцы разводят ягодицы. Подушечка одного осторожно проходится по входу, от прохлады заставляя бесконтрольно изогнуться. Вегас левой рукой съезжает с волос к бедру и настойчиво сжимает, плавно вводя палец лишь по первую фалангу. Застывает и следит за лицом Пита, выискивая в нём что-то, что могло бы сказать, что он больше этого не хочет, однако тот практически умоляет продолжать, надавливая тазом изо всех имеющихся сил, поэтому, понимая намёк, Вегас проталкивает палец полностью. Невольно достаёт им до простаты, и Пит хнычет, с гортани вырывается прерывистый, рваный стон, а голова запрокидывается назад. Вегас двигает внутри медленно, не спеша вынимает к и вставляет снова, крайне бережно поглаживая комок нервов и вынуждая тело под собой от стимуляции дрожать. Всё кажется слишком и недостаточным одновременно, и Пит чётко осознаёт, что это всего лишь один палец.       — Ещё… — стонет он, пытаясь словить его взгляд. Тот смотрит, как палец пропадает в Пите, с таким очарованием, которого Пит ещё ни разу не видел раньше. Вегас относится к нему так, будто он что-то ценное, будто что-то значащее, и это так страшно наблюдать и понимать, когда точно знаешь, что никогда на тебя не должен обращать внимание или принимать кто-то вроде Вегаса.       — Ещё, — сорванным голосом просит он, чувствуя, как, когда рассудок вновь становится громче, в груди раскаляётся паника. — Вегас, пожалуйста!       И Вегас вводит ещё один палец, раскрывая их ножницами и толкаясь в простату. Решив, что мышцы приспособились достаточно, добавляет третий, двигает ими вперёд-назад, пока у Пита от жжения едва ли получается дышать. Он почти не почувствовал лёгкого покалывания от количества, но удовольствие от ощущения наполненности, пусть и мáлой, сводит с ума настолько, что заставляет трястись. Всё, что он слышит, это тихие стоны Вегаса, хлюпающие звуки постоянно заскальзывающих внутрь пальцев и собственный хриплый скулёж, затем пальцы пропадают, и Пит остаётся пустым. Он хнычет громче, чем прежде, и пытается насадиться бёдрами обратно, но Вегас держит прочно и его ногами двигает сам. Раздвигает их пошире, приподнимая таз выше, и прижимается головкой ко входу. От этого Пит задерживает дыхание, под кожей пульсирует предвкушение, из лёгких выбивается весь кислород, когда Вегас, наконец, давит и дюйм за дюймом толкается глубже, пока не войдёт на всю длину. Замирает, напрягается и опирается на руки по обе стороны от головы Пита, закрывает глаза и дышит через нос, позволяя ему привыкнуть к себе.       Питу требуется минута или две, чтобы окончательно забыть об огне, растягивающим кольцо мышц и внутренности, и сфокусироваться на закипающем наслаждении от полностью наполнившего его толстого члена Вегаса и упирающейся в простату головки, в отчаянном стремлении большего трения ему приходится подмахивать бёдрами навстречу. От его движений тот рычит, правой рукой хватает за горло и, усевшись на пятки, начинает двигаться.       Пит стонет, низко и гортанно, и нехотя закрывает глаза от вспыхнувших перед ними искр, когда Вегас несколько раз ударяет по комку нервов. Он безмолвно почти умоляет: сильнее, быстрее, глубже. И тот всё равно понимает, толкается резче и жёстче, льнёт губами к плечу, к шее между всё ещё придушивающими пальцами, кусает и зализывает кожу, оставляя нескончаемую череду засосов. Другой рукой ведёт от бедра к соску и щипает, затем ею же собирает копну волос и оттягивает, целиком обнажая горло, чтобы вобрать и прикусить ещё больше кожи.       Всё, на что хватает Пита, это дышать, стонать и пытаться не развалиться на части от непостижимого, заживо сжигающего удовольствия. Он чувствует, как Вегас прячет лицо в изгиб его шеи, остро вдыхает и ускоряется, и слышит, когда требовательно и нескромно чуть вскидывает бёдра, как он рычит, буквально втрахивая его в матрас. Пит задыхается, толчками повторяя темп, пока звуки шлепков тела об тело, от которых он скулит и откидывает голову на подушки, громким эхом расходятся по комнате. Его член сочится, предэякулят размазывается по животу и смешивается с Вегасом из-за его плотно прижатого торса, об который с каждым рывком трётся головка, от стимуляции посылая волну дрожи. Пит вскоре понимает, что находится на грани оргазма.       — Ох, блять, как же… идеально! — воет Вегас, поднимаясь на локтях, придавая движениям больше силы и вколачиваясь внутрь всё глубже. — Ты такой идеальный, Пит. Такой хороший мальчик, — стонет хриплым и посаженным от страсти голосом, и от его слов у Пита дёргается член, внизу живота расцветает похоть и по организму разливается лава, заставляющая поджать пальцы на ногах.       Он чувствует себя настолько удивительно жарким, опалённым и наполненным, что озаряется улыбкой, той безумной улыбкой, которая, как только Вегас бьёт по простате, в миг теряется, а он громко стонет и практически плачет. Но Вегас её замечает, наклоняется ближе и сминает его губы, пихая язык в открытый рот, правой рукой снова стискивает горло, а другой всё ещё цепко удерживает, сильно впиваясь ногтями в кожу и оставляя новые следы.       Пит ощущает давление подушечек вокруг шеи, душащих до тех пор, пока ему не приходится прервать поцелуй, одновременно с неконтролируемыми всхлипами пытаясь дышать. Ощущает, как по внутренностям растекается жгущее болото зыбкого наслаждения и пронизывает так, что кажется, будто он вот-вот рассыплется на тысячу осколков. Вегас толкается в него бешено, рычит ему в лицо и бессознательно сдавливает пальцами, и Пит, видя ослепляющие блики перед глазами, с протяжным криком изливается между грудными клетками, его тело напрягается, выгибая спину и сжимаясь вокруг Вегаса, который с животным рёвом кончает вслед за ним.       В течение одной долгой минуты ни один из них не может пошевелиться. Придя в себя, Вегас медленно выскальзывает из Пита, ласково целует его, содрогнувшегося от ощущения, перекатывается на бок и сворачивается рядом, накрывая одной ногой его бедро, а рукой — грудь. Лежит, переводя дух, вот так ещё какое-то время, а после садится, стягивает с себя презерватив и поворачивается к Питу. Нажимает на пряжку, позволяя цепям снова увеличиться в длине, и бережно помогает ему сложить предплечья на груди. Затем он встаёт, опять подходит к тумбочке и хватает пачку салфеток. Осторожно стирает сперму сначала с живота Пита, наблюдающего за ним полуоткрытыми глазами, а потом проводит между ягодиц. Тот старается не краснеть, но всё равно, чувствуя себя таким уязвимым, смущается и ничего с этим поделать не может. Когда Вегас, наконец, решает, что он чист настолько, насколько, исключая душ, это возможно, он забирается обратно на кровать, тесно жмётся к нему всем телом и обнимает левой рукой за талию. Пит чувствует, как у горла трепещут его ресницы, как его дыхание достигает несомненно помеченной кожи, прежде чем он подтягивается выше и целует его в макушку, заставляя ненадолго прикрыть глаза.       — Ты отлично справился, — шепчет он ему на ухо, после секса голос у него грубоватый, но всё ещё такой нежный, что Пит слегка вздрагивает, прижимаясь к нему крепче. Вегас целует его в плечо, зачарованно кружит пальцами по шее, а после обвивает рукой его грудь.       Теперь в голове у Пита лишь приятная тишина, заполненная лишь присутствием, запахом и теплом Вегаса, он медленно опускает веки, зарываясь лицом ему в шею, целуя гладкую кожу на ней и позволяя себе немного отдохнуть.

*

      Однако покой, дарованный ему, длится недолго; вскоре сознание возвращается к неиссякаемому вопросу о том, почему ему так нравится? Почему он не может отказать Вегасу? Почему, блять, всё, что делает этот человек, одновременно греет и грызёт сердце? Почему он должен что-то испытывать к нему? Он может испытывать что-то к кому угодно другому, он знает. Он и правда хотел бы влюбиться просто в кого-нибудь, кроме него. Даже сейчас, когда Вегас крепко жмёт его к груди.       Что это вообще за чувство? Каждый раз пытаясь понять его, у него тисками сводит глотку, меркнет в голове и кажется, будто наступает конец света, будто, если он посмотрит на Вегаса ещё чуть дольше, то может сгореть. Или, вероятно, его собственный мир, который сгорит наверняка.       И всё-таки он не дурак. Он может быть сумасшедшим, но далеко не дураком. Он чуть поворачивает голову, останавливаясь взглядом на изящном профиле Вегаса, и снова чувствует это. Сердце согревается и, чем дольше он смотрит, тем быстрее оно начинает биться. Желудок сокращается, и раздаётся странное жужжание, как если бы внутри летала стая пчёл. Или, возможно, это то, что люди называют «бабочками»? Суть в том, что так и есть. У него даже взглянуть на него не получается так, чтобы тело не отреагировало; на нём будто висит заклятие. Как бы сильно ему не хотелось это признавать, он определённо влюбляется в Вегаса. Точнее, так бы было, если бы он уже не был в него влюблён.       Осознание этого приходит так резко, что Питу охота рыдать и улыбаться, или, может, орать и бежать, потому что всё это слишком, всё это крайне опасно как для него, так и для Вегаса. Они с противоположных берегов. Вегас пытал его, буквально избил до полусмерти. Он по-прежнему связан (да, он попросил сам, но тот надел на него наручники первым), и грудь, как в напоминание о прошлом, всё ещё горит из-за ран. Он знает, что даже если проигнорирует часть с «противоположными берегами», даже если посмотрит на ситуацию со стороны, очевидно, что никакой симпатии к Вегасу он испытывать не должен. Это во многих смыслах неправильно. Это заставляет его чувствовать себя больным. Но у Вегаса закрыты глаза, его пальцы, оставляя на коже мурашки, трепетно водят по рукам Пита, который элементарно бессилен ощущению ускорившегося сердцебиения и расслабившихся напротив чужого тела мышц.       Поэтому он отводит от его лица взгляд и пытается не замечать всего того, что чувствует.       Но тогда Вегас решает открыть свои ярко сияющие мёдом в радужке глаза, и настаёт его очередь повернуться и посмотреть на Пита. Кончиками пальцев, едва касаясь кожи, он вырисовывает воображаемые линии на его руке и мягко улыбается.       — Ты хоть представляешь, насколько сексуален? — севшим от секса и сонливости голосом говорит он по-английски, возможно, как в доказательство собственной дезориентации, отчего Пит, вразрез чувствам, краснеет.       — О чём ты вообще? — бормочет он, отказываясь на него смотреть, потому что Вегас смотрит так, словно он в самом деле красив и сексуален, и пусть он объективно понимает, что привлекателен, ещё никто и никогда не заставлял его чувствовать себя таким всего несколькими словами. Но грудь всё не перестаёт гореть, и даже речи Вегаса не способны заткнуть ни мозг, ни сердце, которые вгоняют его в ужас, поэтому он продолжает отводить глаза, уклоняясь от адресованных комплиментов.       Однако тот не останавливается. Придвигается ближе, утыкаясь лицом в изгиб его шеи, и левой рукой, стараясь не задеть порезов, обхватывает грудь. Он вздыхает, и его тёплое дыхание расходится у Пита на ключицах, отчего по телу пробегает лёгкая дрожь, но он терпеливо ждёт, что будет дальше.       — Сначала я считал себя выродком, — прижимаясь к коже, бубнит он, и именно эта чистая уязвимость в его тоне вынуждает Пита унять рассудок и сконцентрироваться на мужчине в своих объятиях. — До этого момента, — он, как бы подчёркивая слова, прижимается ещё теснее, и Пит мысленно отмечает, что улыбается он почти застенчиво.       — Тебе просто нужно принять себя таким, какой ты есть, — протягивает Пит таким же низким, как у Вегаса, пытающегося подобрать ответ, голосом. Он очень точно понимает, о чём тот говорит, но его парализует страхом, его переутомлённый мозг вопит, что Вегас и правда выродок, потому что сделал с ним всё то, что сделал. Но в то же время он не может избавиться от осознания того, что тоже ненормальный, потому что большую из этого часть позволял делать сам, потому что в итоге ему стало нравиться. Все эти мысли вызывают тошноту, он изо всех сил пытается фокусироваться на Вегасе, который всё с тем же довольным блеском в медовых глазах ему улыбается.       — Прямо как ты? — интересуется он, но Пит на улыбку не отвечает.       — Я просто живу настоящим, — говорит, слегка пожимая плечами. — То, что я чувствую, это всё, о чём я думаю, — убеждает он себя, зная, что, по крайней мере, честен. Он не может перестать думать о собственных чувствах, даже когда они неприятны, даже когда они мешают ловить редкие, искренние улыбки Вегаса.       — Как ты можешь жить в этом грязном мире? — спрашивает он, приподнимаясь на локте и обводя пальцами черты лица Пита. Это практически чудо, что он всё ещё улыбается, так ласково и по-настоящему, что у Пита внутри становится тепло и уютно.       — А что? Хочешь сказать, что я хороший?       Вегас качает головой и тихонько усмехается.       — Нет, ты просто дурак.       Во всяком случае, его утешает тот факт, что Вегас не слеп и не видит в нём какого-то доброго самаритянина. Ему не придётся прикидываться, будто это так. Но и делать вид, что ему нравится, когда его называют дураком, тоже необязательно, поэтому он не сдерживается и недовольно хмурит брови.       Вегас молча наблюдает за сменой его эмоций, и, когда серьёзным взглядом смотрит на Пита, улыбка с губ исчезает. Его касания становятся более ощутимыми, он мягко опускает левую ладонь на его правую щеку. Пальцами ласкает кожу, кончиками путаясь в волосах, и у Пита вдруг спазмом сводит гортань, когда он замечает выражение его лица: благоговейное и полное привязанности, которую, Пит знает, не должен так сильно хотеть. Но взгляда он так и не отводит, позволяет себе впитать её и, возможно, ответить тем же, потому что больше не уверен, что собственную привязанность может скрывать и дальше.