Шесть пунктов (и ни одного правильного)

– Сегодня у тебя будет краб на ужин! Крик Чуи был громким – Дазай наверняка услышал. Он захлопывает за собой дверь и стягивает с себя пальто и туфли. Одежду и обувь Дазая он углядывает краем глаза. Значит, Дазай дома. Хотя что-то тут не так. Что-то не чисто, даже при условии что они с Дазаем вчера убирались. Дазай ещё долго выл, что злой Чиби заставил его убираться. Долго потом выпрашивал целительные поцелуи. У Чуи не было иного выбора, как зацеловать его. Дазай долго выл, что ему не нравится, но сам подставлялся. Сам лез с этими поцелуями. Но Дазая нет дома. Возможно, поцелуи не оказались целительными. Дазай редко выходил встречать его (ведь проще поспать в их кровати, правда?). Но обычно он отзывался чем-то вроде: «Чуя пришёл домой, какая верная собачка!». По интонации Чуя всегда понимал, устал ли Дазай на работе и насколько он будет сегодня липучим. «Мне надо обнять Чиби и подзарядить свою батарейку!». «Я слишком долго ждал Чую!» Ничего из этого Чуя не слышит. Значит, Дазая нет дома. Со скоростью Дазая, бегущего к крабам, у него в голове сразу образуются мысли: либо он подох в подворотне, либо его задержал бедный Очкарик, либо его выкрали люди, которых он слишком достал. Наверняка последнее. Опять Дазай на кого-нибудь нарывался. Чуя бы и сам с удовольствием передал бы его в чужие руки. Завернул бы ещё, а сверху бантик наклеил. Передал бы, да только... А что он делать тогда будет? Сам ведь через пару часов начнёт скучать по забинтованным липучим рукам и сам захочет вновь ощутить их на себе. – Дазай? Нет. Всё-таки стоило отдать его в плохие руки. В самые худшие. В свои. Руки у Чуи жестокие – касаются всегда с ненавистью, всегда без ласки. Ни капли нежности в его прикосновениях – одна лишь беспощадность. Никогда он Дазая не щадил. И Дазаю совсем не нравится. Никогда и ни за что, ага. – Дазай?.. Ладно. К чёрту его. К Сатане в Ад, Дазаю там самое место. Пусть его Сатана приберёт к своим рукам: когтистым, жестоким, до ужаса истязающим. А Чуя... Чуя будет дома сидеть. Он тут краба себе купил, вообще-то. Раздражённо отпихивая от себя туфли, Чуя быстрым шагом идёт на кухню. Если бы Дазай был здесь, то сказал бы что-то вроде: «Милый топот маленького гнома». «Чуя так красиво злится». «Мне нравится злость Чуи». И Дазай бы не слушал бормочащего шёпота в ответ, сразу бы навалился на Чую и обнял своими до глупости длинными руками. Чуя ведь говорил, что дазайские руки истязают получше рук Сатаны? Нет? Так вот: Чуе не нравится. Чуе не нравятся его руки, не нравятся его прикосновения, не нравится эта довольная рожа, которую Дазай строит каждый раз, как видит крабов в руках Чуи. Как видит бинты в руках Чуи. Как видит в руках... Как видит Чу... В общем, Чуе не нравится. И Дазаю тоже. Правда, Чуя забывает об этом всякий раз, как видит Дазая, но ничего. Это из-за истязающих его сатанинских рук. Совсем с ума свели. Прямой билет в психушку на двоих: для Осаму Дазая и Чуи Накахары (Осаму Накахары и Чуи Накахары? Осаму Дазая и Чуи Дазая? Может, когда-нибудь). ВИП палата. Возврата не положено. За нервы всех рядом находящихся они тоже не отвечают. Крабовые чипсы Чуя до сих пор покупает Дазаю под предлогом: «Знаю, что ты их ненавидишь, поэтому купил». Дазай всегда выхватывает упаковку из его рук и полностью довольный идёт есть на кровать, утаскивая за собой Чую. Чуя смотрит на крабовые чипсы и качает головой. Как-нибудь потом. У них сегодня как раз запланирован вечерний марафон фильмов. Выходя из кухни, Чуя оглядывается. Дазая нет. Даже его следов. Даже отпечатков не наблюдается. Дверь в их спальню подозрительно закрыта, но Чуе без разницы. Чуя просто хочет переодеться и завалиться на кровать. Чуя хочет полежать и дождаться Дазая, а после устроить марафон кино с поеданием крабовых чипсов и обсуждением глупости сюжета. Открывая дверь, Чуя думает, что ему нужно написать Дазаю. Может, у него там действительно всё плохо, а Агентство просто не сообщило. Агентство в принципе не любит сообщать о многом, особенно исполнителю из вражеской организации. Он открывает дверь и понимает, что никому не надо писать. Видимо, с Дазаем у них не будет марафона фильмов. Дазай тут решил устроить истязание. Чуя любит подобное. – Дазай, что это?.. Дазаю нравится истязать его, а Чуя, бедная душа, каждый раз наивно поддаётся. Подставляется под эти бинтованные руки, даже не сопротивляясь. – Чуя, добро пожаловать домой! Сегодняшнее истязание он решил начать со своей лёгкой улыбки, от которой внутренности Чуи всегда раздавливало в мелкую крошку. Сыпалось в отвратительный пепел. Закончить он решил корсетом. Чтоб сердце у Чуи точно остановилось. Чтоб наверняка – навылет, Чуя и среагировать не успеет. Чуя думает: «Блять». Больше ничего в голову не приходит. Мысль навылет – всё-таки среагировать не успел. Улыбка у Дазая довольная – знает ведь, что делает с Чуей. Знает, что от его вида пробирает насквозь. В дрожь бросает, а щёки становятся тёплыми-тёплыми, до неприятного горячими. Чуя и сам становится горячим, только это приятно. С Дазаем это всегда приятно. «Да какие тут крабы, – обречённо думает Чуя. – Да какие крабовые чипсы. Про марафон фильмов можно забыть». Руки Дазая сходятся на животе – играют со шнуровкой, переминают меж пальцами. Глаза Чуи смотрят туда же. Обводят изгибы талии, стянутой корсетом. Чуя не знает, куда смотреть. Он хочет, чтобы изображение Дазая отпечаталось на сетчатке глаза, осталось в памяти навсегда. Вид Дазая, переминающегося на коленях в их постели слишком прекрасен – Чуя не забудет. Чуя не забудет, даже если постарается, но стараться он не будет. У него даже мысли такой не промелькнёт. У него в голове в принципе сейчас ни мысли: голая пустота, неоформленные мысли. Мысли эти форму найти не могут, так и останутся сжатым началом. Чуя не знает, что сказать. Он может прошептать: «Не холодно тебе?». «Может оденешься?». «Накинешь на себя что-нибудь?». Но удаётся лишь раскрыть рот и смотреть, забывая моргать. Дазай на коленях в их кровати. У кого-то стакан наполовину полон, у кого-то наполовину пуст, а Чуя опустошён полностью. Единственное чувство в нём – расползающееся смущение. Мыслей нет. Соображать он тоже не может. – Ты будешь стоять там? – игриво усмехается Дазай. Голос его чуть дрожит. Руки оттягивают край корсета вниз, будто стараясь натянуть на себя побольше. Да. Да, Чуя останется тут. Он останется на месте и будет смотреть на Дазая, как на прекрасное видение. Ему точно кажется. Стоит лишь прикоснуться, и всё исчезнет, рассыпется меж пальцев. Но Дазай ждёт. Он смотрит с вызовом, заставляет идти к себе одним лишь взглядом. И Чуя никто, чтобы сопротивляться ему. Чуя никто, он подчиняется несуществующим инстинктам и идёт к кровати на ватных ногах. Он не понимает: то ли он слишком спешен, то ли он идёт прерывающе, слишком медленно. Но Дазай улыбается довольно. Он на коленях подползает к краю кровати, прямо к Чуе. Ожидает от него чего-то – Чуя не понимает чего, просто тянется рукой к Дазаю и касается пальцами его обнажённого плеча. Он может сейчас коснуться его везде, и везде будет нагота. Везде будет лишь обнажённая кожа, только местами можно коснуться ткани корсета и чёрных боксёров. И он решается коснуться этой кожи – ведёт ниже, медленно, осторожно. Едва касаясь, но желая ощутить полностью. Дазай поддаётся вперёд, подставляется под прикосновения. Жмурится довольно и сам хочет почувствовать Чую, хочет коснуться его. Чуя позволяет своим рукам спуститься ниже. Совсем чуть-чуть, просто чтобы насладиться ощущением корсета под пальцами. Дазай старался ради них. Ради него. Чуя обязательно должен оценить. И всё как пять лет назад, но совсем нет. Тогда им хотелось другого. Сейчас Чуя смотрит в его глаза и знает – в этот раз всё совсем не так. В этот раз корсет другой. Сейчас на нём больше кружева, шнуровка изящней, обтягивает силуэт иначе, как когда оно сидело поверх рубашки. Сейчас корсет явно только для одного. Сейчас Дазай явно хочет только одного. И Чуя готов дать ему это. Он тянется к нему ожидающе. «Потянешься в ответ?». «Захочешь быть ближе ко мне?». И Дазай тянется в ответ. Он оплетает руками шею Чуи и приближает к себе. Ищет его губы своими, ожидающе тычется в щёку. Улыбка появляется на его лице вновь, когда руки опускаются ниже и трогают основание корсета. Изгибая спину, он прижимается к Чуе. «Молодец. Просто умница». – Тебе ведь больно, – осуждающе говорит Чуя. Шепчет прямо на ухо, Дазай всё слышит. – Ни капли, – усмехается Дазай. – Жмёт, – утверждает Чуя, проводя по вышивке. Но Дазай лишь тянется к его лицу и целует. И у Чуи нет выбора – он верит. Он целует в ответ, чувствуя, как чужие руки приятно оттягивают волосы. Тихо выдыхает в губы напротив, и выдох его сразу поглощается, растворяется между ними. Расстояния теперь тоже не существуют, они стирают его парой движений, слишком спешно, чересчур привычно. Это привычно – Дазай тянется к нему, Чуя хочет коснуться. Это вошло в привычку, всего лишь небольшой приятный обычай. Всего лишь поцелуй, и ещё один, и снова тянутся друг к другу. Всего лишь прикосновение губ к щекам, к носу, к шее, чуть ниже. Всего лишь Дазай и Чуя – слишком близко. Чуя спускается губами ему по шее, слышит прерывистый вдох, ухмыляется. Руки Дазая ищуще сжимают рубашку Чуи, находят пуговицы и начинают расстёгивать. Всё по их правилам: кто начал, тот и раздевает. Дазай сам захотел. Дазай улыбался Чуе такой улыбкой сам, и сам же подозвал ближе к себе. Настолько близко, что... Что... Да ближе некуда. Ближе некуда – ближе только губы Дазая к его губам. Хотя... Чуя первый полез целоваться. Сегодня пополам. Расстёгивают ремень руки Чуи быстрее, чем Дазай успевает стянуть с него рубашку. Целуют губы Чуи быстрее, чем Дазай успевает отреагировать, быстрее, чем он успевает подставиться. Ни под одни пули он ещё так не старался попасть, как под его поцелуи. Ни одна из пуль ещё не была так точна, как его губы. Рубашка стягивается спешно, и они снова целуются, и это хорошо. Это приятно, от этого жар внутри горит, пузырчато плавится под кожей. Стекает куда-то вниз, огнём порождает новые желания. Они целуются неотцепимо, наслаждаются, замирают. Чуя целый день не касался этих губ своими – хочется снова привыкнуть. Хочется снова вспомнить форму губ Дазая, хочется ощутить их вкус, хочется, чтобы ощущать их вошло в постоянную привычку. Хотя врёт Чуя. Нельзя к такому привыкнуть. Не предусмотрена такая функция в нём. – Ты так нуждаешься во мне или что? – усмехается Чуя. Сам в нём нуждается. Даже не старается скрыть. Дазай щурится. «Или что». Что же скрывается за этими двумя словами? Какой же Чуя хотел вложить смысл? Дазай сам может вложить в это смысл. Может сделать загадочное «или что» соблазнительным. Или игривым. Может вообще создать новый язык, в котором «или что» обретёт свой смысл. – У тебя такая мерзкая улыбка, – фыркает Дазай. Чуя в приказном порядке сжимает губы и хмурится, но не выдерживает и всё равно хихикает, пряча улыбку в шее Дазая. Дазай прятать лёгкую улыбку на своих губах не собирается. – Иди сюда, Чиби. И льнёт к нему. Целует с придыханием, целует задыхаясь. Так, будто сил осталось слишком мало – но ровно столько, сколько хватило бы на поцелуй с Чуей. Смог ли он вложить то, что имел ввиду Чуя? На самом деле они могут обойтись без «или что». Дазай нуждается в нём, ждёт прикосновений, встречает каждое довольным стоном. Чуя нуждается в нём, требовательно нажимает на плечи, разглаживает желание равномерно, принимает каждый стон. Никаких «или что» тут не нужно. Они просто нуждаются. Касания Чуи отпечатываются, они остаются жгучими следами на коже, они горят тлеющим стыдом. Стыд тлеет, его не осталось. Руки осторожно сжимают ягодицы – позволит или нет, подпустит или... Дазай вдыхает через нос, призывно выгибаясь. Но Чуя чувствует, что Дазай не позволяет себе расслабиться, он ощущает, как Дазай хочет закрыться. Спрятаться под одеялом и сидеть – не трогайте, я в домике, допускается только страшный-страшный рыжий монстр, который утащит под кровать. – Ты такой красивый, – шепчет Чуя ему на ухо. Ведёт носом по щеке. Слишком красивый. Дазай отводит взгляд. Он знает, что Чуя врёт каждый раз, когда говорит это. Он знает, что его плоская задница не смогла бы соблазнить Чую ни в пятнадцать, ни в семнадцать, ни в двадцать лет. Сейчас тоже. Но ему нравится, когда Чуя говорит подобное. Ложь сладка, разъедает изнутри, оседает приятно. Дазай готов слушать её вечно. Он готов вечно смотреть на губы Чуи, произносящие эту ложь. Чуя всегда говорит это с блестящими глазами, всегда преданными, всегда довольными. И Дазай почти верит. Он почти ведётся, наивно вслушиваясь. Он почти забывает, что это не так. Чуя говорит ему это потому, что он – Чуя. Чуя всегда может сделать всё красиво. – Давай дальше, – шепчет он, не желая останавливаться на этом. Нужно всего лишь пропустить этот момент. Всего-то забыть, отдаться другому моменту, отдаться Чуе. Чуя тоже будет готов отдаться ему. Они оба всегда готовы сделать это. – Можешь лечь? – Чуя кивает на кровать. Он целует его напоследок, и Дазай смотрит, как Чуя отходит к тумбочке, открывает её и достаёт смазку с презервативами. Дазай кивает на его просьбу, но не двигается – сидит на месте. Чуя в полуснятой рубашке, с расстёгнутыми ремнём и ширинкой, слишком горяч. Под одеждой никогда не видно, но Дазай единственный знает, как напрягаются мускулы, когда Чуя трогает спешно. Как выглядит его пресс, когда он почти у самого края – осталось двинуться и закончить. Дазай знает, как выглядят его руки, когда наступает этот самый конец. Когда они встречают его вместе. Он решает шевельнуться только тогда, когда Чуя стоит уже рядом. Оглядывает ожидающе. Нежность тонет в его глазах. Дазай переползает на середину кровати и ложится на спину, соединив колени вместе. Чуя тоже заползает на кровать, и Дазай счастливо думает: «Наконец» Смазка и презерватив откладываются в сторону. Чуя окидывает взглядом Дазая. Он не знает, что сказать. Слова тут не нужны. Слова будут лишними, а Дазай всегда понимал его и без этой ненужности. Дазай ёрзает, сминает под собой простыни. Чуть раскрывает рот, стараясь вдохнуть побольше воздуха, но незаметно. Совсем незаметно, но Чуя замечает. Он замечает и улыбается. – Молодец, – шепчет Чуя. Эти слова теплее, чем его дыхание, находящееся прямо у шеи Дазая. Дазай судорожно вздыхает. Чуя коротко целует его плечо. Жарко. Слишком жарко. Жарко до удушливого дыхания, до обожжённых влажных следов на его шее, до Чуи перед ним. Чуи перед ним, становящегося на колени, как минуту назад стоял Дазай. Чуи перед ним, благоговейно целующего снаружи бедра. Жарко до Чуи перед ним, раздвигающего его ноги. – Видел бы ты себя, – хриплым шёпотом течёт Чуя по венам. Проникает глубоко внутрь. Проникает навсегда. – Такой красивый. Сглотнув, Дазай заставляет себя раскрыть ноги шире. Чуя тихо усмехается, поглаживая от колена к стопе. Это всё нежно. Это слишком нежно, до невозможности, до судорожного дыхания. Дазай забывает как дышать. Чуя тоже. Он склоняется к его ногам, целует колено, задумчиво прикусывает. Сегодня Дазай будет весь обцелован. Кожа его будет покрыта краснеющими отметинами. Чуя хмыкает. Кусает рядом со шрамом – этот от пули. Чуть повыше неудачно попал под нож. Рядом ровные полосы тонких линий, сделанных дрожащими руками. Скрывая нахмуренные брови, Чуя целует. Кожа Дазая просто прекрасна. – Спасибо, что снял бинты, – между поцелуями говорит Чуя. Дазай знал, что сегодня Чуя не захочет разбираться с их разматыванием. Дазай знал, что сегодня не время. Сегодня у Чуи не будет желания тянуть за его бинты зубами, стаскивая и обнажая кожу. Это можно оставить на следующий раз. – Всё для глупого Чиби, – ухмыляется Дазай, но тут же замолкает. Пальцы Чуи скользят ниже. Слишком низко – почти на ягодицы. Останавливаются снизу бедра, лишь легко поглаживают. Почти, почти, почти. Касаются края боксёров, но не заходят дальше. Дазай хочет взвыть. Возбуждение неудобно приливает к нему, и Чуя, преданно продолжающий целовать, медленно поглаживающий, почти рядом, почти близко. Чуя чувствует каждый шрам под своими губами – не кусает, знает, что больно. Слышит, как дыхание Дазая медленно начинает сбиваться, как бы он не старался скрыть это. Движения Чуи медленные, неспешные, оставляющие раскрытым и ожидающим. Дазай кусает губы и проводит по ним языком. Чуть ниже Чуя проводит своим по его ноге. Пальцы не заходят дальше, не позволяя желать большего – лишь ждать. Дазай раскрывает рот, уже собирается непривычно попросить, готовится сказать что-нибудь. Пальцы Чуи оттягивают ткань. Дазай счастливо выдыхает. – У тебя красивые бёдра, – шёпотом проникает он под кожу. В доказательство ещё и кусает эту кожу. Дазай задыхается. – Сможешь поднять их для меня? Дазай быстро кивает – пока Чуя не передумал, пока не решил устроить новую пытку. Он напрягает бёдра, поднимает таз и ждёт, пока Чуя стянет с него трусы. Но Чуя и тут решил начать свои пытки. Стягивает медленно, пальцами касается кожи неуловимо, призрачно. Дазай прекрасно всё чувствует. Он дрожаще ощущает, как эти пальцы касаются мягкой кожи ягодиц. Как успевают оставить свой след – горящий, обжигающий, уходящий вглубь. Как успевают успокаивающе очертить круги, заставляя жаждать больше. В корсете жмёт – совсем немного. Совсем чуть-чуть. Ради Чуи можно потерпеть. Дазай видел, как чуины глаза загорелись при виде него в корсете. Он видел, как Чуя улыбнулся, когда Дазай раскрылся перед ним. Может, хотя бы так он покажется Чуе красивым. Может, хоть так его слова «ты прекрасен» окажутся правдой. – Хороший мальчик, – раздаётся где-то между его ногами. Дазай не понял, когда Чуя оказался там. Он был слишком отвлечён мыслями и до глупого быстро потерялся в них. В груди болезненно ноет. Он хочет, чтобы Чуя прикоснулся к нему. Он хочет, чтобы Чуя снял эту тянущую боль. Он просто хочет его прикосновений. Дыхание Чуи опаляет его член, и Дазай со стоном вздрагивает. – Раздвинь ноги сильнее, – просит Чуя. – Ты ведь хороший, правда? Дазай кивает, понимая, что Чуя не увидит. Хочется свести ноги и потереться о самого себя, получить нужную разрядку, закончить от удовольствия. Но он знает – Чуя даст гораздо больше. А ещё Дазай хороший мальчик. Он следует касаниям Чуи. Пальцы его мягко давят, и Дазай слепо подчиняется. – Вот так, правильно, – шепчет Чуя, кусая внутреннюю сторону его бедра. И это последнее, что слышит Дазай перед тем, как головка его члена попадает в жар рта Чуи. Он двигается медленно, язык его скользит влажно. Дазай изгибается настолько, насколько позволяет неудобство корсета, но Чуя немилосердным движением придерживает его бёдра, не давая толкнуться вглубь. Дазай запускает пальцы в его волосы, сжимает, оттягивает, но Чуя щёлкает ему по запястью, молча говоря отпустить. Дазай раскрывает рот и издаёт громкий стон – протяжный, отдающийся в полумраке комнаты, растворяющийся в сбитом дыхании. И Чуя улыбается. Он не понимает – то ли Чуя с самого начала так хотел, то ли в качестве награды, но Чуя облизывает ствол почти полностью и берёт в рот. Двигается, пока Дазай не чувствует, что кончик упёрся в горло, лёг на чужой язык приятной тяжестью. – Ч-чуя, – выдыхает Дазай. Чуя отзывчиво стонет, и это отдаётся в его член гортанной вибрацией, заставляет выгибаться ещё сильнее. Руки сжимают простыни, комкают нескладно, небрежно. Зато Чуя обращается с ним бережно – успокаивающе поглаживает по ноге, кругами втирает нежность. Круги эти доносят Дазая до удовольствия. Не дают потонуть, захлёбываясь, когда Чуя поднимается и опускается, когда проводит языком по выступающим венкам. Это... Это просто приятно. Дазай не виноват. Он лишь хочет кончить, хочет, чтобы Чуя донёс его до этого удовольствия. Он лишь хочет... Чуя обхватывает губами головку, и Дазай чувствует, что осталось немного. Осталось совсем чуть-чуть. Всего-то... Внезапно Чуя поднимает голову и смотрит ему в глаза. Дазай глядит на него в ответ потерянно, дрожащая растерянность просачивается сквозь него. – Хочешь кончить, правда? – усмехается Чуя. Губы Дазая начинают дрожать, озадаченность мешает всем его чувствам, всему наслаждению, что было до этого. Чуя смотрит блядским взглядом – таким своевольным, таким обезоруживающим, и Дазай вновь растекается. В какой момент всё пошло не так? В какой момент Чуя решил, что над Дазаем нужно поиздеваться? Дазай больше не хороший мальчик?.. – Нет, – бормочет Дазай. Чуя прикусывает кожу бедра, и Дазай позорно выдаёт себя стоном. «Да». Что ж это за жестокость такая: сначала дать, а потом забрать? Сначала подарить надежду, подарить близкий конец, а потом резко отдалить на самое начало? Сначала называть хорошим мальчиком, а потом... – Ну, ну, Дазай, успокойся... – улыбается Чуя и осторожно вытирает слёзы с его лица. Когда у него пошли слёзы?.. В тот ли момент, когда Чуя начал отсасывать ему? Тогда ли, когда он резко прекратил это? Или когда Дазай посмотрел в эти глаза, в которых каплю издевательства намертво топили преданность, любовь, готовность отдать всего себя? Неважно. Дазай смотрит на Чую и забывает обо всём. – Чуя?.. – бормочет он. По его ногам скользят чуины руки, разглаживают умиротворённость, стараются успокоить. – Что ты должен сказать, м? – ласково спрашивает Чуя. Кончиком носа он проводит по внутренней стороне его бедра, и всё это под напряжением растерянного взгляда Дазая. – Всего пара слов, как думаешь? Дазай сглатывает. Это несправедливо. Это слишком несправедливо, нечестно, до ужаса невозможно. Чуя не может лишить его оргазма, правда? Чуя не заставит сказать его эти позорные слова. Это слишком жестоко. Дазай чувствует себя глупо, обнадёженно, но ему хочется. Ему хочется, чтобы Чуя дал ему это, чтобы позволил, чтобы довёл оргазм до конца, как он всегда делал. Желание его тела выше бьющейся об стены мысли в голове, и поэтому он прикрывает глаза. Сглатывает опять, прежде чем сказать: – Пожалуйста, Чуя? – шепчет он. – Пожалуйста, дай мне кончить? Но когда Чуя качает головой, Дазай глотает разочарованный стон. Что он мог сделать неверно? Что было сказано не так, как хотелось Чуе? Что... Что Дазай сделал не так? Чуя приближается к его лицу и целует ему лоб, щёки, слизывает скатившиеся слезинки. Обводит большим пальцем скулу, кусает мочку уха. Дазай не знает, что ему делать. Он забывает как дышать, он забывает своё имя. Единственное, что он помнит – это имя Чуи. Со стороны Чиби было жестоко лишить его удовольствия. Со стороны Дазая слишком жалко хотеть этого. Но Чуя касается губами его плеча, и Дазай... Дазай не может. Слишком много всего. Чуя даёт ему слишком много, но этого недостаточно. – Пожалуйста, Чуя, – хнычет он. – Я-я был хорошим, да? Так ведь?.. Поцелуи прекращаются. Нет, нет, нет, нетнетнет... – Ш-ш, Дазай, ты прекрасен, – слышится шёпот у его уха. – Ты прекрасен и ты должен знать об этом. – Чуя? – Просто скажи, что ты красивый, – легко касается его щеки губами Чуя. – Н-но... «Я не красивый». «Я отвратителен». «Я не могу этого сказать». «Я не могу понять, почему ты говорил мне подобное, если это ложь». – Давай, Осаму, – по его лицу расползается игривая ухмылка. И Дазай был готов на всё, кроме этого. Он не может этого сказать. Чуина ладонь опускается на его бедро, и чуть ниже, и намного дальше. Чуя не может этого сделать, правда? Он не может вынуждать его, да? Когда Чуя касается его яичек, Дазай понимает – может. Чуя может всё и поэтому он убирает руку сразу же, как только дотрагивается. – Я-я... – Да-а? – заботливо звучит голос Чуи. Но это не может быть заботой, так ведь? Если бы он заботился, то довёл бы дело до конца. Если бы заботился, то не стал бы заставлять Дазая говорить подобное. Если бы не заботился, то не стали бы его руки так нежно двигаться вниз и переворачивать Дазая на живот. – Чуя! – стонет он от неожиданности и того, что всё ещё возбуждённый член задевает ткань простыни. – Мне... мне... – Слушаю, – полностью заинтересованным тоном заявляет Чуя. Пальцы его ведут от плечей и вниз, по спине, прямо в ложбинку. Тут же они соскальзывают, не доходя до главного. – Слушаю тебя, мой красивый, прекрасный, хорошенький Осаму. Дазай вздрагивает. Он хочет сжаться в один большой комок, обняв Чую, он хочет получить то, что Чуя начал ему давать, он хочет закончить со стоном на губах, с губами Чуи на них же. Для этого просто надо сказать, что он красивый. Это немного. Всего лишь слова. Несколько слов, и Чуя даст ему всё. Он сможет почувствовать Чую. Чуя прикоснётся к нему. – Я... Я... – краем глаза Дазай видит, как рука Чуи тянется к бутылочке смазки, забыто лежащей рядом с ним. Слова не могут произнестись так легко. У Дазая ничего не получится. – Продолжай, – тянет Чуя. Он не сможет, не сможет, у него не получится. На его руке высечено «я не должен лгать», на него действует способность правды, а может он просто не может соврать Чуе, пока ощущает всю эту доброту, с которой тот говорит с ним. В нежности его он растворяется. Тонет слишком жалко. Выплыть не старается. Дазай вдруг резко чувствует что-то холодное, что выливают ему на задницу. Он вздрагивает от соприкосновения, от холодного ощущения на коже, от рук Чуи, которые вдруг решили потрогать его. – Х-холодно, – жалуется Дазай просто чтобы сказать что-нибудь. Вдруг тогда Чуя забудет о том, что попросил его сказать. Вдруг тогда Чуя продолжит то, что сейчас начал. – Я мог бы согреть, но... – задумчиво говорит Чуя. – подобное делается только для хороших мальчиков. Ты согласен?.. Дазай кусает губу. – Я-я... – вновь начинает он. – Да блять... Чуя касается прямо между его влажных ягодиц, не позволяя закончить. Дазай замирает, чувствуя его пальцы прямо у входа. Сейчас, совсем немного, чуть-чуть. Чуя точно знает, что ему надо, он даст это ему, и Дазаю будет хорошо. Ну, он думал так до того момента, как Чуя не стал размазывать смазку вверх-вниз. После этого его разум почти отключило. Почти – осталась только эта тонкая нить незаконченности, оставляющая его в сознании. – Осаму, – мягко зовёт Чуя. Так же мягко он надавливает на кольцо мышц и противоположно жестоко продолжает ничего не делать. – Я... Блять, я... – Дазай сглатывает. – Я красивый!.. – Молодец, – размеренным довольным шёпотом доносится до его ушей. Дазай не успевает обрадоваться тому, что наконец сказал это. Он лишь успевает раскрыть рот, чтобы вдохнуть, как опять чувствует палец там – Чуя ждёт, когда Дазай даст согласие, когда он подтвердит, что можно двигаться. Только Чуе никогда не нужно было спрашивать. Сколько раз он говорил Чуе, что тот может делать всё, что хочет, и каждый раз Дазай должен давать эти глупые подтверждения. Но Чуя целует его плечо, и Дазай забывается. Становится легко. Чуя целует его благодарно – за то, что он сказал это, за то, что смог. Дазаю это до глупости нравится. Он толкается на палец, безмолвно говоря продолжать, и чувствует себя наконец-то заполненным, когда Чуя медленно вставляет. Глотая буквы, Дазай шепчет его имя. Шепчет что-то о том, чтобы Чуя дал ему больше, что одного пальца мало. Он в принципе много чего шепчет, но разбирает не всё из этого. – Ты хорошо подготовился для меня, – с улыбкой говорит Чуя, аккуратно кусая его плечо. – Я долго ждал Чую, – успевает проворчать Дазай, но сразу давится стоном. Чуя знает как доставить ему удовольствие, Чуя знает его тело лучше, чем знает сам Дазай, и поэтому он всего лишь поворачивает запястье, а Дазай уже готов растечься. Дазай готов растечься, но в мыслях он давно потерялся, он не может найти дорогу обратно. Провели бы хоть. Отвели под ручку. Хотя сейчас руки Чуи заняты другим. – Прости, Осаму, – он довольно улыбается, когда Дазай вздрагивает. Чуя любит называть Дазая в постели по имени. Чуя любит смотреть на реакцию Дазая. – Раз ты так хорошо подготовился, то, как думаешь... – он ненадолго замолкает только для того, чтобы направить палец чуть глубже и вызвать до постыдного нуждающийся стон. – сможешь ли ты принять меня так? Дазай хочет. Дазай очень хочет. Он ждал слишком долго, трогал себя чересчур отчаянно перед тем, как пришёл Чуя. Он растягивал себя с мыслью о том, как легко Чуя будет толкаться внутрь, как он прижмёт его к кровати и как вобьёт в матрас. И получить то, ради чего он это делал? Конечно Дазай хочет. Он беспомощно хнычет, подталкиваемый движениями пальца Чуи в нём, но Чуя понимает. Его партнёр всегда понимал, чего он хочет, всегда без слов. Дазаю нравится, что ему не нужно озвучивать свои желания – так намного легче. Движение в нём замедляется, и Дазай чувствует, как на его плечи опускаются лёгкими поцелуями. Ему это не нравится, ему нужно больше, ему нужен Чуя. Он недовольно стонет, но Чуя отвлекает касаниями губ по щеке, по шее. И Дазай слишком вымотан, чтобы понять, издевается ли сейчас над ним Чуя или это просто один из его приступов нежности. – Как ты хочешь? – сладостью проникает в Дазая голос Чуи. – Хочешь, чтобы я опустил тебя на свой член, пока ты седлаешь меня? Или мне взять тебя, пока ты будешь лежать на спине и смотреть на меня? Ох, а как насчёт того, чтобы я втрахивал тебя в матрас, пока ты будешь задыхаться в подушках, м? Это жестоко со стороны Чуи – вот так заставлять его выбирать, когда Дазай не может даже думать. Чуя всегда чувствуется прекрасно, прижимается ли он к нему сзади или приникает спереди. Дазай просто хочет ощутить его, неужели он так много просит?.. Неужели Чуя не чувствует, как каждое движение его пальца заставляет Дазая сжиматься и хныкать, глупо надеясь на большее. – А может мне продолжить растягивать тебя? – усмехается Чуя. Дазай распахивает глаза. Это точно не то, что он сейчас выдержит. Он только успевает сбито подумать: «Нет, полужалуста, нетнетнет», как Чуя почти попадает в его простату. Почти. Всего лишь почти. – Всё-таки ты так сжимаешься вокруг моих пальцев. Очень мило. – Ч-чу-уя... – хрипло вырывается из него. Чуя снисходительно поглаживает его по волосам, подталкивая продолжать. – П-пожалуйста?.. Я просто... Я... – Я понял, Осаму, – шепчет он. Чуя напоследок целует его в линию челюсти, а после Дазай перестаёт чувствовать его прикосновения. Совсем перестаёт. Он не чувствует Чую. Не слышит его. Чуя ушёл. Паника нарастает быстро, приходит неожиданно и сплетается с болезненным ощущением возбуждения. Чуя не мог уйти. Он не мог опять оставить его, полностью возбуждённого и раскрытого, жаждать большего. – Чуя? – растерянным голосом спрашивает Дазай. Он уже не знает, дотронется ли до него сегодня Чуя. Он не понимает, что происходит и почему Чуя постоянно прерывает всё, когда Дазай находится у самого конца. Чуя ведь сам называл его хорошим. Он говорил, что Дазай прекрасен. Иначе зачем он, так жестоко обманутый Чуей, называл себя красивым? Зачем тогда всё это было?.. Зачем, за что, где Чуя?.. Дазай не замечает, как начинает хныкать, ощущая болезненную потребность прикоснуться к себе. Ему больно, ему так хорошо, он не знает чего хочет, он хочет прикосновений Чуи, он... Он хочет слишком много, он не хочет ничего, он теряется в своих чувствах настолько, что не замечает, как руки Чуи обхватывают его щёки и как его осторожно целуют в губы. – Ну, Дазай, тише, – шепчет он, и Дазай чувствует, как с его щёк утирают слёзы. Он опять не заметил, когда начал плакать. Он не замечает ничего, лишь только Чую перед ним. – Всё хорошо, я не уйду, просто надел защиту. Ты прекрасно справился, я так горжусь тобой. – Пожалуйста, пожалуйста, заполни меня, – бормочет он. Может, если Чуя войдёт в него, то станет намного лучше. Может, если Чуе понравится, то он назовёт его красивым ещё раз. Дазай приникает к губам Чуи с этой мыслью, бьющейся о стены его разума. Дазай так хочет быть хорошим. Он хочет быть хорошим для Чуи. Он хочет, чтобы Чуя думал, что он хороший. Отчаянность, с которой он думает о нём, пугает его. Но всё прекрасно, потому что это Чуя. Всё прекрасно, потому что нежные руки касаются талии. – Тебе так идёт этот корсет, – Чуя склоняется, целует его в мягкость ягодицы. – Тебе всегда шли корсеты, ты знал? – после того, как Дазай отрицательно мычит, он прикусывает кожу и сразу зализывает. – И да, задница у тебя тоже красивая, – усмехается он. Голос его понижается до низкого шепота, когда он продолжает. – Не терпится в неё войти. Дазай вздрагивает и замирает, чувствуя, как Чуя отстраняется. Дыхание его прерывается, когда ко входу подносят головку. Водят вверх-вниз, размазывая смазку, и это похоже на новую жестокую игру. Что у него попросят в этот раз? Подарит ли Чуя ему сейчас освобождение? «Да какое тут вообще освобождение», – задыхается Дазай. Член Чуи медленно заполняет его, и это ни капли не освобождение. Это прекрасная пытка. Дазай готов каждый день такой подвергаться. Чуя входит неполностью, даже не наполовину, но Дазай уже извивается от приятного растяжения. Его держат за талию, избегая места, где, по его мнению, корсет может пережимать слишком сильно. Сбитое дыхание Чуи за ним дарит какое-то новое чувство наслаждения – Чуе тоже это нравится. Чуя тоже доволен им. Чуе приятно. Всё в Дазае горит, мелко плавится. Дазай и сам растёкся, мягко изменяется под касаниями Чуи. То прогибает спину под давлением его руки, то терпко стонет, когда касаются нужного места. То откидывается назад, стимулированный движениями Чуи в нём. В момент, когда Чуя полностью входит в него, вместе с заполненностью из Дазая выходят все мысли. Это прекрасное чувство – разум очищается, становится блаженно пустым, пока сзади слышатся низкие стоны Чуи. Он успевает привыкнуть и откидывается обратно, давая Чуе понять, что нужно двигаться. Чуя довольно хмыкает. Нравится ему, маленькому ублюдку. Дазай не скрывает, что ему нравится тоже. Чуя раскачивается назад и вновь толкается под приглушённое подушками хныканье Дазая. Заполненность неожиданна, но слишком ожидаема. Сколько он уже жаждал этого? С того момента, как Чуя коснулся его? Час назад? Сегодня утром? Когда Чуя притянул его лицо к себе в подземелье мафии, тогда, ещё год назад? Движение Чуи в нём отзывается хлюпаньем смазки, и Дазай забывает все мысли. Его разум – чистый лист, а Чуя взял чернила и забрызгал всё белое пространство. Аккуратно исписал своими каракулями. Пометил каждый сантиметр, пока Дазай наивно подставлялся. Ласки Чуи красиво дезориентируют, Дазай даже не знает, что ему делать – то ли принимать эти ласки, то ли дарить Чуе свои, то ли давиться стонами дальше. Руки Дазая отчаянно шарят по кровати, не находят за что ухватиться. Сжимают одеяло, комкая между пальцами. – Б-быстрее, – выдыхает он между толчками. – Пожалуйста, Чиби... – Всё, что хочешь, – отзывается Чуя, и все его движения наполнены любовью, каждое слово пропитано преданностью. Он говорит что-нибудь, хрипло шепчет, и Дазай чувствует, как его обволакивает всем этим. Любовь просачивается и оседает в сердце, а преданность стеной оплетает их. Всё это было между ними всегда. Никуда не уходило. Чуя вновь входит полностью, его бёдра снова касаются задницы Дазая, и это ощущается правильным. Дазай чувствует, что это идеально. Он дёргается, когда Чуя попадает в простату, стонет под его руками, вжимается в матрас. – Я-я... – вновь начинает Дазай что-то неясное. Какую-то из сегодняшних фраз ему это напоминает. «Я красивый». «Я хороший мальчик». «Я ждал тебя». Дазай так долго ждал. Он дождался. – Я так люблю тебя, – рокочет голос Чуи рядом с его ухом. Дазай распахивает глаза. Да, это именно то, что он хотел сказать. «Я люблю тебя». Сердце глупо сжимается, отбивает послушный ритм, и всё это в такт импульсивным толчкам. Чуя движется размеренно, дышит сбито, надрывно. Постепенно он начинает срываться, всё быстрее и быстрее. И Дазай тоже чувствует – он хочет настигнуть конец, вместе с Чуей, всегда вместе с ним. В животе всё тянет, острая нужда прикосновений вновь просыпается в нём. Каждый рывок Чуи, каждое попадание по простате заставляют его метаться и издавать что-то невнятное. Но как же хочется больше. Подушка под ним стала мокрой – Чуя теперь не вытирает ему слёзы, и они стекают прямо на ткань. – Чуя, я... – Ты можешь ничего не говорить, знаешь ведь, – отзывается он. Дазай может ничего не говорить, потому что Чуя прекрасно понимает. Он прекрасно всё понял. Он понял, что значит это глупое заикающееся «Я...». Понял, почему Дазай начал требовать больше, почему метания его стали ещё интенсивней. Рука Чуи приподнимает его бёдра, и это даёт лучший угол проникновения – Дазай сразу это чувствует. Он чувствует так много. Ещё совсем чуть-чуть. Чужие пальцы обхватывают его член, двигают в одном ритме с толчками, и Дазай действительно понимает – чуть-чуть. Его рот раскрывается, немного слюны скатывается вниз. Ну ведь почти, совсем ещё немного. Всего пара движений рукой на его члене, и Дазай точно кончит. Он послушно толкается в его руку и тихо стонет. Совсем тихо. Надеется, что Чуя не услышал. – Вот так, да, – успокаивающе доносится до Дазая. Чуя всё-таки услышал. – Молодец. – Чуя, я... Я хочу... – Чуя поворачивает запястье, и Дазай всхлипывает. Ну нельзя же так. Совсем нельзя. Так жестоко. Примерно этого и следовало ожидать от исполнителя Портовой мафии. – Я хочу, пожалуйста, я... – Делай всё, что хочешь, – шепчет он. Движения на члене Дазая ускоряются, толчки внутри него тоже, и этого слишком много. После всего, кончить было так легко. Он излился в руку Чуи, тяжело дыша. Кожу приятно жгло там, где Чуя касался его. Жгло всё тело. Отдаться Чуе всегда было легко, получать удовольствие с ним и от него было ещё легче. Отдавать его всегда было приятно. Удовлетворение волнами расходится в нём, и Дазай почти забывает, что внутри него всё ещё движется Чуя, что он тоже скоро достигнет оргазма. Толчки сзади него были глубокими и неясными, беспорядочными, будто наугад. Шёпот его имени был ещё более беспорядочным, постоянно прерывающимся и путающимся. И Дазай растворяется в этом шёпоте. Слабо усмехаясь, он сжимается вокруг его члена, чтобы дать ему переступить через край. Дазай чувствует, как Чуя кончает с громким «Осаму», сорвавшимся с губ. Приходит в себя он лишь тогда, когда Чуя тянется к нему вытереть сперму, попавшую на живот. На кровать тоже попало, но кого это волнует?.. Дазая всегда в последнюю очередь волновали подобные мелочи. Он обхватывает чуино запястье пальцами и утягивает его к себе, тихо хихикая. – Надо же, у кого остались силы, – хмыкает Чуя. Тут же нахмурившись, он сглатывает неуверенность. Когда начинает говорить снова, голос его смягчается. – Ты действительно молодец. Дальше он молчит. Заправляет Дазаю волосы за ухо, но молчит. С лёгкой улыбкой он смотрит на Дазая. Дазай не показывает такую же улыбку настолько явно – просто смотрит, и Чуя видит это в его глазах. В глазах его плещется преданность и счастье. – Пойдём в ванную, – шепчет Дазай, проводя по щеке Чуи пальцами. Это нежно, умиротворённо, по-домашнему. В последнее время они оба были заняты на работе, и Дазай скучал по всему этому. Он так скучал по нежности в глазах Чуи. Но их ленивый вечер можно будет продолжить в ванне. Дазай вздыхает. Он поднимается на руках и медленно садится. И Чуя не может отвести от него взгляда. Он смотрит на этого мужчину, смотрел всегда. Запоминал каждое движение, каждую эмоцию. Чуя помнит все его счастливые выражения лица и хочет запомнить ещё. Это был отличный момент. Он может уловить ещё – Дазай любит, когда Чуя моет ему голову после тяжёлого дня. Но когда Дазай выпрямляется, Чуя лишь замечает, что тот морщится. И Дазай старается скрыть это, но перед ним Чуя. Перед ним всё бесполезно. – Эй, придурок, – подрывается к нему он. Руки его обхватывают талию Дазая в корсете. – Говори мне сразу, если больно! Дазай хочет сказать что-то, но мигом передумывает. Это бесполезно. Скрывать боль бесполезно. Шнуровка стягивается быстро, и Дазай не сопротивляется. Он расслабляется в руках Чуи, становится расплавленным, совсем непригодным. Пальцы его касаются осторожно, с той самой трепещущей «ненавистью», о которой они всегда говорят. Понимание «ненависти» у них странное. Значение слова давно забыто. Не было знакомо с самого начала. Словарь открыть, что ли. Снимается корсет неспешно. Под хмурый взгляд Чуи и тихое шипение Дазая самое то. Только следы, оставленные корсетом, не кажутся тем самым. Они смотрятся чужими, непривычными, им тут не место. Чуе хочется убрать их, стереть с кожи Дазая и забыть. Хочется, чтобы Дазай эту боль забыл тоже. Взглядом Чуя ему сообщает, что никуда он сейчас не пойдёт. Рука его зарывается в волосы Дазая, утягивает обратно в кровать, пока пальцы медленно проводят по талии. Следов от корсета много. Это было больно. – Подумаешь, потерпел три минуты, – бурчит Дазай. – Не три, – говорит Чуя, угрожая. Угроза у него получается плохая – с улыбкой на губах и тихим смешком. – Две, – упрямо продолжает Дазай. Он отмалчивается так же, как Чуя недавно, прежде чем продолжить говорить. – Неплохие две минуты, глупый Чиби. Чуя молчит. Качает головой удовлетворённо, прикрывает глаза счастливо. Они оба сейчас тонут в этом молчаливом удовольствии, и нарушать тишину незачем. Он не знает, чем они займутся после. Хотя... Дазай готов поклясться, что, когда Чуя только пришёл, он слышал что-то о крабах. И где-то на кухне шуршали чипсами. Дазай хотел в душ, но, возможно, он всё-таки может подождать ещё две минуты. Ладно, три. Если Чуя будет продолжать целовать его так осторожно, то может остаться и на десять. Если Чуя будет рядом, то может и на всю жизнь. И, кажется, Дазаю стоит готовиться провести всю свою жизнь тут. Здесь, на кровати. В окружении Чуи, целующего его целую вечность.