War of hearts
3 октября 2025 г., 20:38
«Война сердец»
Первое, что ощущалось в темноте, это как при малейшем движении что-то грубое больно стягивало мышцы. Чимин зажмурил глаза от неприятной, даже жгучей боли, которую с трудом смог скрыть. Он тяжело вздохнул, дергаясь на стуле, а боль стала пронизывать каждую частичку тела. — Тебя хорошо приложили головой, — приглушенный голос остановил его попытки освободиться. — Юнги? Почему мы связаны? — Чимин вздрогнул, ощутив случайное прикосновение дворняжки к своим рукам. Он сидел к нему спиной на стуле, а их руки были связаны одной колючей проволокой. — Не ебу. Нас посреди ночи приволокли сюда. Над их головами высокие стеклянные потолки с арочными сводами, а за ними расстилалась непроглядная ночь. Вдоль стен разрослись дикие кустарники, а на полу находились углубления с водой, когда-то служившие декоративными фонтанами. Помещение было погружено в ночную тьму, а по углам гулял сквозняк, лижущий щиколотки ног. — Кажется, это что-то наподобие оранжереи, — Чимин старался не шевелить пальцами, чтобы не касаться чужих рук. В голове всплыло спящее лицо дьявола и украденный альбом, который мирно покоился под его матрасом. Он еще не решил, как расправится с этой вещью, но был уверен, что сделает это. Но неужели расплата за неё так быстро наступила? — Ты сам как? Хотел повернуть голову к Юнги, убедиться, что с ним все в порядке, но с чужих уст вырвалось тихое шипение с матом. — Не шевелись, мне больно. — Прости, Юнги, — будто не только за это извинялся Чимин, и Мин затаил дыхание. Пак тяжко вздохнул, прикусив губу: сейчас или никогда. — Прости, что тогда я чем-то обидел тебя. За его спиной тишина. Сейчас ему хотелось отпустить все обиды и сделать так, чтобы Юнги почувствовал себя, что он не один. Чимин не подозревал, какую бурю эмоций вызвал внутри него, но он лишь сдержано сказал: — Неважно. Сейчас не это главное. Неожиданно хлопнули двери, и желтый свет свечей осветил того, кого омеги не желали видеть. Чимин вскинул голову, поднимая ненавистный взгляд. Красноволосый альфа с каждым решительным шагом становился ближе и остановился напротив него, искажая собственные уста. Чимин с замиранием сердца видел, как Хосок поднял руку и замахнулся ею, огрев его по щеке. Голова резко повернулась в сторону, и скопившееся чувство ненависти оборвалось из-за чувства унижения, которое рвалось наружу в виде слез. В венах Юнги уже бурлила кровь, и ему, вздрогнув от звука хлесткого удара, хотелось вырваться из оков и перегрызть глотку альфе. — Не смотри на меня как безмозглая сука. Когда я вхожу, то приветствуй меня как своего господина, — пальцы Хосока легли на подбородок Чимина, повернув его голову к себе и довольно рассмотрев краснеющую часть лица. — Слишком много чести для предателя, — прошипел Пак, пробуя металлический вкус на губе. Как же он ненавидел этого альфу, что под кожей зудело и скребло впиться ногтями ему в лицо. Этого мэривейтинца поглотил мрак проклятых земель; на нем не было крестика, который с рождения защищал от зла, кожа приобрела холодный, словно мертвый оттенок до видневшихся вен, а глаза стали пронзительно голубыми и неживыми. Когда этот альфа говорил, то не стеснялся своих отросших клыков, и хотел своим обликом заставить онежица дрожать в страхе, но Пак не боялся его. Он видел взгляд пострашнее, чем этот. Хосок сжал щеки и приблизил губы к уху омеги, вдыхая носом его присутствие — трахнуть бы его и таким образом поставить на место, но он кое-что знал. То, что сломит гордость этой стервы: — Тебе больше нет смысла надеяться. Твой отец мертв. Он отстранился, вкушая растерянность в серых глазах, которая быстро исчезла. — Ты лжешь, — прошипел Чимин, на что Хосок готов был посильнее ударить, но второй голос быстро переманил его внимание. — Не трогай его, — сдерживая внутреннюю агрессию, сказал Юнги. В его черных лисьих глазах горел огонь, и Хосок, когда подошел к нему, был уверен, что он не угасаем. Это заводило, но в то же время его непокорность вызывало недовольство. — Ты такой же, как и я. Прекрати пресмыкаться перед онежцами и прими свою сущность. Большой палец лег на зажившую губу Юнги, и омега в отвращении дернул головой. Хосок осматривал с неудержимой жадностью белую, прописанную голубыми венами, кожу с пожелтевшими синяками и утонул в мерцающей бездне этих глаз. Хотел продать душу, чтобы омега смотрел на него по-другому. Альфа скривил уста, не получая желаемого. Юнги — дикий котенок, но, если его дрессировать, станет как шелковый — Хосок знал по себе, как влияет строгое воспитание. — У тебя будет все, Мин, если в твоих глазах будет смирение и покорность. Омега не сдержал язвительную и столь наглую улыбку на его слова, от которых было только смешно. — В моих глазах ты вечно будешь видеть отвращение, клянусь. Мышцы на руках напряглись, а пальцы до синяков впились в его подбородок. Хосок сдерживал себя, чтобы не схватиться за рукоятку кинжала и не увидеть кроваво-рубиновые полосы на белой коже. Даже во время гнева его фигура начала деформироваться, слегка изгибая спину и удлиняя шею и конечности. — Вот значит как. Твоя клятва — ничтожна, омега. Потому что ты — мой и больше ничей. Просто так я не дам умереть тебе, но усмирить твою сущность смогу, — Хосок отпустил его, сжимая пальцы в кулаке, и скрылся в тени, подзывая кого-то. — Вы еще успеете поболтать, когда солдаты будут ебать ваши болтливые рты всю ночь. Так что, Юнги, зря ты отказался от моей компании. Из темноты на единственный источник света над их головами вышло около дюжины солдат в красных масках. Все они в отвратительном предвкушении приближались как хищники и расстёгивали ширинки. Юнги угрожающе клацнул зубами, но в ответ стал получать непрекращающиеся пощечины до потери сознания. Чимин воротил нос, отворачивался, дрожа пухлыми губами, когда в него бесцеремонно и с разных сторон подносили член: они были пропитаны запахом пота и мочи, что не первая волна тошноты вновь давала о себе знать. Как бы он не сопротивлялся — все было бесполезно; его голову фиксировали и неуклюже толкались в рот, пока другие ощупывали его грудь, бедра и мастурбировали рядом. Каждый шептал ему как мантру на ухо: онежская шлюха. Столько раз, что у омеги смешались в голове все голоса в один. Юнги позади него дошел до точки кипения, кричал до срыва в горле, когда на нем рвали одежду, хватали за волосы, хлестали по щекам, мерзко улыбаясь от его упрямого поведения. Солдаты через физическую силу пытались просунуть член в рот, но у них это получалось с трудом, что сильнее выводило из себя. Они чувствовали себя особенными, когда могли обратиться к омегам как доступным дыркам, оскорбляя и унижая. Красная-бурая кровь извилистыми линиями спускалась по запястьям омег, смешиваясь друг с другом. Белёсые пятна на волосах и на теле заводили нечестивых солдат, чтобы продолжить по второму кругу. Чимин терял сознание, но его грубо приводили в чувства. Юнги был покрепче и держался из последних сил. Он успел нанести вред некоторым альфам, но его голову крепко зафиксировали, как и рот, пока другой справлял потребность. Эти круги ада не заканчивались. Чимин то просыпался с горючими слезами на глазах, то снова их закрывал, сбившись со счета. Но это было неважно. Бессмысленно. Пока полностью не потерял сознание.* * *
Все закончилось к утру, и омег разделили друг от друга. Чимин остался в оранжерее наедине, с ожидавшими его пробуждения, шакалами, а Юнги встряхнули и увели из зала. Во рту остался тошнотворный вкус чужой спермы, челюсть до невозможности болела, а волосы, которыми щедро пользовались альфы, вытирая о них орган, спутались в узлы. Больше не осталось сил на сопротивление, пока его тащили. Чувство того, что все закончилось, тут же улетучилось, когда он оказался в купальне, а не в камере. Кожа стала зудеть от грязи, оказавшись в облаке пара. Солдат что-то крикнул ему на своем языке и закрыл за собой дверь и кажется на ключ, но удаляющихся шагов не было слышно. Юнги на дрожащих ногах подошел к одному из бассейнов, наполненных теплой водой. Снял с себя то, что уже одеждой не назовешь, и сел на кафель, опуская сначала ноги в воду, а после окунулся полностью. Мышцы до этого были словно деревянными, стали размокать, а пар от воды расслаблял. Юнги с головой погрузился в воду, стараясь не смотреть на свое уродливое отражение, и запирался на тысячу замков в голове от произошедшего. Отмыв волосы лежавшим куском мыла, Юнги зачесал их назад и откинул голову к бортику. Его минутное спокойствие оборвалось в одну секунду, когда по купальне раздались мокрые шаги со стороны душевой. Он инстинктивно отплыл к крайнему бортику, увидев скиданную военную форму. Осознание яркой вспышкой, что он здесь не один, дало о себе знать. Руки лихорадочно путались в складках чужой одежды, и, почувствовав металлический кинжал, Юнги удовлетворённо выдохнул и спрятал вновь под одежду. — Как тебе вода? — Хосок вышел обнаженным, и только одно полотенце висело на стройных бедрах. Он, недолго думая, залез в его бассейн, откинувшись весом на бортик. Его бровь насмешливо выгнулась, и альфа усилил чувство своего присутствия соленым запахом моря. — До твоего прихода была отличной. Хосок беззлобно улыбнулся, обнажив клыки. — Мне нравится, что даже после случившегося ты продолжаешь кусаться. Тебя очень интересно усмирять, — его глаза с нескрываемым любопытством рассматривали малиновые искажённые губы и опускали взор к острым ключицам под тонкой кожей. — Я не животное, чтобы меня усмирять и дрессировать. — Онежцы думают о нас иначе. — Мне плевать, что они думают. Хосок тихо посмеялся, а потом резко сократил между ними расстояние, прижимая тело омеги к стенке ванны. Мин вжался спиной, ощутив животом стальные мышцы пресса, а чужие руки уперлись в бортики по обе стороны, не давая ему отстраниться. — Ты умен, чем они, — альфа провел тонкими худыми костяшками по разбитой щеке омеги. Юнги не отводил глаз, смотрел на него с вызовом, отчего Хосок готов был выть: он до чертиков сводил его с ума своей бушующей и непокорной энергией. — Разве стоит все усложнять, а, Юнги-я? Почему бы тебе не стать моим? Разве тебе не нравится моя настоящая форма? Хосок носом задел его нос, раскрыв губы от переполняющих чувств, и прикрыл глаза; наслаждался чужим биением сердца под кожей, учащенным дыханием и чувством, что он поймал омегу в ловушку. — Я не думал, что мне так тяжело придется добиваться тебя. Ты знаешь себе цену, и это похвально, — продолжал шептать нечисть, глубже вдыхая в свои легкие лесной аромат ягод: как же хотелось впиться в его кожу. — Благодаря той ситуации в гетто, я только сильнее стал желать тебя. Юнги неосознанно посмотрел на отсутствие мочки альфы, вспоминая железный вкус первой ненависти, но вдруг чужая рука обхватила его за талию и плотнее прижала к возбужденному телу альфы. — Ты как птичка, которая попала под клыки кота и своими глазами-пуговками умоляла отпустить, трепеща крыльями, — Хосок склонился к шее омеги, касаясь губами в поцелуе и пробуя кожу на вкус. Он удовлетворенно промычал, и другой рукой соскользнул по его животу, касаясь пальцами вагины и проведя по складкам. Юнги терпеливо выдохнул, упираясь одной рукой в плечо альфы. — Почему ты молчишь? — Хочу услышать твои предсмертные вздохи! По кафелю звякнуло лезвие кинжала, и Юнги занес острие над шеей Хосока, но он успел среагировать и перехватил, не давая ему совершить задуманное. Сдавил в удушающей хватке его шею. — Ты меня сильно обижаешь! Юнги мог лицезреть настоящее черное пламя, горящее на дне зрачков альфы: он довел его. Хосок одним резким движением заломил руку с кинжалом, вжав животом омегу к стенке, а сам прижался к нему позади, забрав кинжал. — Я ненавижу тебя и никогда не стану твоим! — закричал Мин, ощутив хватку на своих волосах. Его голову оттянули, обнажив шею. — Я тебе не давал слово, — прошипел он, обжигая словами ушную раковину омеги. Хосок наплевал на правила мэривейтинского дьявола — тот для него ни лидер и ни авторитет. И грубым толчком бедер вошёл в девственное влагалище, вырывая с чужих губ крик боли. Юнги забыл, как дышать, а внизу обожгло кусачим огнем, будто ударили под дых и лишили всего кислорода. Альфа заскулил, когда член обволокла теснота желанного омеги, и стал водить носом по запаховым железам, наслаждаясь не только запахом, но и его уязвимостью. — Я хотел все обоюдно и красиво, но ты, Мин, не оставил мне выбора. Теперь все будет по-другому, — он стал медленно, но глубоко входить в него, наслаждая болезненным стонами омеги и сжимая в руке рукоятку кинжала до боли в костяшках. — Будь ты проклят! Получив мое тело, ты никогда не получишь мое сердце! — сквозь слезы и боль прокричал Юнги. Злость и ненависть сроднились с его чертами лица. — Тогда я его вырву, и оно будет моим — больше ни чьим, — Хосок обхватил его подбородок так, что голова омеги уместилась на его плечи, и поднял кинжал над ним. Юнги сжался, увидев, как стремительно быстро приближалось острие. Воспротивился, сжав толстое запястье альфы, но Хосок был сильнее. Острие дрожало совсем близко с зрачком, и Юнги сдался, не в силах удерживать альфу. Острая боль резанула вдоль его глаза. Хосок продолжал вторгаться в него, стискивая зубы до напряжения в челюсти. Он сделал аккуратную работу, оставив свой отпечаток на лице омеги. Рубиновая полоска рассекала бровь до века, прерываясь на глазном яблоке, и вновь пульсировала болью до щеки. Вода портилась и окрашивалась в разводах красного. Хосок с рычанием в груди отшвырнул подальше кинжал и нагнул омегу к бортику, удерживая за заднюю сторону шеи и продолжая брать его как грязную доступную шлюху. От этой мысли ему не становилось хорошо, но остановиться уже не мог, находясь на пределе и упиваясь дрожанием тела и наконец-то покорностью. Юнги застыл в одном положении и кусал собственные губы, ощущая на них вкус своей крови. Держался, чтобы не заплакать в голос, и стойко терпел боль, вспоминая, как в камере онежцы молились Богу.
