Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

[Пит]

      Освободившись от главной цепи, прикреплённой к стене, Пит встаёт и то же самое помогает сделать Вегасу. Смотрит, как он морщится, когда выпрямляется и, дыша сквозь зубы, быстро прижимает предплечье к боку. Рядом со вторым свисает всё ещё кровоточащая и пачкающая ковёр другая рука, Пит подхватывает её в поисках чего-нибудь, чем сейчас можно было бы перемотать. На полу находит только футболку. Предполагает, что она принадлежит Вегасу, и накручивает её вокруг окровавленных пальцев.       Они неспеша доходят до ванной на первом этаже, Пит усаживает Вегаса на стул рядом с раковиной. Молча вытаскивает невскрытую упаковку дезинфицирующих салфеток, стерильные кусочки марли, пластыри, медицинский спирт и тюбик заживляющей мази. Раскладывает всё это перед собой на столешнице и поворачивается к Вегасу, наблюдавшему за ним с пустым выражением лица, но с уставшими глазами.       Он на секунду останавливается, оценивая его внешний вид. Он весь в крови и ссадинах. Половина лица опухла от отцовских ударов, губы покрыты бордовой запёкшейся плёнкой. С надбровных дуг и лба стекают капли, до подбородка вырисовывая тонкие алые дорожки. Он по-прежнему держится за правый бок, левым локтём, перенося больший вес с повреждённой стороны, опирается на колено, Пит собирается попросить его снять рубашку, чтобы осмотреть все травмы, но взгляд натыкается на рассечённые пальцы и намотанную на них футболку. Она уже успела пропитаться и окраситься в ярко-красный.       Решив сначала разобраться с этим, он берёт чистую тарелку и спирт, вымачивает в нём марли, а затем одну осторожно прикладывает к глубоким порезам. От прикосновения Вегас вздрагивает, но не двигается, глазами замирая на точке над чужими плечами.       — Мне жаль, — повторяет он мягким, но сорванным голосом, от звука которого у Пита ощутимо сокращается сердце.       Он продолжает водить кусочком марли, прежде чем выбрасывает его в раковину, берёт новый и принимается дальше обрабатывать раны, тихо вздохнув.       — Я знаю, Вегас, — отвечает, не отрываясь от дела.       Закончив стирать кровь, он подносит его пальцы ближе к лицу, пытаясь понять, насколько серьёзен порез и нужны ли здесь швы.       Хмуро разглядывая его, приходит к выводу, что нужны.       — Надо наложить швы, — оглашает он, переключая внимание на лицо Вегаса. Тот смотрит на него выискивающим взглядом, но Пит понятия не имеет, чего именно выискивающим.       — Я могу сам, если хочешь, — говорит он, убирая от него руку, однако которую, зажав запястье, Пит удерживает крепче и укладывает обратно к себе на колено.       — Да не шевелись ты, — ворчит. — Я умею зашивать. У тебя же здесь всё есть?       — Да, там, за бинтами.       Он кивает и встаёт, чтобы заглянуть в шкафчик над краном в поисках чистой иголки и нити. За рулонами бинтов и несколькими баночками обезболивающих находит небольшую коробку. Достаёт, возвращается назад, садясь перед Вегасом, открывает её и готовит необходимое.       — Я давно этого не делал, — предостерегает. — Может жечь.       Тот пожимает плечами.       — Хуже того, что я чувствую сейчас, уже не будет, — бормочет он, в то время как Пит поудобнее пристраивает его раненную руку у себя на коленях.       — Теперь заткнись и дай сосредоточиться, — говорит невозмутимо, хотя волнуется, игла на фоне его и молочной ладони Вегаса выглядит гигантской, приходится прикусить внутреннюю часть щеки, чтобы унять дрожь в пальцах.       Он медленно подводит иглу к коже, тычет и протыкает острым концом, выполняя стежок. Так быстро, как только может, продолжает сшивать мелкими тугими швами. Он чувствует, как, стараясь оставаться неподвижным, Вегас рядом напрягается и сдавленно дышит. Но, до сих пор не двигаясь и не жалуясь, гортанно мычит, когда Пит слишком долго мешкает, чтобы правильно ввести иглу.       Справившись, он отбрасывает её и оставшуюся нить в раковину и берётся за дезинфицирующую салфетку, аккуратно, опасаясь натереть свежие швы, вытирает ею оставшиеся пятна крови на пальцах Вегаса. Слышит, как он пыхтит, но затем постепенно успокаивается, как только Пит доделывает работу. Поверх он накладывает четыре пластыря, и, только задумавшись, не намотать ли ещё повязку, Вегас убирает руку.       — Всё в порядке, спасибо, — говорит он, глядя на него с лёгкой улыбкой, которая никак не отражается во взгляде. — Руки мне всё ещё нужны, а бинты будут мешать, — объясняет он, на что Пит кивает.       Выуживая уже другой кусочек марли, смоченный в спирте, он возвращается к лицу, чтобы на нём обработать ссадины.       — Сиди смирно, — указывает он, — у тебя лицо ещё в крови.       Тот не отвечает и слушается, прижимая к груди только что зашитые пальцы. С лицом Пит управляется быстрее, чем с руками, поэтому вскоре заканчивает и с этим. После хватает ещё одну марлю и выдавливает на неё из тюбика мазь, бережно растирая её сначала по бровям, не обращая внимание на то, как передёргивается Вегас, а потом по губам.       — Не облизывайся, — предупреждает, видя, как, когда он пальцами приподнимает его подбородок, под кожей напрягаются и расслабляются желваки.       — Я не ребёнок, — бубнит тот в ответ, в тоне никакой злобы, даже радужки начинают приобретать свой привычный карамельный оттенок. Его словам Пит лишь тепло улыбается, прежде чем лепит пару пластырей на травмированные участки надбровных дуг. Выжав немного мази на подушечку указательного, он проводит ею вокруг опухших чёрных глаз, стараясь не нажимать слишком сильно. Но Вегас всё же морщится и неосознанно облизывает губы, вздрагивая при этом ещё больше.       — Я же сказал, не облизывайся, — возмущается Пит, пальцами, придерживающими подбородок, ласково поглаживая повреждённые губы. Он на миг заглядывает ему в глаза, утопая в нежности, которую, наконец, видит в них, и не может пошевелиться. То приятное жужжание в животе просыпается вновь, а сердце бешено колотится об рёбра, пока Вегас смотрит на него этими широко распахнутыми и красивыми омутами. У Пита больше сопротивляться не получается; он неторопливо подаётся вперёд (давая тому шанс увернуться, если захочет) и кротко касается его губ своими. Переживая о ранах, не пытается напирать, ощущая лёгкий мятный привкус заживляющей мази. Он путается пальцами в его волосах и, загнанно дыша, слегка оттягивает. Поцелуй, словно успокаивающий бальзам, мажет по нервам и сознанию, его вдруг попускает. Он чувствует себя хорошо. И ещё лучше, когда Вегас отвечает ему, кладя здоровую ладонь на затылок и легонько прикусывая нижнюю губу. После мгновения углублённого поцелуя Пит медленно отстраняется и слегка прихватывает его лицо.       Уже нет смысла притворяться, что этот человек ему не нравится, размышляет он, на удивление, без какой-либо горечи или паники. И принятие собственных чувств становится глотком свежего воздуха, он улыбается, пока глаза наполняются счастьем. Оно же отражается и у Вегаса, однако не так очевидно, будто бы он по-прежнему опасается следующего хода Пита.       Но его внимание переключается на более важную вещь: Вегас всё ещё рядом и о нём нужно позаботиться.       — Можешь снять рубашку? — просит он, не выпуская из рук его лица. Дождавшись кивка, всё-таки отпускает. Трясущимися пальцами тот плавно расстёгивает пуговицы на рубашке, позволяя ей соскользнуть с плеч, а затем на пол.

*

[Вегас]

      Вегас не то чтобы стесняется пристального взгляда Пита. Нет, скорее, он боится. Потому что знает, как сейчас выглядит его грудная клетка. Покрытая жёлтыми и синими кровоподтёками, в каких-то местах, возможно, ещё остались ссадины после ударов отца. И в добавок ко всему этому, необъятное множество шрамов на спине. Он знает, что Пит их уже видел. Однажды в ванной, а после, вероятно, всякий раз, когда они спали вместе. Однако то, когда, раздеваясь перед ним, тот ищет глазами синяки и, найдя, хмурится, заставляет его чувствовать себя маленьким и растерянным.       Одно дело, когда Пит просто знает о существовании шрамов, совсем другое — беззащитно стоять перед ним, особенно после недавней ссоры. При воспоминании о ней всё ещё дико барабанит сердце и дрожат пальцы. Он ещё никогда в жизни не испытывал такого ужаса, какой испытал, когда Пит выхватил нож из его рук и приставил к собственному горлу с решимостью полоснуть.       В тот миг у Вегаса схлопнулся мир. В тот конкретный миг, когда он смекнул, что это его вина, раз Пит был готов покончить с собой лишь за тем, чтобы избавиться от него. Потому что он ему не нравится. Не может нравиться. Осознание этого что-то раздробило внутри, но он не хочет показывать это Питу. Не хочет, чтобы он заметил, как всё это на него влияет. Однако, стоя с обнажённой грудью перед ним и его обеспокоенным взглядом, Вегас чувствует себя неуверенно. Не знает, что значил поцелуй, который они только что разделили, и не понимает, с чего вдруг тот так заботится о его здоровье. Он не понимает столько всего, что это утомляет. И пугает. Теперь ему боязно, что Пит начнёт задавать вопросы. Впрочем, он и должен; он имеет на это право после всего того, через что Вегас заставил его пройти, но мысль об этом всё равно вгоняет в ужас.       Когда рубашка сползает на пол, Пит делает шаг навстречу, держа пальцы на его коже, прямо над опухшими, покрывающими правый бок, тёмными синяками.       — Что твой отец натворил на этот раз? За что так сильно? — с едва скрываемым возмущением спрашивает он вслух. Вегас в ответ по-доброму улыбается, оплетая здоровой рукой его талию (наслаждаться этим он ещё может и будет до тех пор, пока его не оттолкнут).       — Ерунда. Он разозлился, поэтому избил меня. Ничего нового, — заявляет он, но от его слов Пит морщит брови.       — И из-за чего, блять, он разозлился теперь? — ворчит, кружа подушечками под рёбрами, и от этих нежных прикосновений Вегаса потрясывает.       — Я готовил тебе, — тихо признаётся он, наклоняясь ближе. — Острое карри с рисом. Знаю, тебе бы понравилось. Я даже нашёл рецепт, чтобы получилось вкусно, — делает паузу, пряча лицо в шее напротив и шумно вдыхая. — Мы с папой столкнулись, когда я выходил из кухни с твоей тарелкой в руках. Полагаю, застать меня таким его не обрадовало.       Пит сначала не шевелится. Затем неторопливо, несмотря на наручники, ему удаётся обнять Вегаса, осторожными и успокаивающими движениями водя ладонями по спине, отчего тот едва ли не хнычет. Когда кто-то в последний раз гладил его по спине, пытаясь утешить? Когда ещё была жива мама? Это почти пятнадцать лет назад…       — Он из-за чего-то бесился, — продолжает он, на секунду прижимаясь губами к его шее и смакуя сладковатый вкус его кожи, — и говорил как обычно. Типа, что я не достоин быть его сыном. Или что я идиот, — в попытке отвлечься снова вдыхает его запах, и кажется, будто в нём тонет весь его мир. — Он ляпнул что-то про маму. Никогда о ней не говорил, а тогда сказал.       — Что сказал? — интересуется Пит, всё ещё петляя руками по его спине, иногда переходя на волосы.       — Что я такой же тупой, как она, — шепчет под накатывающиеся в глазах слёзы.       — Уверен, что это неправда, — после недолгого молчания произносит тот, — она не могла быть тупой с таким сыном, как ты. К тому же, твой ум уж точно не унаследован от отца.       Вегасу хватает мгновения, чтобы понять, что имел в виду Пит, и когда он понимает, то тихонько усмехается, подаваясь назад и встречаясь с ним взглядом.       — Когда ты уже перестанешь его оскорблять? — насмешливо, невзирая на боль, которую до сих пор чувствует, спрашивает он.       — Когда он перестанет тебя бить, — отвечает Пит, левой ладонью с той же стороны мягко обводя щёку Вегаса, который, не сдержавшись, опять усмехается и вздрагивает.       Это приятно — смеяться с ним, находиться в его объятиях, вместо того, чтобы ругаться. Вместо того, чтобы пытаться его убить. С ним быть приятно. Более чем приятно. Чувство, будто бы после стольких лет несуществования и опустошения он оживает. Все тени, которые сколачивают его душу, у Пита получилось осветить. Это, блять, чудо, порождающее желание его ещё раз поцеловать, лишая дыхания. Но он не целует, потому что Пит отворачивается, чтобы взять заживляющую мазь и немного выдавить на пальцы. Стараясь сильно не надавливать, он втирает её в изувеченную кожу молчаливо наблюдающего за ним Вегаса.       — Можно спросить кое о чём? — вдруг разрезает тишину он, на что Вегас согласно мычит, ожидая продолжения. — Это ведь отец так покалечил тебе спину?       От вопроса мгновенно цепенеет сознание. То, чего он так боялся. Он судорожно сглатывает, пытаясь совладать с растущим внутри хаосом. Это всего лишь Пит, думает он. Он не хочет зацепить. Может, ему просто интересно. Вегас втягивает воздух, успокаиваясь.       — Ага, — бормочет, вплетая пальцы в его волосы на затылке и ласково прихватывая его за шею, чтобы переключиться от воспоминаний. — Я учился в средней школе, когда это произошло.       — Средняя школа… — вторит Пит себе под нос, качая головой. — Ты был ребёнком… как он вообще-, — и, качая ею ещё сильнее, прерывается, прежде чем заглядывает Вегасу в глаза. — За что? Что именно ты мог натворить, чтобы заслужить такое?       Вегас замечает, что он сердится. Странно видеть, что кто-то злится из-за того, что с ним случилось. Это впервые, думает он. Обычно его страдания приносят людям радость. Они улыбаются и, в лучшем случае, незаметно ликуют. Они не злятся, не считают, что это несправедливо. Никогда.       Он откашливается, стараясь контролировать поток воспоминаний, который намеревается охватить рассудок, прежде чем он начинает говорить.       — Кажется, мне было пятнадцать или шестнадцать. Мне нравился мальчик из класса… его звали Тэ. Высокий, каждый день после уроков играл в баскетбол, я часто присоединялся к нему, — он сбито дышит, глядя на впутанные в чужие волосы подушечки. Сглатывает снова, а затем продолжает: — Мне не разрешали заводить друзей, поэтому я виделся с ним тайно. Мы быстро подружились. Кучу времени проводили вместе. Думаю, он нравился, потому что рядом с ним я мог быть самим собой. Или, по крайней мере, быть тем, кем хотел. Но Кинн и я ходили в одну школу, и однажды этот уёбок увидел нас. Меня и Тэ. Он рассказал об этом своему папе, но рассказал на собрании, где присутствовал мой отец. Который всё услышал. Поэтому, когда в тот день он вернулся домой, то запретил нам с Тэ видеться. Ну, больше, чем просто запретил. Довольно неслабо поколотил. Конечно, чтобы убедиться, что я не ослушаюсь, он послал своих парней избить и Тэ. Не только его, но и его семью. Он был так напуган. На следующий день, увидев меня, умолял не разговаривать с ним и сменить школу. Даже сказал, что я чудовище. Сначала я злился, потому что не понимал, как папа узнал о нас. А потом, спустя, кажется, день или два, один из его людей сказал, что настучал Кинн. Так что, я сделал то, чего никто не ожидал: пошёл к нему и выбил из него всю дурь. Тогда господин Корн попросил отца как следует наказать меня, и, очевидно, старик так и сделал. Он отхлестал меня сто раз на глазах у всей семьи Кинна. Заставил считать каждый удар. Потом меня отвезли домой и заперли разбираться с ранами. Вот поэтому они так выглядят. Как ухаживать за такими травмами, я тогда ещё не знал.       Он замолкает и глубоко вдыхает, по-прежнему избегая взгляда Пита. Однако получается это недолго, потому что вскоре он чувствует его пальцы на своём подбородке, заставляющие поднять голову и не оставляющие иного выбора, кроме как посмотреть Питу в глаза.       От его истории Пит буквально приходит в ужас. У него округлённые и выпученные глаза и до предела сжатая челюсть.       — Как…? — он несколько раз открывает и закрывает рот в попытке подобрать слова. — Как он мог так поступить? Ты ведь никому не навредил.       — Это в прошлом, Пит, — Вегас пытается успокоить его, но тот лишь мотает головой и шевелит пальцами, крепче сжимая его лицо.       — Когда Кинн рассказывал отцу, он знал, что последствия для тебя будут настолько жестокими?       Вегас пожимает плечами.       — Не знаю. Я не знаю даже, для чего ему нужно было говорить обо всём. Кто бы мне ни нравился, это не его дело.       Чувствуя, как давят и впиваются в подбитый глаз подушечки, он морщится, что заставляет Пита отпустить его лицо.       — Я так зол, блять! — закипает он. — Так, нахуй, зол на собственного босса! Типа, серьёзно, зачем он это сделал? Никто не любит стукачей. Он что, уже тогда так сильно тебя ненавидел?       Пусть Вегасу и правда нравится видеть, как он беспокоится за него и гневается на Кинна, попытки усмирить его всё же не бросает.       — Пит… — ласково произносит, обхватывая его щёки, чтобы удостовериться, что он будет слушать. — Не волнуйся об этом, слышишь?       Пит загнанно дышит, на миг закрывает глаза и опускает ладони на бёдра Вегаса. Затем, резко открывая глаза, мрачно хмурит брови.       — Тот парень, он не должен был называть тебя чудовищем, — цедит он. — В том, что случилось, не было твоей вины.       — Он был напуган, — повторяет Вегас, успокаивающе поглаживая его лицо. — Любой бы так отреагировал. К тому же, он прав.       — Прекрати, — усиливая хватку, огрызается Пит. — Прекрати говорить, что ты чудовище. Ты не виноват. Ты просто влюбился. Виноват твой отец. Это он сделал тебя таким, заставил таким стать.       Вегас молчит. От Пита подобных слов он не ожидал. Однако, глядя на него, он осознаёт, что Пит его понимает. Не оправдывает и не прощает всего того, что он с ним сделал, но понимает, почему он это сделал и как таким стал. Пит всё знает. И, несмотря на это, остаётся. Целует казанки, гладит пальцами кожу, всё ещё знает, и Вегас сходит с ума. Потому что никто и никогда не оставался. Никто. Особенно, в итоге выясняя, кто он на самом деле в глубине души. А Пит его целует, держит за руки, жмётся к его губам своими и языком мажет нижнюю, пробуя пробраться, а Вегасу внутри и снаружи становится так тепло, будто бы в грудной клетке жарит солнце. Он обнимает его крепче, чтобы не потеряться (потому что боится вдруг проснуться и обнаружить, что всё это сон, что Пита больше нет). Целует его как только может, вкладывая все имеющиеся чувства, надеясь, что он не убежит, надеясь, что поймёт. Тот хватает его за лицо, углубляя поцелуй, и Вегас вникает. Пит всё понимает и решает остаться.