Alpha
4 октября 2025 г., 11:55
«Альфа»
Он проснулся от громкого резкого звука в дверь и подорвался с рваного, наполненного соломой, матраса. Не теряя ни секунды, поспешил открыть дверь, спотыкаясь об раскиданные бутылки и прочие вещи. На часах четыре утра, солнце еще не коснулось когда-то мэривейтинских земель, а за окном стояла ночь. В дверь без перерыва продолжали долбить, словно готовы выбить её из петель. Юноша отодвинул засов и быстро отскочил от двери, когда в коридор упало тело на пол. — Ещё и обоссался, — выплюнул мужчина, с омерзением посмотрев на омегу, который пытался подняться на шаткие ноги, а потом перевёл гневный взгляд на сжавшегося в углу юношу. Тот хотел помочь подняться папе, терпя резкий запах мочи, но тот отталкивал его с матом на заплетавшемся языке. — Где тебя носит? Почему ты, блять, заставляешь нас ждать? Посмотри на него! Даже в штаны обмочил, вообще потаскуха не соображает. — Пр…рости, отец, я спал, — юноша опустил глаза в пол, переминаясь босыми ногами на грязном холодном полу. — Да мне плевать, что ты делал. Отец схватил за шкирку своего мужа и кинул в сторону кухни. Зазвенели бутылки, и что-то упало с грохотом на пол, а затем последовал стон боли папы. — Хосок! Но юноша стоял, не смея под тяжёлым и пьяным взглядом отца сделать и шаг, стоя в углу. Как и всегда. — Завались. — Хосок, он опять меня бьёт! — завопил жалкий голос папы, и вновь что-то упало с рычанием главного альфы в этом ветхом, маленьком доме. — Щас разобью твоё ебало, если не заткнёшься. Чумазый, тощий и голодный с заплатками на штанах и кофте, которые он сам пришивал, — Хосок слушал, как на кухне бранился отец, хлопая шкафчиками, и наверняка выискивал бутылку. Папа молчал, иногда вставлял своё слово своим пьяным языком, но боялся. И так каждый день. Хосок не помнил, когда в последний раз видел родителей трезвыми. — Хосок! Отец вышел в тесный коридор, держась за проём, и откинул грязную занавеску в сторону. — Сходи к Нэнси за водкой и пожрать что-нибудь принеси. — Но сейчас лавка закрыта, и у меня закончились деньги. — Меня не волнует, в долг возьмёшь. Юноша хотел ещё возразить, но отец смерил его суровым взглядом и ударил кулаком по тонкой картонной стене, чтобы он замолчал. Выглянул папа, оттолкнув отца, и замахнулся полотенцем, ошпарив им своего сына. — Без еды и водки не приходи домой. Семнадцать лет, а толку никакого! — закричал папа, собираясь ещё отхлестать его полотенцем, как отец оттолкнул его широкой ладонью в лицо, заставив его столкнуться о стол без одной ножки. — Ты всё понял. И за Хосоком закрыли двери. Юноша не успел обуть колоши и накинуть что-то на себя, оседая на крыльцо. Через пару часов ему на работу, где нужно таскать тяжелые балки и камни, пилить дерево и замешивать бетон. В их гетто скоро должен появиться мост, который будет соединять их Андому с западным гетто. Пока родители пили за его деньги, он, не прогибаясь, работал с раннего утра до вечера и приходил измождённым, не обращая внимания на опухшие ноги и затёртые до крови руки. И только голод заставлял скручиваться от боли на соломенном матрасе. Замычав от осознания своей никчемности, Хосок прикусил губу, чтобы не проронить слёзы. Если отец увидит опухшие глаза, то брезгливо обзовет слабаком, ведь плакать могут только омеги. Он не считал его за альфу и иногда думал, что это не его родной сын, обвиняя в измене мужа, на что тот только саркастично поддакивал. Оказавшись на знакомом переулке, Хосок надеялся не натолкнуться на онежцев, чтобы избежать лишних вопросов по поводу того, что он делает рано утром. Постучав в чужую дверь, он ждал, когда откроет торговка; ему было до ужаса совестно будить бедную женщину, живущую с ними по соседству. Но не было другого выбора. Спустя пять минут полоска тусклого света от свечи упала на его грязное лицо, а затем выглянула Нэнси. Она закрыла двери, сняв замки, и снова приоткрыла её, осветив свечой крыльцо и нахмурив тонкие брови. — Что опять?! — терпение в её голосе показывало, что оно скоро закончится. Позади неё кто-то заходил, а после раздался мужской голос: — Это опять тот оборванец? Больше не дадим в долг! Хосок не видел этого мужчину и смотрел умоляющими глазами на полноватую женщину. — Пожалуйста, отец не впустит меня в дом без водки. — Да давно пора вашу семейку расстрелять! — вновь грубый голос за её спиной. Женщина шикнула на него, и, смерив Хосока пренебрежительным взглядом, сказала: — Твой отец и так должен нам большую сумму. Скоро дойдёт до полиции, дорогой, а что с тобой будет — лишь остаётся гадать. — Я всё верну, у меня скоро зарплата. Обещаю. — Это в последний раз. Подожди здесь. Хосок шмыгнул носом, тихо поблагодарив, и провёл оборванным рукавом по простывшему красному носу, поджимая замерзшие пальцы. В его голове лишь желание поскорее уйти на работу, чтобы не видеть своих пьющих родителей, не чувствовать эту смердящую вонь и не слушать ругань и плач папы. Женщина сунула ему в руки завернутую в ткань бутылку и хлеб и закрыла двери, не услышав его робкое уставшее «спасибо». Юноша смотрел только под ноги, ступая по сырым грязным улицам, и слышал запах моря и его прибой за своей спиной. И не заметил, как дорогу перегородили городовые. Они не стали спрашивать, кто он и куда направился. Молча пнули его в бок, заставив упасть в лужу. С рук укатилась бутылка под ноги альфам, а хлеб, прижатый к сердцу, был насильно отобран. Городовые приказали ему скрыться отсюда и не давали ему пройти к дому. Хосок растерялся и, напуганный, убежал в противоположную сторону. Ему оставалось лишь идти к будущему мосту и ждать, когда взойдёт солнце и придут остальные работники — может, кто и выручит его. Он сел на гравий берега и посмотрел на восход. Первые лучи были самыми чистыми и озаряющими одну из ужасных ночей, поселившись в юношеском сердце некой надеждой. Во что он верил, когда смотрел на золотой огненный диск? Он не знал, ведь настолько ненавидел собственную жизнь, что уже смирился с ней, принимая как должное. Родившись мэривейтинцем, можно было понять, что не будет жить как обычные люди, как онежцы. Их даже боялся отец, пресмыкаясь перед ними, а дома срывался на папе и на нём. Особенно на нём, не терпя такого слабака в их семье. Но Хосок всем сердцем хотел верить в хорошее начало его никчемной жизни. — Эй, ты что тут делаешь? Юноша обернулся, услышав за спиной знакомый голос прораба. — А это ты, Хосок… — мужчина, уже с поседевшими волосами и с аппаратурой в большом мешке, посмотрел на него. Один глаз его ослеп, и страшный шрам пересекал его, напоминая о прошлом. Ходил он, опираясь на один костыль из-за ампутированной ноги — вместо неё был деревянный протез. В кругу своих работников он не скрывал, где потерял ногу и зрение одного глаза, вспоминая сражение, которое было очень давно, и воевал он не за онежцев, а за своих. — Что-то ты рано. Я сегодня хотел отпустить всех, так как приедет инженер и управляющий. Буду с ними заниматься бумажной работой. — Мне некуда идти, господин Мин, — он устал скрывать и быть сильным, как отец воспитывал из-под ремня. Но благо слёз ещё не проронил. Мужчина осмотрел внешний вид мальчишки и покачал головой, устало вздохнув. — Ты голодный? Хосок покачал головой, но журчание живота выдало его. — Пойдем со мной. Не стесняйся, все мы люди и должны друг другу помогать. Его руководитель жил в другом квартале южного гетто. Шли они пешком, стараясь избегать городовых. Под утро их не так много, поэтому без лишнего внимания они дошли до дома господина Мина. Он жил в небольшом доме, как и все жители гетто, но явно было больше на пару комнат. А ещё здесь чисто и пахло выпечкой и хвойным лесом. Эти два странных запаха совмещали супруги Мин в этом доме. Хосок застеснялся и весь оробел, когда прораб оставил его на попечение своей жены. Та с самого утра, как подняла мужа, а позже и детей, летала, как пчелка, по уютной маленькой кухне. — Кушай, кушай, не смотри на меня, — женщина тоже пребывала в некоем смущении — ведь не каждый день её муж приводит к ним домой грязных и голодных подростков. Но Хосок, несмотря на мучивший его голод, с которым он тоже сроднился, поблагодарил женщину, но к лепешке не прикоснулся, собираясь её отдать родителям. Сам хотел уйти, как услышал топот по лестнице. — Мама, я слышал, как ты с кем-то разговаривала. Этот голос был таким звонким и живым, что Хосок не мог не посмотреть на обладателя. И прирос обратно к табурету. У лестницы стоял омега — ещё вроде не подросток, но и не ребёнок; он был чистым и опрятным; черные волосы выглядели мягкими и пушистыми; кожа бледная, ровная, что странно для жителя южного гетто, а глаза, с веером пушистых ресниц, были похожи на ночное небо. — Юнги, ты с самого утра такой шумный, — за ним следом спустился юноша; они были похожи и пах этот юноша кедром и смолой — явно альфа, да и по широким плечам и по серьезным чертам лица было понятно. Видимо, его ровесник. — У нас гости! — Юнги оказался рядом с ним так, что Хосок не успел вдохнуть воздуха, перестав дышать и шевелиться, лишь бегал глазами по быстрым хаотичным движениям омеги. — Дети, идите умывайтесь и завтракать, — женщина обтерла свои руки о подол простого платья, замечая, что Юнги вообще не слышит её, в отличие от брата, который ушёл на улицу умываться. — Юнги, отстань от бедного парня, дай ему поесть, а то смущаешь, — посмеялась она от вида остолбеневшего юноши. Омега не морщил свой милый носик при запахе, исходящем от Хосока и от присохшей грязи на его лице и на оголенных участках тела. Он сразу всё понял, а потом убежал наверх. — Не обращай на него внимания. Он очень любопытный, — женщина махнула рукой на него, принимаясь накрывать на стол. Тут вернулся и молодой альфа и сел за стол, принимаясь завтракать и с подозрением поглядывая на Хосока. Он и забыл, что хотел уйти, а сейчас и не знал, что делать, прижимая грязными руками лепешку к обеспокоенному взгляду женщины. Юнги быстро спустился, топая босыми ногами с одной парой обуви в руках. — Это же мои, — флегматично заключил альфа, когда Юнги сел на пол и стал обувать ноги Хосока. — Кёнду, ты не носил их и собирался выкинуть, не будь жадным. Я тебя не так воспитывала, — женщина умилилась поступку младшего сына и поцеловала того в макушку. — Меня зовут Юнги, — протянул он ладошку, мило улыбаясь. Впервые кто-то улыбнулся Хосоку. — Ты уж смотри, сейчас краснее помидора будет, — опять вставил своё слово Кёнду с набитым ртом. Юнги наклонил голову, изучая лицо Хосока, после чего сам взял его за руку, чтобы они заключили рукопожатие. — А тебя как зовут? — Х… Хос… — Ходжун? Хомин? Хохён? — Сок… — Хосок! А тебе сколько лет? Мне вот двенадцать, а ещё я недавно пошёл в школу, а Кёнду — настоящий солдат! А ещё у нас есть машина, и я с братиком и отцом часто ремонтирую её и помогаю маме по дому… А ещё… — Ну, Юнги, хватит, — женщина отодвинула омегу в сторону и погнала его умываться. — Ты уж прости его, омега без комплексов, — улыбнулась женщина, заметив, что Хосок так и не взялся за еду. — Скажи, пожалуйста, все ли у тебя дома хорошо? Она наклонилась к нему, а её умные внимательные глаза оглядели синяки. — Не видела тебя в церкви. Обычно я всех прекрасно помню. — Мне пора… Идти, — Хосок как ужаленный вскочил с места и побежал к выходу. — С-спасибо вам. Он добежал до калитки и услышал, как его окликнули. На крыльце стоял Юнги. Хосок всё равно почему-то обернулся и покраснел, ощутив, как сердце гулко забилось в груди. — Моя мама работает в Совете, и, если у тебя проблемы — она сможет помочь. Несмотря на собственное раскрепощенное поведение, Юнги всё понимал. Он был не глуп для своего возраста, что Хосок прикусил губу, сдержав в уголках глаз слёзы, которые омега тоже увидел. Калитка скрипнула, и Юнги смотрел на то место, где стоял альфа, уйдя в свои мысли.* * *
— Тварь! Удар. — Предатель! Удар. — Сукин сын! Удар. — Зачем тебя родили! Удар. — Одни проблемы! Удар. — Отец! Умоляю, хватит! — кричал сквозь огненную боль Хосок, сверкая стеклянными глазами от нескончаемых слёз. Отец навис над ним, загораживая тусклый жёлтый свет, и сжимал до выпирающих вен кипятильник, провод которого хлыстом проходился по красной исполосованной спине. Он чувствовал, как пульсировала спина и что-то стекало по ней, а на проводе остались следы крови. Хосок не мог упасть на пол и зарыдать в полную грудь. Отец не разрешал. Колени дрожали, а капли слёз оглашали его слабость. — Теперь из-за тебя отца увезут на шахту, а меня отправят чистить рыбу! — закричал папа — исхудавший, как кривая берёза: одни кости и кожа; волосы длинные и жидкие, переливались на свету красным оттенком и закрывали худые скулы. На лице ни одной капли жалости или любви к сыну. — Я ничего не говорил им! — Какая же стерва — эта Чиён! Везде сунет свой нос. Охомутала врага, убийцу твоего деда, а теперь хочет уничтожить нашу семью. Чертова сосалка онежских хуевов! — выплюнул папа, плотнее кутаясь в дырявую кофту болотного оттенка. — Это она мне решила припомнить! Завидует, что твой отец выбрал меня, а не её — продажную шкуру. Прошло пару дней, как внезапно пришла проверка в их дом, застав пьяного отца, спящего на столе, а папу — на полу. Хосок тем временем был на работе, но его сразу отпустил господин Мин. Папа умолял на коленях измениться, проливая лживые слёзы перед Мин и остальными соцработниками. Позади них стояли онежские полицейские, составляя на них основания для того, чтобы их семью поставить на учёт. Отца всё-таки отправили на работу в шахту, и приезжать он мог раз в месяц. Папа обязан был ходить с Хосоком в церковь и работать на заводе по изготовлению поташа, смолы и смольчуга. Дома стало немного чище, но голод не покинул их; родители зарабатывали гроши, когда господин Мин был щедрым с зарплатой Хосока. Но все деньги альфа стал откладывать, желая сбежать, как исполнится восемнадцать лет. Особо ничего не поменялось. Его продолжали гнобить и винить во всем, когда он наоборот старался найти общий язык. Каждое утро они ходили церковь. В последний раз её посещали пять лет тому назад, когда проклятье проявлялось на лице и теле. Раз в неделю мэривейтинцам обязательно нужно приходить на понедельное очищение. А зимой — два раза, так как в холодное время суток силы зла были сильнее. Хосок был убеждён, что никакое очищение не поможет, когда родители не меняются и остаются монстрами. Перед всеми — они невинные и добрые, но только не дома. Сидя на коленях и читая молитву себе под нос, Хосок чувствовал на себе брызги святой воды, но лучше не становилось. В груди всё сжималось от никчемности своего существования, но вдруг, когда он поднял голову и повернул в сторону, то среди других мэривейтинцев он увидел его. Юнги. Тот робко улыбался ему, закончив читать молитву, и ждал, когда священнослужитель пометит его водой. Такая мягкая улыбка на красивых губах, что Чон завис, а уголки губ дрогнули, копируя омежью улыбку. Хосок разучился улыбаться и представил, как это глупо выглядело со стороны, пока не увидел, как черные обсидианы засверкали от радости. Его щеки вспыхнули от внимания Юнги, а сердце вновь забилось так быстро; Хосок подумал о том, что заболел. На выходе омега остановил его и вручил газетный кулёк. Папа за его спиной не поднимал глаз на маму Юнги, которая выдавила натянутую улыбку, когда её сын подошёл к семье Чон. — Что это? — едва слышимо спросил Хосок. Юнги сощурил свои черные лисьи глазки, продолжая светиться с улыбкой на лице. — Разверни. Альфа с дрожащими руками выполнил его просьбу, чувствуя скользкий взгляд папы, отчего тошнота подобралась к горлу. В кульке лежали большие ягоды черники и брусники. — Я сам собрал её. Лесные ягоды у нас в дефиците, но я знаю пару своих личных мест. — Спасибо. Юнги ещё раз улыбнулся и настороженно поднял глаза на папу за спиной Хосока и не смог не скрыть презрения, за которое успел ухватиться Хосок. — Ну, пойдем, сладкий, — мать поторопила омегу, даже не посмотрев на молчаливого папу, и они вдвоем удалились из церкви. — Ты видел, как она смотрит на нас? — папа растянул губы в кривую ухмылку. — Строит из себя хорошую перед Богом, а внутри сгнила. — Не говори так, — они уже стояли на улице, и Хосок вдруг проронил голос. — Что? — папа резко развернул его к себе за плечо, исказившись от омерзительного темного чувства в груди, которое нисколько его не красило, а отпугивало мимо проходящих людей. — Понравился омежка? Да он в жизни не свяжет свою жизнь с тобой. С предателем. Они всегда будут смотреть в рот только онежцам, лицемерить и выворачивать себя наизнанку, чтобы не оказаться на улице. А нас будут бояться. Руки юноши сжались в кулаки только от одного слова — «предатель». Хотелось поступить, как отец: грубо поставить его на место, но, посмотрев на удаляющуюся спину Юнги и услышав его смех, Хосок успокоился и пошёл в сторону дома, не дожидаясь папы. Через пару месяцев вернулся отец. Он по неизвестной причине пропускал те дни, когда мог вернуться к семье, но всё же на третий месяц соизволил явиться. Впервые они обедали за столом, как семья. Папа приготовил рыбный суп и пожарил рыбу — она была единственной по карманам им. Господин Мин иногда угощал Хосока фруктами, причитая, что альфе обязательно нужно есть много. И ему было правда приятно от его доброты, а ещё чаще он стал видеться с Юнги. Обычно они встречались или в церкви, или на работе господина Мина. Юнги сам вызывался помочь отцу, но Хосоку казалось, что тот приходил, чтобы посмотреть на него, как бы это до сладкой дрожи ни звучало. Даже сейчас, вспоминая красивое лицо омеги, Хосок неосознанно улыбался, что не ускользнуло от внимательного взгляда отца. За столом они соблюдали тишину. Не было того, о чем они, как нормальная семья, могли поговорить. Папа ел немного и елозил ложкой по железной миске, в отличие от отца, который с чавканьем смотрел на своих членов семьи, как хищник. От него несло запахом пота и чего-то мазутного, и даже руки были не вымыты перед тем, как сесть за стол. Хосок быстро съел суп и хотел было покинуть эту напряженную атмосферу, как отец стукнул по столу. — Сядь, — он откусил жадный кусок рыбы грязными руками. — Хочу поговорить с тобой как альфа с альфой. Тем самым он намекал, чтобы папа и слова не смел вставить. Хосок не ответил, опустив взгляд в пол, как он всегда делал, боясь смотреть отцу в глаза. — Тут ходит слушок, что у тебя появилась малолетняя сучка, ещё и от врага народа. — Он не собака, чтобы быть сукой! — впервые Хосок повысил голос, но дрожание не смог контролировать. — Во как! Значит, это правда, — альфа наклонил голову, чтобы заглянуть ему в глаза. — Этот омега из семьи Мин никогда не посмотрит на тебя, как на альфу, и знаешь почему? Хосок промолчал. — Потому что ты никто. Размазня, а не альфа, и я уверен, что советница давно определила будущего муженька своего ненаглядного омеги. Ведь для старшего брата уже выбрана достойная партия в виде онежийки, но тебе не стоит строить ложных надежд. — Хватит, прошу, — Хосок встал, но тут его схватили за руку и насильно усадили обратно. К горлу подкатил ком, который надоел, как и голос отца. — Я хочу как лучше. Дать совет собственному сыну, — он кивнул на своего мужа, расплывшись в омерзительной улыбке. — С омегами всегда работает одно правило. Ты должен показать, что ты альфа. Что ты тот, перед кем он будет на коленях, умоляя его трахнуть; тот, кому нельзя перечить; тот, кому нужно служить. Как Богу. С омегами всегда нужно так обращаться, а то они увидят в тебе размазню и сами почувствуют власть. Альфа по природе — добытчик, завоеватель и глава рода. Вот посмотри на своего папу. Это моё воспитание. Он и слова не посмеет мне сказать и делает всё, что я хочу. Если я хочу, чтобы он отсосал мне прямо здесь и сейчас, то он это сделает. И папа спустился под стол, без прикосновенно исполняя его намеки. Хосок от отвращения и злости сжал зубы; ноздри раздулись, а внутри что-то впервые загорелось — живым и бесстрашным, чтобы впервые посмотреть в глаза отцу. — И твои ракушки и камушки не завоюют пизду твоего омеги — особенно из этой семьи Мин. Да и скоро этот омега забудет о тебе и твоих безделушках, когда на горизонте появится настоящий альфа. — Заткнись, — Хосок смерил его свирепым взглядом, а присутствие моря стало ощутимым, доминируя над присутствием сгнившей мокрой древесины. — Заткнись! Заткнись! Заткнись! Он снес посуду со стола и, плотно сжав кулак от неконтролируемого гнева, но не смог накинуться на отца. Во взгляде отца можно было уловить испуг, но Хосок не заметил его и вышел из кухни на улицу, хлопая дверью. Эта чертова никчемная жизнь надоела ему. Он на дне, когда нет возможности выбраться наверх. Всю жизнь живёт там, в темноте и нищете, а любовь казалась чем-то таким светлым, недостойным и недопустимым. Он не знал её понятия, смысла и не грезил о ней, но, когда смотрел на Юнги, думал, что это и называется любовь. Хосок был уверен, что будущее присутствие омеги, каким бы оно ни было, будет привлекать его альфу с присутствием серого мрачного моря, которое никогда не видело солнца — лишь бури и разрушение. У Юнги был пример восхищения. И это его брат — смелый и отличный глава рода. С задатками лидера и сильной харизмой — гордость отца. Он, несмотря на страх, пошёл на войну с Энорой. И Хосок желал больше всего в жизни, чтобы Юнги так же смотрел на него. И для этого он сделает всё возможное. Ему нечего терять, если он пойдет на войну. Умрёт он там или вернётся героем в глазах дорогого его сердцу омеги, который носит его подделки из ракушек и камней на груди и на руках. Они так ему идут, что Хосок готов был одарить его жемчугом. И одарит его, когда вернётся с войны. Спустя три года. Война. Ты её орудие в руках жадной власти. Она меняет твой мир. Заставляет забыть, что ты человек, и создаёт машину для убийств. И когда война заканчивается, ты теряешь прежнего себя. Возвращаешься тем, кем сделала она тебя: слепила из пороха и земли, из огня и крови, из страха и отваги. Слепила из такого понятия, как бесчеловечность. Война — это паразит, который съедает и уничтожает твои убеждения и принципы. И если ты крепок и трезв разумом — у тебя ещё есть шанс стать человеком, но по жизни ты будешь повенчан с ней. Хосок вернулся с орденами за отвагу. Война, которая взяла перерыв, сломала его, чтобы возродить что-то новое, сильное и жертвенное. За эти три года он не вспоминал ни отца, ни папу, а лишь хранил образ сокровенный — черноволосого омеги с ракушками на теле. Юнги обещал молиться за него, и молитвы спасли его от множества случаев попасть в лапы смерти. Хосок вырос, приобрёл мужественность в теле и в душе. Волосы обгорели и стали похожи на кровь, которую он видел везде. Его сила присутствия теперь была похожа на цунами, которое он легко контролировал. И, когда он сошёл с поезда, среди всех семей, которые встречали вернувшихся героев — он не увидел его. Один стоял на платформе, а мир вокруг него смешался в серые оттенки, и, несмотря на то, что вечер был солнечный, Хосок хотел шторм. Когда вернулся домой, то даже язык не поворачивался назвать это домом. Для него это было место бездны — дна, из которого он выбрался и больше не желал падать туда. Хосок остановился у порога слетевшей с петель двери. Она покосилась и держалась из последних сил, словно вросла в этот гнилой дом. Папа был пьян и лежал на улице под кустами дикого крыжовника. А в свете вечернего солнца, залившего узкий коридор, он увидел отца, курившего бычок, и соседа — мужа Нэнси. Они оба смердели дешевым пойлом. Хосок с холодным выражением лица представил, как сжигает это место с этими людьми. — Кто это у нас вернулся? Сыночек, — расплылся в пьяной улыбке отец, подзывая его к себе. — Дай тебя поближе рассмотреть. — Да это настоящий альфа! Смотри, как возмужал и вырос. Ты молодец, Лиджун, — похвалил отца сосед. — А я о чем и рассуждал. Война творит чудеса. Что ты, блять, там встал. Видел папу? Опять эта сучка изменяла мне; больше к себе я её не подпущу. Пусть там и лежит. Неблагодарная тварь. — Туда этих дырок, — поддакнул сосед и взял бутылку, тряся её перед широко раскрытым ртом. — Пусто. Нужно ещё. — Не переживай. Эй, Хосок, раз ты пришёл — можешь сходить до этой матрёшки и попросить ещё выпивки. Юноша стоял тенью перед ними, достигая головой верхней части дверного проёма. Кулаки давно были напряжены, а его взгляд — неживой, но внутри него таилась голодная опасность. Хосок перешагнул порог в своей солдатской обуви, оказываясь в этой бездне. Неспешно с прямой спиной направился к сидевшим на полу альфам. Сосед протянул ему пустую бутылку, и, когда его тень упала на пьяное красное лицо, он поймал — то, что ему нужно было — это страх. Хосок забрал бутылку под их молчание и разбил её об стену. Все произошло так быстро. Сосед был поднят за грудки, а разбитая бутылка торчала в его горле. Артерия забрызгала кровью его солдатскую форму и непоколебимое лицо. — Жаль, что не расстреляли, — прошипел он, наблюдая, как глаза соседа становятся кукольными. Отец широко раскрыл рот, пытаясь вымолвить хоть одно слово; хватался за стены, пытаясь встать, но координация подводила его. Хосок повернул голову, демонстрируя свою настоящую сущность. Ту, которую желал видеть отец. — Ты… Ты, — он не был в состоянии вымолвить слова и оказался в крепкой хватке сына. Хосок сжимал его шею, припечатав к стене, и поднял над собой, продемонстрировав силу. — Кто я? — он наклонился к нему, подставляя ухо и слыша желанные предсмертные хрипы. — Тварь? Сукин сын? Нагулянный? Или предатель? Отвечай! Кто я?! Хосок откинул его, уставившись немигающим взглядом в стену, и глубоко вздохнул; слышал, как отец жадно поглощал воздух, ругаясь себе под нос. — Неси кипятильник, отец. Я был очень непослушным, — сказал безжизненным голосом Хосок, преграждая собой выход. Отец, упав в лужу крови, смотрел безумным, обнажённым страхом, взглядом на своего собутыльника, а потом на четвереньках пополз за тем, что было нужно. Солнце опускалось за горизонт, освещая его бледную кожу и кровавые волосы, и Хосок отвернулся, не позволяя свету заглянуть в его черные глаза. В его руках оказался кипятильник, а после нога придавила отца, не давая ему встать в полный рост и заставляя стоять на четвереньках. Хосок натянул провод на кулак, растягивая, а потом опустил руку, покачивая кипятильник из стороны в сторону. — Сын… Умоляю… — Отец поднялся на колени, сложив ладони. — Ты только скажи в чём… Удар. Хосок замахнулся и тяжёлой частью кипятильника ударил отца по лицу, откинув его в сторону. — Как тебе вкус крови? — Хосок наблюдал за тем, как отец выплюнул кровавый сгусток с выбитым зубом. — Сукин… — отец хотел подорваться и накинуться на него, как Хосок ударил его под дых и снова замахнулся кипятильником, заставив распластаться на полу. И не дал прийти в себя, обмотав провод вокруг шеи, и плотно затянул, удушив. Отец цеплялся за пол, пытался выбраться, и силы оставались на то, чтобы коснуться своей шеи, когда провод впивался до синих полос, сдавливая до последнего вздоха. Глаза закатились под веки, лицо покраснело, а изо рта вырвался последний хриплый вздох, и Хосок с неким удовлетворением отпустил бездыханное тело. — А-а-а-а-а. И обернулся, увидев папу, застывшего в ужасе у порога. Хосок направился к нему, и папа сорвался на бег, но споткнулся об свои непослушные ноги и кубарем прокатился по гнилым ступеням крыльца. Хосок не торопился. Он растягивал этот долгожданный момент. — Не трогай меня… Чудовище! — кричал папа. Альфа был ближе, а омеге оставалось лишь ползти, ломая ногти и терпя ноющую боль в ноге. — Ты никогда меня не называл по имени, — с наигранной грустью сказал он, присев рядом на корточки. Папа вдруг понял, что Хосок не посмеет его тронуть, и расплылся в мерзкой знакомой улыбке. Которую альфа всегда видел в кошмарах. — Я был прав. Пока ты был на войне, твоя малолетка уже нашла другого. Ты никому не нужен, ты ошибка. — Твоя ошибка, папа, — Хосок не дал ему договорить, чувствуя, что теряет контроль только при упоминании Юнги. Он схватил его за волосы и потянул в дом. Папа кричал, звал на помощь, но их никто не услышит. Откинув омегу к бездыханным телам, Хосок взял сигарету с кармана рубашки отца и нашёл припрятанную водку. Папа даже не кинулся к отцу, зажавшись в углу, и кидался проклятьями, пока Хосок курил и поливал коридор алкоголем. — Кого я родил…. Почему ты не сдох на войне! — кричал он на него, но Хосок не реагировал: все эмоции и чувства притупились, лишив чувства жалости. — Потому что я родился для неё, — и тлеющая сигарета упала на пол, воспламеняя пролитую жидкость. На улице Хосок вставил дверь и подпер её гниющей на улице тумбочкой. Дым валил из щелей, папа кричал, а он был спокоен. Умывшись на улице водой из железного корыта и сняв с себя куртку с двумя орденами, он направился по знакомым улицам, пока за спиной горело его дно.* * *
Дома не оказалось Юнги. А Чиён не сразу узнала его. Улыбнулась и сказала, что рада видеть его живым и невредимым, но Хосок не верил ей. Он уже не тот наивный мальчик. — Понимаешь, чтобы ты ничего такого не подумал, но буду с тобой честна. Я знаю, что тебе нравится мой сын… — Где он? — перебил её он, даже не переступая порог. Женщина на секунду растерялась, а альфа видел в её взгляде знакомый страх. — Где он? — настойчиво повторил, пугая женщину. — Забудь его. — Это мой омега. Я вернулся к нему. — Что? — на её красивых губах образовалась та самая усмешка, которую он часто видел на папе. И это побуждало в нём желание кое-что сделать плохое. Мать Юнги была одна дома, и ей никто не поможет: он видел, что она боится его. — У Юнги уже есть альфа. И если ты не хочешь проблем, то убирайся отсюда и больше не упоминай моего сына вслух, — и она поспешила закрыть дверь на засов. — Ладно, — Хосок развернулся. — Я сам найду его. Ночь склонилась над Андомой, осыпая небо звёздами. Хосок обежал все гетто и привлёк внимание онежских городовых. Те, увидев его форму и другую повязку, молча проходили мимо. Альфа оказался около достроенного моста. Юнги сидел там один, свесив ноги за ограждение. А рядом никого. Хосок вступил на мост, остановившись посередине, и обратил его внимание на себя. Юнги удивлённо распахнул глаза, в которых спрятались звёзды, и поднялся на ноги. Он был необыкновенным, очаровательным, несмотря на не самую лучшую одежду. Хосок оказался тут как тут, возвышаясь над ним. Юнги молчал, не проронил ещё сладкого голоса и казался совсем другим, не таким энергичным, как раньше, и даже растерянным. А он не мог устоять и вдохнул глубже, поймав едва уловимое присутствие леса. — У тебя кровь, — голос больше не был таким звонким и радостным. Вместо приветствия и того, как он соскучился — Юнги сказал это, глядя на коричневые капли на его штанах. Хосок протянул руку, чтобы коснуться чужой кожи. Он так давно об этом мечтал, что не хотелось говорить чего-то лишнего. Юнги вздрогнул, почувствовав едва уловимое касание его холодной ладони, и сделал два шага назад, разорвав их слившееся присутствие. — Не надо. — Я скучал по тебе. Ты ведь молился за меня? — не сдержал в себе тех чувств, которые так ему чужды. — Молился, — грустно вымолвил он своими очаровательными губами, от которых Хосок не смог отвести взгляда; упал на колени, обнял его тонкую талию, прижав к своей голове, и зарыдал. Обронил впервые за три года слёзы, содрогаясь грудью. — Хосок, — рука Юнги утонула в кровавой копне волос. — Боже, ты так красиво произносишь моё имя, — он сильнее вжался лбом в его живот. Омега поджал губы, и больше не было того радостного и излучающего счастье омеги. — Я одарю тебя всеми дарами моря! Будь моим, Юнги. — Я не могу… Хосок, не расцепляя рук, поднял голову, чтобы посмотреть в его глаза. Он заметил, что на омеге больше не было его ручных украшений. Голая шея и голые руки. И тут слова отца как пощечина отрезвили его: «Ты размазня, а не альфа.» «Ты должен показать, что ты альфа.» «Что ты тот, перед кем он будет на коленях, умоляя его трахнуть. Тот, кому нельзя перечить. Тот, кому нужно служить. Как Богу.» «С омегами всегда нужно обращаться так и показать, что ты альфа, а то они увидят в тебе размазню и сами почувствуют власть.» Даже сейчас он показывал себя настоящего, уязвимого и на коленях, когда всё должно быть наоборот. Ему показалось, что Юнги смотрел на него, как его мать — со скрытым отвращением. Внутри всё обрушилось. Последние чувства сгорели вместе с его бездной, когда вместо тех звёзд в этих глазах — он увидел безжалостную пустоту. — У тебя другой альфа? — хоть он и не чувствовал на нём чужого присутствия, но в голове навязчиво шептали демоны о том, что Юнги — предатель и лгун. — Дело не в этом, — покачал головой омега. — А так в чём?! — закричал он, и Юнги словно очнулся ото сна, отмер и расцепил его руки на своей талии. — На меня ещё никто не смел повышать голос, — прошептал он дрожащими губами. — Отец всё-таки был прав, — Хосок поднялся на ноги, расправив плечи и одарив омегу тем самым неживым взглядом, в котором разгорался гнев. — Тебя избаловали и внушили, что ты можешь жить так же, как эти чертовы онежцы. Но это иллюзия. Мы никогда не будем на одном уровне с ними, как бы твоя мама не старалась быть хорошей, а отец замаливать грехи перед их народом — мы останемся в их глазах демонами. Ах, чёрт! Как я сразу не понял, что она тебе нашла онежца. Да он тебя не будет любить, как я! Будет ненавидеть тебя и твоих детей! — Закрой свой рот! — прикрикнул Юнги, смело посмотрев ему в глаза, и не испугался другого взгляда, как его мать. — Ты говоришь то, что внушил твой отец. Разве не помнишь, что я говорил тебе? Ты — не он. Ты не должен быть таким, как он и должен слушать только себя. — Я слушал себя! И что из этого вышло! Я не получаю того, чего хочу. — Не всегда судьба будет благосклонна к тебе. — Она никогда не была благосклонной, Юнги. Только ты спасал меня. Я люблю тебя так сильно, а ты… Омега сделал ещё один шаг назад, когда Хосок надвинулся на него. Хотел бежать, но альфа не позволил и замахнулся в ударе, заставив его отлететь на деревянную поверхность. Юнги схватился за щеку, впервые ощутив боль, и неверующе посмотрел на того, за кого так переживал все эти три года. Тот, кто ударил его и накричал, пока он думал о нём. Хосок сел на него и заломил руки за голову, ужерживая одной рукой. Грудная клетка вздымалась от нехватки воздуха, но воздух заменился гневом. — Я сделаю тебя своим омегой. Ты ведь об этом мечтаешь, чтобы перестали с тобой нежиться и были грубыми? — Хосок, ты ведь не такой, как твой отец, — Юнги был на грани; говорил, не веря собственным словам. Ведь над ним возвышался уже не тот Хосок, которого он знал раньше. Альфа с благоговением осмотрел его лицо — не испуганное, а искажённое в неверии и презрении. Теперь всё зависело от него. Он воспитает его, и Юнги станет таким же покорным, как папа был покорным отцу. Но почему-то ему хотелось всё сделать нежно, без грубости. Как и привык получать Юнги. Такой изнеженный омега, когда внутри таился стержень. Но он должен его вырвать. — Ты мой, — и его губы накрыли пульсирующую вену на шее. Боже, кожа пахла свежестью и была такой нежной, что жалко было её портить. Губы трепетно и невесомо проводили и рисовали линии на обнажённой шее, а альфа внутри него рычал и требовал своего, но Хосок сдерживался. Он правда всё хотел по-другому, как и представлял в голове. Под ним дышало живое тело омеги, всё ещё не приобретшее округлостей, но на пороге к тому, чтобы стать роскошным прекрасным омегой, на которого будут смотреть все, но все будут знать, что он принадлежит только ему. Юнги глотал судорожные вздохи, смотря на ночное небо, словно жалел кого-то увидеть. Спасителя? Какой спаситель, когда Хосок здесь, перед ним, второй рукой исследуя его холодную нежную, как лепестки роз, кожу. — Ты никогда не сможешь меня покорить, ты слаб. Слабый альфа, — вдруг вымолвили эти губы, на которые он так молился. — Ты был единственным, в кого я верил, но все вы — одинаковые. Я разочаровался в вас. Хосок закрыл его рот ладонью, не в состоянии слушать слова, которые были больнее, чем ранения на войне. — Почему у тебя в голове такие несуразные мысли? Ты омега, и тебе нужен альфа. — Ха-ха-ха, — внезапно рассмеялся Мин, а после улыбка исказилась. — Твои слова доказывают, что я прав. Ненавижу альф. Пощёчина. Такая звонкая и несдержанная — Хосок приложил всю свою силу, и Юнги замер в таком положении, ощущая кровь во рту. — Без меня ты не сможешь выжить в этом мире, — и больше он не собирался церемониться с ним, вонзив зубы в шею, а после ощутил невообразимую боль; Юнги закричал и на манер ему вонзил зубы в его ухо, прокусывая с такой яростью до слепых пятен в глазах. Чужая кровь попала на язык, и Юнги дернул головой, откусывая полностью мочку и выплывая прямо в его лицо. Альфа с рычанием схватился за окровавленное ухо, прижав Юнги за шею к мосту. Перед глазами померещился папа в огне, проклинающий его, а затем и Юнги — копия в копию. Такая жизнь его ждала с ним, и вдруг хватка ослабла, а Юнги, поймав момент, вывернулся и сорвался на бег. Бежал он, не оглядываясь, пока альфа лежал на мосту, не обращая внимания на пульсирующую боль в ухе. В груди всё собралось и сплелось, а сам он возвращался на дно, из которого, казалось, что выбрался. Он горел в огне, и крик вырвался из его груди — истошный и уставший. Он кричал до боли в связках, а на глаза шли слёзы. Всё, о чём он мечтал — сгорело в его крике. Он ненавидел себя и эту судьбу. Ненавидел родителей и то, что родился здесь. Мэривейтинцем. Альфой.* * *
Война с Энорой за территорию Авроры продолжилась, и когда Онего одержало победу и взяло под своё покровительство Аврору — она стала независимой республикой, и война закончилась. Хосок был связан только с ней, больше не думал о том, что когда-то способен на любовь. Война ненавидела её, как и он. И как же ему было грустно, когда она отпустила его в этот жестокий мир. Его никто не ждал, никто не встречал. Он был один. Отстроил сгоревший дом и сидел в нём целыми днями на крыльце: курил и смотрел на, высаженные им, пионы. Папа никогда не любил цветы и не ухаживал за двором. Хосок построил забор, поставил калитку, сделал скворечники для птиц и кормушки. Но дом по-прежнему казался пустым. Он гулял по гетто. Городовые уже смотрели на него с гордостью, ведь он стал почётным воином, а главнокомандующий Пак гордился им, ставя в пример остальным. Но он не получал радости от своих успехов. Даже когда в их грешную бездну спустился ангел с широкой очаровательной улыбкой и лисьими, холодными глазами, которому было всё интересно. Смотря на него, он испытывал смешанные чувства — сын главнокомандующего был необычен тем, что всегда находил ответ на любой вопрос и объяснение на любую ситуацию. — Хосок, покажи Чимину, как нужно, — от раздумий его отвлек главнокомандующий. Он сидел среди других военных, которые курили и похабно смотрели на этого ангела, но так, чтобы главнокомандующий не увидел их взглядов. Хосок прошёл к винтовке под их подбадривающие улюлюканья; нацелился, вставая в правильную позу и располагая вес оружия так, чтобы не промазать. Вдруг подошёл этот ангел, запоминая его положение рук и ног, а на пухлых губах дрогнула улыбка. Но эта улыбка не шла ни в какое сравнение с той, которую он навсегда запомнил. Как бы этот омега не был красив и не пах чарующей весной. — Ты молодец, — сказал ангел, смотря на то, как Хосок попал по цели, кроме третьего выстрела. — Но нужно ещё поработать. «Серьёзно?» «Да кто ты такой, омега? Ещё и посмотрел на меня как на ничтожество». «Ты и есть ничтожество!» — вдруг он услышал голос в своей голове, и всё могло перемкнуть, когда ангел смотрел на него своими серыми высокомерными глазами, морща нос и показывая то, что он мог. Где это было видано, чтобы омега держал ружьё? Чимин повторил его позу и прицелился. Выстрелил все три раза и все три раза попал. Хосок уже ненавидел его.
