Purification
29 сентября 2025 г., 17:55
«Очищение»
Непрекращающийся шум в ушах и сухость в горле — первое, что он ощутил, когда очнулся. Поморщившись от нахлынувшей боли в височной части головы, Чимин пытался встать, но не смог: руки онемели, и кровь перестала поступать туда, отчего паника медленно подступала к горлу, безжалостно сдавливая. Свинцовые веки резко распахнулись, и жёлтый свет настенных ламп болезненно ослепил его. «Где я? Кажется, я связан…», — дернув запястьями в слабой попытке выбраться из веревки, Чимин подтвердил свою догадку. Хотелось кричать и звать на помощь, но кусок тряпки во рту, тугим узлом завязанный на затылке, препятствовал этому. На глаза мгновенно набежали непрошенные слёзы. Глубокий судорожный вдох, и Чимин услышал чужое мычание и заглушённый плач. Он был здесь не один. Закрытые в четырёх стенах, связанные, напуганные и лишённые способности говорить — около десяти омег находились в такой же панике, как и он. Из-за страха неизвестности дышать с каждым разом становилось труднее. Чимин чувствовал слюну на своём подбородке, вытекающую изо рта, и машинально повернул голову к соседу, который, в отличие от него, был привязан к трубе. Темные карамельные глаза с растёртым угольком из-за слёз оставляли некрасивые черные ручейки на щеках омеги; его платье было сшито из дорогой ткани, как и туфли из натуральной кожи. Он смотрел на Чимина с широко открытыми заплаканными глазами, и, окутанный дрожью, становился рабом всепоглощающего страха. «Джун!» — он промычал при виде знакомого лица в слабой попытке освободиться от верёвки. Чимин проглотил нарастающую панику и мельком осмотрел остальных связанных омег. По их внешнему виду сложно было сказать, сколько времени они находились в заложниках, но грязные, растрепанные и с потёкшим макияжем — явно больше суток. Ладони вспотели в тонких перчатках и сжались в кулаки от чувства опасности. Половина омег были знакомы ему: все они из приличных семей континента Онего. Все по-своему красивые и лишённые чувства безопасности. В голове ничего не укладывалось, и лишь туман, поселившись в ней, сгущался и мешал обратиться к разуму. Чимин, дрожа губами, прикрыл глаза, а по холодным дорожкам из слёз на его щеках потекли новые, горячие. Он действительно коснулся того самого чувства, которое презирал — настоящий страха за собственную жизнь. «Нужно что-то сделать», — паническая мысль импульсом прошлась в его голове. Он резко дернулся, стараясь ощутить все части тела, и пришёл к тому, что ноги тоже до синяков были связаны. Было решено избавиться от верёвки на руках, натягивая её так, чтобы разорвать, но та упрямо и больно впивалась до мозолей в запястье. «Все безуспешно… Меня убьют… Всех нас убьют», — кляп заглушал рыдания, и остальные омеги подхватили его отчаяние, содрогаясь в слезах. Казалось, что здесь они находились вечность, но спустя какое-то время раздались за стеной посторонние голоса, а следом четкие шаги, отдающие глухой вибрацией по полу, из-за чего Чимин напрягся, быстро направив взгляд в сторону… Люка? Круглая ручка крутанулась вокруг своей оси и впустила людей, одетых в одинаково черную как ночь одежду. Много ремней оплетали пояс, руки и ноги, сверху темных водолазок жилеты, на ногах обычные сапоги до колен с толстой подошвой. Но больше всего напугали разного цвета маски — страшно искажённые в гневной гримасе, с рогами на лбу и выступающими в разные стороны клыками. Один из них повернулся спиной, чтобы закрыть люк, и Чимин успел рассмотреть нашивку, расположенную между лопаток. На ней был вышит символ полусолнца. Этот герб он видел в учебниках по истории. Догадка поразила его в припадках отчаяния. «Это военные из Мэривейта!» Нечисть. Чудовища. Зло. Четверо демонов направились в его сторону. В голове крутилась одна мысль: что же с ним будет? Он — один, а рядом ни папы, ни отца, которые точно бы смогли его защитить, но сейчас он отдан сам себе на произвол судьбы. Одним из них был омега; он ощущался так легко и ненавязчиво — чем-то сладким и весёлым, что Чимин немного успокоился. Он положил на пол железный ящик и открыл его, сдвигая зеленую маску в сторону и бегая глазами по содержимому. Чимин рассматривал омегу, стараясь каждого врага запомнить, чтобы потом суметь описать… «Если я смогу спастись... Да, отец точно спасёт меня». Внешность демона была усыпана блеклыми веснушками, а иссиня черная челка вечно падала ему на глаза. Он был красивым, но выглядел по-варварски с обстриженными волосами, в военной форме и без единого намёка на макияж. — Как спалось, Пак Чимин? — заговорил он на его языке с явным акцентом, пытаясь казаться дружелюбным. Чимин, то ли из-за страха, кто предстал перед ним, то ли назло не издал ни единого звука и даже не проронил слёзы. «Не дождутся». Предатель Чон Хосок возомнил себе, что ему сойдёт с рук похищение омеги главнокомандующего. В груди начинала зарождаться злость на этого альфу, и не только она, но и желание возмездия. Чего не свойственно было характеру Чимина. Этих чувств он всегда боялся и быстро отгонял. — Felix, să nu fim politicoși. Verifica rapid, avem multe de făcut, (Феликс, ни к чему прелюдия, быстрее проверяй его. У нас и так полно невыполненных дел,) — отозвался в стороне стальным тоном голоса черная взлохмаченная маска с кошачьими покрасневшими глазами на выкат, с рядом клыков и ветвистыми рогами на лбу. Эта маска наводила страх больше, чем остальные маски, а голос был до страшного знаком. Холодный, пронизывающий каждую клеточку души, будто в нём давно исчезла вера и любовь ко всему окружающему. Однако Чимину стало всё понятно. Он прекрасно был наслышан с уст преподавателей и родителей об этом нечестивом народе, соседствующем рядом с их континентом. Безграмотные варвары, занимающиеся убийствами и жертвоприношениями. Они не смыслят в человеческих ценностях — настоящие безбожники: ведь им плевать на нормы морали. Каждый рождающий в этой семье ребёнок учился не говорить, а убивать. Чимин с затаившимся дыханием представил всё в красках. Это не те усмиренные и очищенные Богом мэривейтинцы, проживающие в пределах колонии — те родились на континенте Онего и забыли свой язык, а эти — сущее зло, с которым Чимин даже не представлял, что сможет встретиться. Но теперь он в их руках и, зная их культуру, хотелось вновь истерично зарыдать. Его уже пробивало, но он упрямо стиснул зубы, шумно дыша. — Nu intrați în panică, comandante, doar că… (Не паникуй, командир, это всего лишь…) — начал было говорить Феликс, как его перебил хоровое мычание других омег, давящихся плачем. Третий мэривейтинец в красной маске достал из короба нож и сверкнул им в сторону омег, усмиряя. — Всё будет хорошо, — начал отвлекать Чимина лекарь, надевая на руки медицинские перчатки. Омега внимательно следил за каждым его неспешным, но точным движением, но, когда задрали подол его платья, разрезали верёвку и широко раздвинули ноги, чтобы расположиться между ними, то он почувствовал, как пропал. — Мх-м-м, — и всё, что оставалось ему — это бессильно мычать в кляп в знак протеста. Лекарь ловким движением руки разорвал нижнее бельё, и Пак не мог больше спокойно лежать, резко дернувшись, из-за чего острие ножа неглубоким порезом прошло по его бедру. — Ну что же ты… Я же сказал, что всё будет хорошо. Командир, у нас ещё осталось в главном отсеке обеззараживающее? — он обратился к раздражённому альфе в черной маске. — Дадим, если будет в этом нужда. Ц-ц, видимо, дети военных все такие раздражающие, — перешёл на онежский язык черная маска. И он говорил на нём так легко, будто знал его с детства. Он небрежно сдвинул маску себе на голову, и Чимин широко распахнул глаза. Перед ним — тот самый брюнет, который нагло разговаривал с ним в храме и который был в доме Хосока. «Как Бог впустил нечисть в святое место?!» Темные глаза с густыми бровями словно остриём того ножа резали по оголённым ногам омеги, и дьявол без раздумий наступил массивной подошвой сапога на его голень, придавливая к полу и вырывая лишь приглушённые всхлипы из его рта. — Ещё раз дёрнешься, и я сломаю тебе кость. Будет мучительно больно впервые испытать такое, а кость будет долго срастаться и не факт, что она правильно срастётся. — Mulţumesc, comandante. ce m-as face fara tine, (Спасибо, командир. Что бы я без вас делал,) — проворчал омега и ласково улыбнулся притихшему Паку, стирая с его лица солёную влагу. Одну руку он положил на его бедро, и двумя пальцами другой руки, смазанными в чём-то, проник во влагалище. Испытывать такое унижение — хуже боли и страха. Чимин, забыв об угрозе и почувствовав, как внутри него чужие пальцы касались стенок, вновь начинал противиться всем телом и тут же сжал в зубах ткань, когда темноволосый демон всем своим весом наступил ему на ногу. Рядом с ним вновь начал плакать Джун, который когда-то так мило улыбался ему, показывая чарующие ямочки на щеках: видимо, он уже испытал такое унижение и теперь на подсознании снова переживал это. — Терпит, căţea. Ещё бы чуть-чуть, и все услышали, как у Чимина хрустнула бы кость, но чужие пальцы исчезли из промежности, и он быстро свёл бедра, ощущая, как тошнота подкатила к горлу. — Virgin (Девственник), — сообщил Феликс, снимая перчатки, которые забрал мужчина, как и минуту назад нижнее бельё, получив косой взгляд от командира. Они ушли сразу же после того, как привязали Чимина к трубе. Обида давила пластом на грудную клетку, и он уже не мог прекратить плакать. Время вновь стало издеваться над их разумом, мучило пыткой, протекая так медленно, что можно было сойти с ума, лежа в одном положении со связанными руками над головой и ещё без нижнего белья. Чимин на грани разума осознавал, что даже если сейчас захочет сбежать, то не сможет. Что он сделает против вооружённых людей, которые настроены совсем недружелюбно? Он долго смотрел на трубу, прикрученную шурупами к стене: если вдвоём приложить силы, то можно было бы вырвать её и освободиться, а что потом? Их либо изобьют за это, либо убьют. Без понятия, какие цели они преследовали, но проверять качество плевы — немного сбивало с толку. Хоть и закончились слёзы, а кожа вокруг глаз стянулась, но внутри, как зудящие букашки, всё скребло от ожидания неизвестности. И только в кромешной тьме отчаяния теплилась надежда, что их спасёт его отец; проблема была только в том, как долго Чимин будет напрасно надеяться и ждать, когда отец забудет о своей работе и спохватится. Прошло, возможно, больше суток — сложно было понять в закрытом помещении без окон. Один раз их всех напоили водой, кого-то отводили в туалет и на этом всё. Позже раздался шум в другом вагоне дирижабля, как понял Чимин — из-за дребезжащих звуков винтов двигателя, когда его водили в туалет. Затем проснувшихся омег напугал оглушительный выстрел и чужой крик, за которым последовала секундная тишина, а потом вагон заполнился разгневанными выкриками на демоническом языке. Раздавшийся выстрел побудил всех омег сжаться и подготовиться к худшему: никто не хотел умирать. Ручка люка с противным скрежетом крутанулась, и на пол швырнули испачканного в крови ещё одного омегу. Он из последних сил полз по полу, но выдохся, приложившись окровавленным лбом к дереву. Рваные всхлипы вырывались из его рта, а на бледном лице красовался тёмный след от дыма. Вся его одежда, напоминающая форму военных из колонии, порвана, сожжена в некоторых местах и перепачкана землёй и кровью. Белая повязка опять приковала взгляд Пака, вызывая недоумение. Помимо онежских омег, они решили похитить непризнанного омегу — мэривейтинца? Следом в вагон зашли демоны. На лице лекаря уже не было ни капли дружелюбия, а вместо темноволосого альфы, который ему чуть не сломал ногу, стоял другой солдат: он отличался от остальных тёмным оттенком кожи, а красная маска была привязана к его бедрам. — Ненавижу вас, чертовы демоны! Чтобы вы все передохли, заразились неизлечимой болезнью и горели в своем адском котле! Чтобы вас не отпускали лица мертвых людей по вашей вине! — похищенный омега скалил зубы и злобно сверкал карими глазами. Он уже оплакал своё. Чимину становилось холодно до кончиков пальцев от осознания, что пострадало Онего, невинные люди, отец и папа… Всё-таки пришло время, когда нечестивые мэривейтинцы обрушили свой гнев на их народ. Теперь все они пленные, обречённые на проклятья, а надежда на спасение постепенно становилась иллюзией. — Ține omega, nu îndrăzni să reziste, (Держи его, чтобы не смел рыпаться,) — сказал Феликс мулату, натянув перчатку с хлопающим звуком. С каким рвением стремился этот омега бороться — Чимин мог лишь позавидовать, но всему должен быть предел. Он не сразу узнал в омеге того самого самоуверенного мальчишку из южного гетто. Омега с нестандартным характером: грубый, заносчивый и вечно с презрительным взглядом на него. Юнги. Тот, кто из кожи вон лез, чтобы стать почётным воином — онежцем, как его старший брат, который самоотверженно рискнул поставить свою семью на ноги и отдать свою жизнь за континент Онего. Пока на Юнги рвали ножом штаны, а затем и трусы, он продолжал бороться и плеваться оскорблениями. В его кошачьих глазах горела чёрным огнём ненависть, даже несмотря на то, что он задыхался от ботинка мулата на своём горле. Омега не менялся в лице и позволял этому чувству управлять им. «Насколько их жестокость может зайти…», — Чимин смотрел на бесполезные сопротивления, и внутри что-то кольнуло: незнакомое ощущение, которое он чувствовал, когда ему кого-то жалко. Но он проигнорировал его, пугаясь того, что мог проявить каплю сочувствия в сторону этой дворняжки. — Virgin. Imobilizează-l, Johnny. Dacă face zgomot, te vom lăsa inconștient, (Девственник. Обездвижь его, Джонни, в крайнем случае, если будет буянить — вырубим,) — Феликс выпрямился, сверля бездумным взглядом сопротивляющегося омегу и обернулся, когда к ним зашёл ещё один альфа с рыжеватыми волосами и целенаправленно направился в сторону Чимина. — Robert, ce faci? (Роберт, что ты делаешь?) — строгий голос Феликса не остановил его от ярости, пожирающей явно опьянённый разум альфы. Чимин прикрыл глаза, ощутив эту энергетику, волной обдавшую всю его душу, но резко открыл глаза, когда рядом с ним схватили Джуна. Рыжеволосый одним движением срезал верёвки на трубе и крепкой хваткой за локоть поднял омегу на ноги, которые в любую минуту были готовы подкоситься. — Mă puteţi auzi? Unde o vei duce pe Kim Namjoon? (Ты слышишь меня? Куда ты потащил Ким Намджуна?) Феликс спешно перегородил собой дорогу, хмуря свои тонкие брови и замечая, что Роберт был пьян. — Vreau ca toată lumea să-l violeze, (Я хочу пустить его по кругу,) — сквозь зубы прошипел он, едва шевеля языком. Омега, не понимающий их языка, словно предчувствовал что-то нехорошее, начиная дрожать губами и умолять его не трогать. — Dacă te face să te simți mai bine, nu violeze nevirgine. Leagă-l pe Kim Namjoon înapoi, (Если тебе от этого станет легче, то бери не девственников, а Ким Намджуна привяжи обратно,) — приказал лекарь, убедившись, что новый пленник привязан, покинул вагон. Роберт не смел ослушаться, поэтому вернул на место соседа Чимина по трубе и пошёл в другой край вагона, где были привязаны не девственники. Это странное разделение друг от друга теперь объясняло Паку, для чего они нужны. От бесконечных рыданий болела голова, Чимин с невообразимой злостью сжимал ткань зубами, горько осознав, что они все — рабы для удовлетворения похоти мэривейтинских нечистей. И, конечно же, приятнее будет выразить свой гнев на онежцев через мужей, жён и детей. Несчастного вернули через пару часов, кое-как связав непослушное сломленное тело, оставив после себя запах вина. Больно даже взглянуть было на этого омегу; обнажённый с расцветшими синяками и окроплённый спермой телом, лицо было измазано кровью, а каштановые длинные волосы теперь были криво обрезаны. Он плакал кровью перед ними, признавший себя сломленным.* * *
На холодном каменном полу Чимин встретил следующий день. Тело затекло, в голове по-прежнему шум, а в горле засела сухость. Он постепенно просыпался, жмурясь от неприятных ощущений, и слышал, будто за стеной, посторонние голоса, беспрерывные всхлипы и чью-то молитву. Вдруг кто-то потянул его за верёвки, приводя в вертикальное положение; шум в голове перерос в треск с мутными пятнами перед глазами, а темнота помещения не позволяла разглядеть окружение. Омега не осознавал себя; голова тяжёлая, а сам он плохо понимал действительность происходящего. Кто-то срезал верёвки на его руках и ногах и подарил лёгкую пробуждающую пощечину. Тут он и проснулся и первым делом заметил раскиданные на полу пшеничные локоны волос. Его волос. Чимин больше не ощущал своей спиной их прикосновение, но губы поджал, чтобы не разреветься из-за такого пустяка. Это не так важно, как-то, что он всё ещё жив. Пока жив. — Добрый вечер, онежские шлюшки, — любезно их поприветствовал мэривейтинский солдат. Он кое-как помещался в проёме железной двери, а его внешний вид больше был схож на волчий — опасный и голодный. — Меня зовут Крис. Я буду вашим личным надзирателем. Переодевайтесь. Разговаривал на их языке он хуже, чем лекарь, но старался, чётко и по слогам произнося каждое слово, чтобы не было недопонимания. Чимин увидел рядом с собой стопку одежды, а после осмотрел присутствующих омег, насчитывая вместе с собой одиннадцать. Никто из них больше не плакала и не молил вернуть домой — все они были парализованы страхом, который сейчас управлял ими и заставлял делать то, что хотели похитители. Чимин с трудом переодевался перед их личным надзирателем, приметив винтовку, висевшую на широком плече альфы, и такую же красную маску. И не просто боевая винтовка, а снайперская с оптическим прицелом, явно отличавшаяся от винтовок мэривейтинцев, которые показывал ему отец. Кто-то хорошо вооружил этих варваров, чтобы те смогли проникнуть на их континент. От этих мыслей становилось только хуже; беспокойство за семью отражалось на его нервном телодвижении, пока он одевался. Их одежда была максимально проста и пахла хлоркой: тусклые, застиранные сиреневые рубашки с белыми воротниками и такого же цвета и ткани тонкие штаны. Все омеги были подстрижены и выглядели уже совсем по-другому. Всё, что висело и блестело на них, было отнято, как и личные вещи. Чимин помнил, что при нём была его личная сумка, а в ней необходимые ему таблетки. Он не знал, сколько времени его психика будет держаться в здравом уме. «Ну, хоть нижнее бельё дали», — единственному чему Чимин постарался обрадоваться, но этого чувства он не ощутил, ведь фантомные прикосновения внутри себя остались. Пахло сыростью и даже плесенью, вдоль обоих стен стояло по пять железных кроватей, а в середине незажжённый камин. Окон не было, кроме большой железной двери, поэтому единственный источник света сейчас горел в керосиновой лампе в руке надзирателя. — Девственникам нужно повязать белую ленту на левую руку, чтобы нам проще было отличать вас, — объяснил Крис, когда первее всех оделся Чимин, держа в руках белый лоскуток ткани. Позже к Крису на помощь пришёл мулат. Перед тем как выйти, он наручниками приковал их парами, а Крис построил их в колонну. Джонни, имя которого Чимин смог расслышать на дирижабле, ни разу не проронил слова в отличие от болтающего снайпера. Он успевал пошутить что-то на своём языке, а потом обратиться к поникшим омегам, подмигивая им и обещая за хорошее поведение — заслуженное отношение в ответ. Чимину до жути хотелось, чтобы он замолк и больше не раскрывал своего рта. Стены, потолки и полы — всё выстроено из камня, и только пыльные ковры спасали от холода коридоров. Большие решетчатые окна, за которыми расстилались сумерки, чередовались с колонами и незажжёнными канделябрами. Пыль неприятно въедалась в нос, словно здесь сто лет не жили. — Омеги, прошу, — Крис развернулся к ним около распахнутых дверей, ведущих в освещённый, но всё равно мрачный зал. Джонни повёл их колонну внутрь, Крис остался, провожая лукавыми глазами каждую пару. С высокого сводчатого потолка свисали, сверкая россыпью огней, неуклюжие железные люстры. Мраморный пол казался скользким и от него росли и подпирали свод колонны. На стенах висели известные картины художников. Джонни подвёл их к центральному длинному столу, по обеим сторонам которого на равное количество стояли обшитые тканью стулья. Красота и изящество этого зала никого не впечатлили, хоть бросились в глаза на контрасте с той комнатой, в которой они проснулись. Они все дружно поджидали опасности, оказавшись на видимом пространстве. И когда раздался цокот каблуков о мраморный пол, омеги напряглись, сидя за столом. Кто-то даже обернулся, чтобы посмотреть, но только не Чимин, упрямо смотрящий то на еду перед ними, то на столовые приборы, цепляясь за здравый рассудок, чтобы не потерять его. В центр стола сел миловидной внешности мужчина, одетый в классический костюм. Чёрные волосы переливались на свету и застилали красивые глаза. Его присутствие было терпким послевкусием, как коньяк на языке, пахло дорогой кожей и мускусом. «Альфа, хоть и похож на омегу. Но альфа», — Чимин приметил широкий разворот плеч, будто пиджак в любую минуту мог пойти по швам; перстни на пальцах, когда мужчина взялся за ножку бокала с вином, носили часто альфы — хитрые, познавшие опыт жизни; и пропитанные маслом пухлые розовые губы. Он не выглядел как опасность, а наоборот — располагал, что некоторые омеги перестали горбиться и смотреть в пол напуганными глазами, словно забыли, что находятся в плену у врага. — Добрый вечер, онежцы, — он заговорил так чисто и мягко на их языке, слабо улыбаясь. — Как бы я хотел выразить впечатление о вашей красоте, но полагаю, сейчас и в таком положении явно неуместно. Он замолчал, опустив взгляд на танцующее вино в бокале, стараясь подобрать подходящие слова, но было видно, что в такой ситуации он и сам впервые. — Господин… Что же с нами будет? — спросил русоволосый омега с большими голубыми и до жути напуганными глазами. Кажется звали его Ноя — из семьи, которой принадлежат виноградники и предприятия, занимающиеся добычей нефти и газа. Альфа поднял на них свои глаза, разомкнув губы, как его прервали громкие шаги тяжёлых сапог. В этот раз Чимин обернулся, пожалев о своём действии. Пустота в груди ожила и зародила тяжёлое и кипящее чувство злости. Хосок — очень громкий, очень неуместный в этом роскошном интерьере — прошёл быстрыми широкими шагами, приветствуя альфу. На нём не было уже той серой формы онежского солдата — вместо неё чёрная форма их врагов. Его руку больше не клеймила белая повязка с их гербом, отчего он чувствовал себя более развязанным, потеряв чувство дисциплины и преданности к их Родине. Он был свободен. Альфа двинул тяжёлое кресло, которое неприятным звуком царапнуло пол, и сел в него, положив ногу на ногу. Осмотрел омег как довольный кот, сняв с себя лицемерную маску. Чимин одарил его ответным взглядом — тяжёлым, презрительным, задрав подбородок, что тому не очень понравилось по искривлённым губам. Красивый альфа не посчитал нужным поприветствовать красноволосого воина, продолжая без интереса крутить бокал вина. Казалось, что его насильно посадили сюда, но нет. Он ждал ещё одного гостя, который спустя минуту появился здесь ещё с одним солдатом. Их командир — их дьявол. В этот раз он был без жилета в облегающей безрукавке; сильные руки как и бедра оплетали куски чёрной ткани и пластины с ремнями; чёрная маска не скрывала лицо, и, как и у всех солдат, была при нём, повешенная за спиной рядом с крестовидной рукояткой меча. Джонни с руками по швам поклонился ему, продолжая стоять смирно. Дьявол, в отличие от Хосока, не стал смотреть на заложников, будто не имел до этого дела — больше его интересовала длинная царапина на полу, оставленная Хосоком. Мнимое чувство безопасности, которое внушил красивый альфа, разбилось как хрусталь на тысячу осколков; кто-то пытался подавить паническое дыхание, а кто-то — проснувшуюся истерику. — Дьявол, не ждали тебя на вечерний пир, — широко улыбнулся Хосок, не планируя вставать и только довольствуясь мимолетным недовольством молодого альфы. — Я пришёл не веселиться, а объявить этим шлюхам, зачем они здесь, если Сокджин не успел этого сделать, — брюнет вопросительно посмотрел на красивого альфу. — Не успел. Они все в вашем внимании, — он радушно провёл рукой по воздуху, улыбаясь. — Садитесь, дьявол, устанете стоять, — Хосок освободил ему место, а сам прошёл к колонне, облокачиваясь о неё плечом. — Почему они ещё не поели? — альфа проигнорировал насмешливое обращение онежского воина, но всё же сел на его место, а по обе стороны встали его солдаты. — Руки… У нас скованы руки, — промолвил с заиканием Ноя. — Ох, простите, совсем забыл! — спохватился Сокджин и хотел было отдать указание, как его вновь перебили. — Пускай едят без рук. Даже без лишних движений этот альфа подавлял омег холодной безжалостной аурой. Ни одна лицевая мышца не пошевелилась на его лице, и лишь сведённые слегка нахмуренные брови и тёмные, горящие огнём, глаза не менялись. Он нагонял на них настоящий животный страх, и большинство понимали, что перед ними сидел — настоящий дьявол Мэривейта. — Как свиньи в загоне. Давление, обращённое на них, лишало нормально думать и даже дышать. Большинство из омег действительно были голодны: они боялись быть избитыми, как тот омега, сидящий в конце стола с бледным лицом, поэтому все последовали примеру друг друга, наклоняясь лицом к тарелке и вгрызаясь зубами в мясо. — Sineva are probleme cu auzul, (Кто-то плохо слышит,) — заметил рыжеволосый альфа и, получив кивок от командира, подхватил висевшее на плече ружьё, начиная прожигать взглядом каждую сгорбленную спину и останавливаясь на выпрямленных спинах, чтобы подставить дуло в лопатки. Чимин, даже смотря на это, всё равно сидел ровно, ожидая, когда настигнет голос мэривейтинца до его ушей. Кроме него — напротив, не прогибаясь, сидел Мин, и они невзначай обменялись взглядами. Рыжеволосый дошёл и до них: холодное железо вжалось в висок Юнги, но этого дворняжку не смутило и нисколько не напугало. Он сидел с перекошенным от гнева лицом, желая сорваться с места и начать бороться. — Te prefaci curajos? (Храброго из себя строишь?) — прошипел альфа, впуская в ушную раковину яд каждого слова на нечестивом языке. — Мин Юнги, замечательное мясо, отварной рис и овощи. Повара целый день трудились для вас, а ты проявляешь неуважение, — подал голос Сокджин, принимаясь за свою еду, но, в отличие от остальных, в его руках были нож и вилка. — Человек может без еды прожить неделю. И поверьте, мой брат снесёт вам мозги за то, что вы совершили, — всё, что ему удалось сказать, проглатывая каждый раз горький, застревающий комом в горле, гнев. — Слышали? — вдруг обратился ко всем Хосок, ядовито натягивая уголок губ. — Вот как отвечают дрессированные онежцами почитаемые здесь Мины. — Nonentitati (Ничтожества), — язвительно ухмыльнулся красноволосый альфа, прекрасно понимая, о чём сейчас говорили. Юнги не менялся в лице, стиснув зубы от неприятного и до зуда раздражающего запаха, нагнувшегося к нему демона. Он напрочь игнорировал всеобщее внимание остальных омег, которые больше не могли есть, но не поднимали головы. — Ему нужно отдельное блюдо, — с хмурым выражением лица спокойно сказал дьявол. — Тоже так думаю, — отозвался Хосок, всем видом показывая, как ему не интересна персона дворняжки. Но Чимин прекрасно помнил, как он его обменял на этого дворового омежку. Эти двое выросли в одном месте и явно совокупляются друг с другом. Чимин не понимал лишь одного: к чему этот театр? Командир ненадолго покинул зал, а его приспешник перешёл на крик, насильно вдавливая каждого лицом в тарелку, и когда дошло дело до Пака, который ничего в рот не положил, рыжеволосый закатил глаза. — И ты туда же, Чимин-и? — Хосок устал стоять в стороне, не понимая, зачем посадили к ним этого аристократа, который всё время молчал и только ел. На его месте должен быть он, и он точно бы справился лучше с этой задачей. Чон встал за спиной Пака, касаясь мозолистыми руками его хрупких плеч и обдавая бледную шею горячим дыханием. От неизведанного чувства он получал несравнимое удовольствие, и лучше этого чувства только секс. — Разве хочешь огорчить нас всех? Чимин очень хотел послать его к черту, но сдерживался из последних сил, догадавшись, что они намеренно выводили их на эмоции, чтобы потом жестоко унизить, как сейчас будет с мэривейтинской дворняжкой. Но как же хотелось содрать с себя эти руки, вызывающие чистое отвращение к этому предателю. — Гордо молчишь, шлюха. Меня всегда бесила твоя высокомерная мордашка, — цепкие пальцы неожиданно впились в шею Чимина, вырывая из его губ тихий писк. Хосок не жалел сил, вдавив его лицо в скатерть стола, и нависал над ним, обнажив свои клыки рядом с его ухом. — Твоя особенная еда у меня в штанах. Решишь попробовать? Это предел. Горло сдавило, и Чимин не выдержал, пустив по щекам слёзы. Никто и никогда не смел так с ним обращаться. Все боялись и одновременно уважали его положение и гнев отца. Если бы отец сейчас увидел его униженное состояние, то отвернулся бы от него. Сейчас Чимин ничего не смог сделать — его сломают тут как дорогую куклу и заставят забыть о своей гордости. — Не думал, что этот ужин перерастёт в такое представление. И как раз командир вернулся, — натянуто улыбнулся Сокджин, замечая в руках дьявола банку с чем-то живым, и удивлённо вскинул брови. Хосок, отходя от стола, одобрительно посмеялся над его фантазией. — Не волнуйся, я лично покормлю тебя, — он поставил перед Юнги банку с опарышами. Омеги, сидевшие рядом, стали подавлять рвотные позывы, отвернув лица. Маленькие, светлые, больше похожие на трупных червей опарыши хаотично ползали в банке, и от их мерзкого вида Юнги становилось не по себе. Его грубо схватили за волосы, оттянув и запрокинув голову. Омега тяжело задышал и гулко сглотнул, когда свет люстры заслонило лицо дьявола. — Открой свой блядский рот. И даже под гнётом и в его власти Юнги упрямо сжимал губы. — Robert, vino aici, (Роберт, подойди сюда,) — позвал рыжеволосого альфу командир, и тот пальцами надавил на челюсть омеги, заставив шире открыть рот. Дьявол засыпал горсть живых личинок в приоткрытый рот, которыми начал давиться Юнги, сразу выплевывая их. Опарыши разлетелись по столу, пугая остальных, а часть из них он всё-таки прожевал. Упрямое безразличие, отсутствие страха и слёз в глазах этого омеги вывели дьявола из себя. Он дернул его за волосы так, что тот вместе со стулом упал на пол. Хватка в волосах усилилась до боли в корнях, словно с него собирались снять скальп. Альфа ботинком надавил на его шею, отпустив голову, и Юнги сверкнул яростными глазами, будто и не лежал под подошвой его сапог. — Cățea încăpățânată. (Упрямая сука.) Надеюсь, ты наелся на целую неделю и больше в рот, кроме члена, ничего не возьмёшь, — выплюнул дьявол, желая прямо сейчас пустить этого наглеца на эшафот. — Уведите его с моих глаз. — Отпустите нас домой, пожалуйста, — Марк, который больше всех пострадал, с мокрыми дорожками от слёз и с красным опухшим носом умолял их помиловать. — Мы живём обычной жизнью и не причастны к военным конфликтам. Хосок слышимо хмыкнул, поражаясь наглости этих сук. На языке крутились оскорбления, зарождённые обидой и унижением в гетто. Он бы вылил весь свой словесный понос в эти безмозглые лица, но не смел обнажаться в уязвимой ярости перед дьяволом. Сокджин решил прояснить некоторые моменты, обмакнув губы салфеткой. — Мирные люди, жившие на земле Мэривейта, тоже были ни при чём, когда вторглись солдаты континента Онега. Онежцы заставляли веками страдать мэривейтинцев за то, что те были не такими, как они. Отсутствие экономики и образования, дурные байки об их кровожадности и самое главное — все они безбожники — делали их в ваших глазах ничтожествами. Но это не правда. У них тоже есть своя вера. В прекрасную и Великую богиню Мэри. Она их защищает и кормит, и мэривейтинцы хотят отплатить ей за доброту. Вы отдадите свою кровь ей, насытите и окупите ошибки своих предков. — Но это было два века тому назад! Почему вы живете прошлым? — не выдержал Чимин. Его голос оказался очень громким, высказавшим затронутую несправедливость его души. — И как я знаю, это мэривейтинцы осмеливались зайти на нашу территорию в 1872 и поубивали своих же! Наступила тишина, все взгляды были обращены только на него, и каждый нес разное чувство. Чимин слышал своё прерывистое дыхание, но глаз не поднимал, боясь быть поглощённым страхом при виде темноволосого альфы. — Два века назад? — повторил его слова он, заставив его внутренне задрожать. — В 1872 году мэривейтинцы бились за свои же отнятые земли и правда погибли от рук родной крови. Потому что вы безжалостно пускали их как пушечное мясо. А после решили отнять ещё северные земли в 1884. Ваши люди сожгли и разорили деревни Ливаде де Аур, чтобы напомнить о себе. Даже не присвоили земли, а просто убили всех… Дьявол положил руки на стол, наклоняясь над ним, и чернеющим взглядом посмотрел в растерянные глаза Чимина. Тот и не мог вымолвить слова; губы задрожали, а в голове не укладывалось: правда это или нет. «Я не знал об этом…» — Что? Больше нечего возразить, сын главнокомандующего? Пустышки. Вы даже не подозреваете за стенами своего белого дворца, что происходит в реальном мире. Ваше правительство признало нас нечестивыми демонами Мэривейта и поэтому — добро пожаловать в наш Ад, — альфа обошёл стол, вставая на другой конец стола. — Завтра вы начнёте генеральную уборку этого замка. Первый круг вашего ада будет очищением.
