Стокгольм (Тени, которые отбрасывают свет)

*

[Вегас]

      Середина ночи, Вегас лежит в кровати, прижимая Пита к груди. Весь сегодняшний день тот был крайне терпелив, признавая, что им обоим необходим отдых, и воздерживаясь от любых вопросов. Вегас это ценит, ему до сих пор было необходимо какое-то время, чтобы основательно обдумать свою идею, о чём Пит, возможно, догадывался.       Кинн с Поршем уехали, и поскольку Макао еле держал себя в руках, Вегас повёл его прогуляться по саду. С его раной это было трудновато, но его брату нужен был человек, которому он смог бы выговориться, и он был более чем готов этим человеком стать. Пит тогда остался в доме, понимая, что братьям хотелось погрустить вдвоём.       Но теперь, когда Макао спит на первом этаже, а они с Питом нежатся в постели под отражающийся от реки лунный свет, Вегас, выводя пальцами хаотичные фигуры на его коже, чувствуя его нетерпение, тепло улыбается ему.       — Ты можешь спросить, знаешь ведь? — нарушает, наконец, он тишину между ними, мимолётно целуя его в лоб, прежде чем тот садится и поворачивается к нему лицом.       — Насчёт того, что ты сказал Поршу… — не спеша произносит он, переплетая их пальцы. — Что не хочешь быть частью ни одной из семей. О чём ты?       Вегас улыбается и выпрямляет спину.       — У меня появилась идея, — медленно объясняет. — Порш, Кинн, его отец, мой папа… все они продолжают говорить, что я должен делать. Мне это надоело. Поэтому я попытался подумать, чего сам хочу. И хочу я спокойствия. Хочу лучшей жизни для тебя и Макао. Хочу подарить вам двоим весь мир. Но не смогу, если буду главой второй семьи. Если буду таким, каким хотел видеть меня отец, и я не уверен, что хочу именно этого. Так что, я подумал… что может стать полной противоположностью тому, чего хотел он? — он замолкает, рассматривая Пита и интерес в его глазах. Тот слушает его внимательно, будто впитывая в себя его слова, и чувство быть кем-то услышанным настолько приятное, что Вегас на миг решает им насладиться.       — Я хотел бы быть символом нейтралитета, — заявляет он, опуская взгляд на свои сплетённые с Питом пальцы. — Обе семьи разрушили мою жизнь. Превратили меня в того, кем я больше не хочу быть. Отобрали мою мать и моего отца. Чуть было не отобрали и тебя. Я хочу спокойствия, Пит. Правда. Я устал. Даже измотан. Я просто хочу быть с тобой и Макао. Так что, не знаю… у меня была мысль открыть где-нибудь в городе тренировочный центр по боксу, типа спортзала, который мог бы стать нейтральной территорией для обеих семей. Это не значит, что мы вычеркнем из жизни Порша и Кинна или наши истории с семьями, и, по крайней мере, мне хочется найти способ жить вместе со всем этим.       Пит смотрит на него, моргая, а потом плавно улыбается, сияя так, что у Вегаса внутри разливается тепло и начинает кружиться голова.       — Это отличная идея, — кивает и говорит он. — Мы сможем заработать, и это хотя бы то, что я умею делать. Я мог бы тренировать людей и помогать им.       Он выглядит взволнованным, проговаривая это, и Вегас доволен. Он рад, что сообразил нечто подобное. Нейтралитет кажется ключом к его жизни; он должен был задуматься об этом раньше.       — К тому же, если появится нейтральная территория, мы сможем предотвратить очередные конфликты между основной и второй семьёй. Так у них будет место, где можно поговорить без открытой вражды, — добавляет Пит.       — Если второй семьёй руководит Порш, я очень сомневаюсь, что Кинн вытворит что-то, что его разозлило бы, — с ухмылкой парирует Вегас, на что Пит слабо усмехается.       — Это да, но Порш иногда бывает довольно сложным, так что нельзя знать наверняка, — они смеются вместе, он подвигается к Вегасу ближе, укладывая их в горизонталь.       — Хочу, чтобы в нашем зале запретить пушки, — вдруг говорит Вегас, заваливаясь на спину и переводя взгляд в потолок, одну руку он заводит под голову, а второй крепче прижимает Пита к груди. — Если нужен нейтралитет, надо предотвратить любую возможность бойни. Я всё равно от неё устал.       — Согласен, — отвечает Пит, укладывая голову под его подбородок и опуская правую руку на место над его сердцем. — Хорошая у нас могла бы быть жизнь, — произносит спустя несколько минут молчания. Вегас на это хмыкает и ближе тянет его на себя.       — Когда собираешься рассказать Поршу? — спрашивает он, а Вегас задумчиво пожимает плечами.       — Не знаю. Точно не сейчас. Я не соврал, когда сказал, что сначала хотел бы отдохнуть. Позвоню ему через пару дней.       Пит кивает, щекой прижимаясь к коже, разгоняя по ней мурашки. Вскоре, когда тишина затягивается, Вегас чувствует, как тот в его объятиях расслабляется, как глубоким и ровным становится его дыхание. Он обнимает его ещё секунду, стараясь не бояться ночи и того, что она собой приносит, успокаивает себя присутствием Пита рядом, напоминает, что брат мирно спит в своей комнате, и закрывает глаза, молясь, чтобы сегодня ему ничего не приснилось.

*

[Пит]

      Вегас был прав насчёт того, что им нужен отдых. С тех пор, как приезжали Кинн с Поршем, с тех пор, как Пит спал только под боком Вегаса, а Макао жил своей жизнью на первом этаже, прошла неделя. Он был изнурён, однако сейчас наконец-то чувствует себя лучше. Было приятно наслаждаться присутствием Вегаса в такой спокойной обстановке, без того, чтобы разум бесконечно кричал о том, что надо бежать. Это было хорошо. Это и сейчас хорошо. Он счастлив и не думает, что когда-либо в жизни чувствовал себя так свободно. Возможно, так из-за Вегаса. Возможно, из-за того, что он теперь может быть самим собой и не подавлять какие-то стороны себя. Это освобождает. Это всё, что ему действительно было необходимо.       Но сейчас они все снова оказываются в гостиной. Вегас сидит на диване, его хлопковая белая рубашка расстёгнута так, что оголяет больше позволенного в обществе части груди, но Пит не жалуется и просто наслаждается видом. Справа рядом с ним Макао, в своём обычном ярком свитере. Кинн и Порш сидят напротив, на другом диване, оба в дорогих взаимодополняющих друг друга костюмах. У Кинна тёмно-синий, у Порша — светло-зелёный.       Последний в комнате вернувшийся Пит. Он отходил за контрактом, который они в Вегасом составляли прошлой ночью. Это больше мера предосторожности, чем контракт как таковой; что-то, что официально закрепляет и узаконивает то, чем они с Вегасом хотят заниматься, без какого-либо вмешательства второй и основной семьи. Кроме того, в нём есть гарантия, что обе семьи и банды, находящейся под их контролем, будут уважать их нейтралитет.       Этот нейтралитет для Вегаса очень важен, поэтому Пит предложил изложить его на бумаге и пригласить Кинна с Поршем её подписать. С любимым он согласен; рисковать не хочет. Уже нет. Не с таким количеством всего, что можно потерять. Поэтому он присаживается слева от Вегаса и кладёт бумаги на стоящий между кофейный столик.       — Ну, выкладывай свою идею, — просит Порш, откидываясь назад и небрежно обнимая Кинна за плечи.       — Всё на самом деле довольно просто, — начинает Вегас. — Мы с Питом хотим нейтралитета. Чтобы его добиться, собираемся открыть место собраний как для семей, так и для банд, которые вы контролируете. И когда я говорю о нейтралитете, я имею в виду политику «никакого ношения оружия внутри». Что означает, что у вас двоих будет место для бесед и переговоров под охраной, которая проследит за тем, чтобы на вас никто не напал. Подумал, стоит обсудить, не знаю, договорённости и всё такое.       Как только он заканчивает, Порш и Кинн таращатся на него такими взглядами, что Питу на миг становится обидно, но он всё понимает. До них ещё не дошло, насколько Вегас изменился. Прошлый Вегас ни за что бы не захотел нейтралитета. Наконец, промаргиваясь, Кинн откашливается.       — Почему нейтралитет? — спрашивает он, в его тоне нет неприязни, он будто бы искренне в этот раз готов поверить Вегасу.       Прежде чем ответить, тот оглядывается на Пита, медовыми глазами ярко излучая любовь и преданность, берёт его правую руку и с его пальцами сплетает свои. Ласково улыбается, а затем снова обращает внимание на Кинна.       — Я хочу дать своему брату жизнь, которой не было у меня, — говорит он, бегло облизывая губы в попытке отогнать подбирающуюся к бровям хмурость. — И хочу дать лучшую жизнь Питу. Жизнь, в которой не будет крови или вреда. Это у меня не получится, если я буду членом второй или основной семьи. Я не смогу измениться, если останусь, — он ненадолго прерывается, тяжело вздыхает и слегка улыбается Кинну. — Я знаю о своих недостатках, кузен. Как и знаю, что нужно делать, чтобы измениться и стать лучше. Вот почему.       Двое мужчин, глядя на него, бездумно моргают, Порш несколько раз переключается взглядом то на Пита, то на Вегаса, а потом улыбается, что-то тёплое и довольное светится в его тёмных глазах.       — Хорошо обращайся с ним, — говорит он Вегасу, склоняясь над бумагами на столе, вытягивая одну из них и прихватывая ручку. — Думаю, в голову тебе пришла отличная мысль. Я рад, что решил довериться Питу, когда он сказал, что ты не совсем придурок, — он улыбается чуть шире, расписываясь. — Я заеду к вам, как только откроется центр, — добавляет, откладывая лист.       Наблюдая за этим, Пит сыто улыбается, замирает глазами на Кинне, который, скрестив на груди руки, кажется, размышляет, даже если сам внимательно смотрит за движениями Порша. Потом шевелится и сам, берёт второй лист и ручку.       — Я согласен с Поршем. Это хорошая идея. Удивительная и неожиданная с твоей стороны, но всё же хорошая, — глядя на Вегаса, говорит он. — Не скажу, что полностью доверяю тебе, но готов попробовать. Мы — семья, нравится нам это или нет. И мы слишком долго мучали друг друга. Пришло время это изменить.       И сразу после сказанного он подписывает бумагу и откладывает её обратно на стол. Молча Вегас берёт оба листа, ручку и подписывает сам. Затем передаёт их Питу, который делает то же самое.       Вот и всё. Официально. Они больше не принадлежат ни одной семье. Они создали свою собственную, нейтральную, где есть только они и Макао. Немного банально, но приятно. Не всю банальщину следует отторгать.       — Спасибо, — слышит он рядом с собой Вегаса. Его взгляд прикован к бумагам; он даже выглядит облегчённым, но Пит знает его лучше кого-либо, видит кипящие в карамели его глаз эмоции. Должно быть, он думает, что, наконец, свободен. Свободен от многолетней ненависти, обиды и боли. Свободен от влияний, которые разрушали и медленно убивали его. Пит понимает, что будет нелегко. В конце концов, Вегас всё ещё Вегас, однако теперь всё будет проще. Они смогут залечивать раны по-своему.

*

      После подписанного Кинном и Поршем контракта, ситуация стремительно изменилась. Вегас, Макао и Пит уехали из убежища, хотя Порш заверял первого, что он по-прежнему остаётся единственным владельцем этого места. Однако, отказавшись попусту тратить время, Вегас выкупил большой опустевший склад за пределами города и вблизи реки, с прямым доступом к построенному им причалу. Затем, утащив с собой Макао, пристроил его в лучший университет Бангкока. К удивлению Пита, который полагал, что тот выберет финансы или что-нибудь связанное с искусством, Макао попросился на юридический факультет. Младшему, похоже, искренне понравилось, раз он уже скупил кучу литературы, а Пит часто натыкался на то, как он с интересом погружался в толстые юридические книги.       Теперь на отстроенном складе над тренажёрным залом есть огромный чердак с красивым видом на реку. Питу нравится. Особенно нравится, что они с Вегасом обставляли его сами, таскаясь в множество мест в попытке подобрать подходящую мебель подходящего цвета. Размышляя об этом теперь, это звучит забавно. Всё-таки он ни за что не подумал бы, что когда-то увидит новый облик Вегаса. Этот человек поразительно много знает о моде и теории цвета, поэтому крайне разборчив в том, что именно ему нужно. Когда Пит одобрял его идеи, Вегас запросто соглашался с ним. Он с теплотой наблюдал, как тот часами выбирал правильный стол для брата, утверждая, что младший будет тратить уйму времени на занятия, что ему необходим лучший стол, чтобы не нагружать спину и иметь много ящиков и полок для хранения. Было забавно, но, вместе с тем, душераздирающе, потому что напоминало Питу обо всём, чего никогда не было у Вегаса.       И всё же теперь у них есть свой собственный дом, и они счастливы. На просторной современной кухне Вегас готовит своё любимое блюдо, а Пит стоит у барной стойки, наблюдая за тем, как он обращается со сковородками, смотрит на видный участок кожи, оголённый закатанными рукавами, смотрит за плавным перекатыванием мышц в такт его движениям. Пит чувствует расползающееся тепло, не такое, как когда Вегас прикасается к нему, а больше похожее на приток солнечного света, целующего кожу, но только изнутри. Возможно, это потому, что сцена выглядит совсем родной, и давнее знакомство с ней провоцирует улыбку на его лице.       Где-то снизу он слышит, как открывается, а после закрывается парадная дверь, затем по лестнице, ведущей в их квартиру, разносится звук шагов. Прошедший внутрь Макао, увидев брата и Пита, улыбается. Кидает сумку на ближайший диван, снимает обувь, подходит и встаёт рядом с Питом.       Что ещё его удивило в Макао: его университетская форма выглядела всегда опрятно, он даже бесился из-за тех студентов, которые носили её как попало. Он по-прежнему не может без смешка слушать упрёки младшего и думает, что Вегасу тоже смешно, даже если большую часть времени он просто счастлив, что брат учится хорошо.       Они едят втроём под постепенно заходящее солнце, затем Макао, оставляя Пита с Вегасом наедине, уходит в свою комнату, чтобы пару часов позаниматься.       Вегас смотрит пристально, потом берёт его правую руку, подносит к губам и целует костяшки. Им даже необязательно использовать слова, чтобы понимать друг друга, замечает Пит, прежде чем встать и потянуть его за собой. Они проходят в спальню, и Вегас, прикрывая дверь, обнимает его, всего выцеловывает, руками перебирает по всему телу. Только Пит собирается попросить его лечь и заняться всё той же отвоёванной любовью, как слышит разносящийся по стенам звук дверного звонка.       — Да ёб твою мать, кто это ещё? — ворчит Вегас, отрываясь от его губ, когда в дверь опять звонят. — Не дай боже это не что-то важное…       Пит, не сдержавшись, усмехается, полагая, что наверняка выглядит крайне растрёпанным. Чувствует, как к щекам приливает кровь, и облизывает губы на вид раскачивающийся бёдер Вегаса, когда тот, спускаясь к спортзалу, идёт до двери.       Сам идёт следом, поправляя рубашку и штаны, приглаживая ладонью волосы, пока Вегас продолжает тихо бормотать себе под нос. Наблюдая за его разочарованием, он не скрывает улыбки, чувствуя себя настолько окрылённым, словно может взлететь. И даже хихикает, хотя подавляет смех, когда Вегас открывает дверь, а на пороге стоят Порш и Кинн.       — Привет, — машет Порш, с весёлой ухмылкой выстреливая взглядом то в одного, то в другого, пока стоящий позади него Кинн выглядит всё более смущённым. — Мы чему-то помешали?       Пит хочет ответить «нет», но Вегас, что, вроде, уже лучше ладит с этой парочкой, оказывается быстрее, и ответ его оказывается лаконичнее.       — Да, помешали, — он скрещивает руки на мятой и расстёгнутой рубашке, которая намекает лишь об одном процессе.       Наконец, решает вмешаться Пит, становится рядом с Вегасом, обнимает его правой рукой за талию и улыбается другу и бывшему боссу.       — Привет, пройдёте?       Порш улыбается и берёт Кинна за руку.       — Да, хотелось бы. Хочу глянуть, во что вы, ребята, превратили это место!

*

      Слева от него движение, кожа к коже, осторожные, но небрежные, с уверенностью влюблённых, знающих друг друга вдоль и поперёк. Бездумно ползают пальцы, оставляя после себя мурашки и жажду большего. Несколько лучей неторопливо восходящего солнца просачиваются в тускло освещённую комнату, тёплым золотистым сиянием попадают на голые тела.       Пит поворачивается; крепко обнимает Вегаса, целует, в каждый раз вкладывая всё своё обожание, целует шрамы и раны, губами исцеляя его душу. Это медленное утро, оно словно любовью жжёт их, его и Вегаса, обнажённых и всё ещё покрытых тонким слоем пота, доказывающим долгую совместную ночь, доказывающим их любовь. Хорошо, думает он. Идеально.       За день до этого приезжали Кинн с Поршем, смотрели на новый тренажёрный зал. Получить признание от друга и бывшего начальника было приятно, но он полагает, что Вегас, несмотря ни на что, ценит тот факт, что эти двое, похоже, начинают понимать, чего и почему он пытается достичь.       Пит чувствует благодарность. Он осознаёт, как сильно изменился с тех пор, как увидел Вегаса в подвале второй семьи. Многое изменилось, включая самого Вегаса.       Это чудо, думает он, пока глазами блуждает по бесконечным очертаниям и изгибам молочной кожи перед собой, близко прижатой к себе. Чудо, как кто-то может поменяться ради любви, как кто-то может сделать что-то, потому что влюблён.       Он чувствует на себе пристальный взгляд Вегаса, когда его пальцы скользят и скользят по всему телу. Без какого-либо сексуального подтекста; скорее, он просто не может не прикасаться, будто считает, что если остановится, Пит исчезнет и станет началом конца их мечты. Пит не возражает. Ему нравится, и он не стал бы провоцировать его на что-то большее. Он хочет сказать ему что-нибудь романтичное, что-то, что заставило бы его понять, насколько сильно он его любит. Да, Пит понимает, что Вегас об этом знает, особенно после всего того, через что они вместе прошли. Но всё равно хочет сказать. Возможно, он слишком сентиментальный.       — Эй, — Вегас наваливается на него, его тело накрывая своим, распространяя по обоим тепло. — О чём задумался?       У него за спиной мягко светит солнце, он выглядит, как ангел, когда лучи образуют ореол вокруг его прекрасной головы, придавая тёмным волосам медный оттенок, а светлой кожей — фарфоровый вид. Вегас как одна из тех греческих скульптур, сплошные мускулы и грация. Он просто завораживает.       — Я-, — трудно подобрать слова, когда Вегас вот такой, всего в нескольких дюймах, и Питу только бы чуть приподняться и поцеловать. Он слегка качает головой, пытаясь сконцентрироваться. — Я хочу поблагодарить тебя.       — Поблагодарить меня? — Вегас опирается на локоть, оставляя свободную руку у Пита на груди, и с любопытством смотрит на него.       — Да, — кивает он, — поблагодарить тебя за многое, но настолько многое, что я просто скажу вот что, — он подаётся лицом к нему навстречу и обхватывает его щёки ладонями. — Это старая песня, которую любила слушать моя двоюродная бабушка. Она на иностранном языке, но однажды она перевела её мне, а я до сих пор помню слова, так что… — он откашливается, вспоминая строки песни. — Ты так много сделал для нас, стольким пожертвовал… я просто хочу, чтобы ты знал, что- я- я обещаю любить тебя… обещаю быть быть честным с тобой. Как же там было…? А, да! Обещаю тебе небо над нашей кроватью, обещаю жизнь, полную смеха. Я обещаю больше не прощаться, обещаю обнять тебя, когда станет тяжело… я-, — он замолкает, наблюдая за выражением его лица, будто бы он вот-вот заплачет. Поэтому он наклоняется вперёд и пальцами осторожно, нежно стирает слёзы. — Знаю, что звучит банально, и ты, возможно, уже слышал эти слова раньше, но… я обещаю, что всё будет по-другому. Потому что верю в нас. Верю в нас, как верю в солнце, которое светит над нами. Верю в нас так же сильно, как верю в тебя, в твою кожу, прижатую ко мне, в твои руки, которыми ты меня обнимаешь. Поэтому я обещаю тебе другую историю… если ты тоже веришь в нас.       Настаёт момент тишины, Вегас выпрямляется, не отрывая взгляда от Пита, подушечками проходится по глазам, смахивая влагу.       — Это слова из песни? — спрашивает сдавленным шёпотом, в лучах восходящего солнца его глаза приобретают красивый медовый цвет.       Пит с нежной улыбкой качает головой.       — Не совсем.       — А что говорит песня?       Улыбка становится шире; он целует его пальцы, а затем решатся, слова летят с губ, как молитва, он вспоминает, как двоюродная бабушка пела ему, при этом объясняя каждое слово.       — Я обещаю тебе быть счастливым, если у тебя не останется надежды, — поёт он. — Я верю в это, как в землю, верю в это, как в солнце. Я верю в это, как ребёнок верит в небо… я верю в это, как в твою кожу, в твои руки, которые обнимают меня. Я обещаю тебе новую историю, если ты поможешь мне поверить снова… и даже если это неправда, если слова, будто написанные мелом, стёрлись, мы разожжём огонь, растирая камешки… так что, возможно, со временем мы попытаемся увидеть. И даже если это неправда, даже если слова устарели, развеялись ветром… и даже если наша история кончится утром, я обещаю тебе миг жара и сладости, не на всю ночь, а лишь на пару часов. Я обещаю тебе, милый, своей рукой, которая касается тебя. Обещаю небо над твоей кроватью и цветы, чтобы твои ночи стали спокойнее…       Он убавляет звук своего голоса, глядя в чистое обожание, нарисованное на острых и грациозных чертах лица Вегаса.       — Очень красиво… — шепчет он. — Я не знаю, что сказать, но… — он наклоняется ближе с ласковой, растягивающей красные губы, улыбкой. — Я люблю тебя, — фраза произносится с полной набожностью, каждое слово произносится, как молитва к человекоподобному богу. К Питу.       — Ты — сила, которая толкает меня вперёд, любимый, — продолжает Вегас, подвигаясь всё ближе и ближе, руки, словно змеи, обвиваются вокруг талии Пита, который чувствует губами поток его дыхания. — Ты, Пит, причина моего желания продлить каждую ночь, которую я с тобой провожу… малыш, такой любви, как у нас, нет, нет такой страсти… это… — он улыбается и выдыхает, целует Пита так, словно больше не мог сдерживаться. — Я так сильно люблю тебя, Пит.       Солнечные лучи, добавляя романтики пейзажу, теперь слабыми бликами отражаются на простынях, Пит знает, что его любят, что ему невероятно повезло. Он знает; чувствует это душой. Вегас улыбается ему, медовые радужки блестят невысказанными словами, но Пит понимает. За этим золотом во взгляде, за невысказанным нет никакой тайны. Там красота всего, их, этого нового наступающего дня.       Он улыбается, крепче обнимает Вегаса и размышляет. Цепляется за эту любовь, медленно скользит навстречу судьбе. Мир вполне может осудить их, может осудить его, но он не видит для себя другого крова, кроме того, кого они судят, того, кто держит его, так что если это то, что уготовано ему судьбой, он за эту любовь готов умереть.       Он цепляется за того, кого любит, добровольно ныряет в него, в его ночной образ; он заплатит за любовь своей жизни, за Вегаса, если это то, что означает «любить». Он делает выбор, погружаясь в золотые глаза любимого, оставляет мир наедине с его проблемами, оставляет ненависть людей наедине с ними. Это всего для него; эта жизнь, которую он хотел, жизнь, к которой стремился. У него всего лишь одно сердце, и оно принадлежит Вегасу.