Mary and Veit
4 октября 2025 г., 18:28
«Мэри и Вейт»
Промозглый ветер гулял по ночному полю, пробираясь сквозь высокую траву, и покачивал из стороны в сторону два мертвых тела, в тонкие шеи которых впилась жесткая веревка. Черные очи через прорези маски безразлично скользили по коре старого дуба к кривым веткам. Рядом стоящий Джонни боялся потревожить гнев дьявола. — Scoate-l. (Снять это). Отдав приказ, Чонгук стремительно направился к замку, и только Джонни мог предполагать, какой гнев обрушится на этих аристократов, перешедших вновь границу дозволенного. Голос альфы эхом сотрясал старые каменные стены; солдаты сбежались строиться в шеренгу, наспех натягивая маски и не успевая отойти от сна. Чонгук подошел к самому последнему воину, достав из-за спины меч и направив кончик к дёрнувшемуся кадыку Криса. Остальные замерли и перестали дышать при виде этого оружия. — Numără Omega, Christopher, (Пересчитай омег, Кристофер,) — сквозил его голос, переполненный опасностью, которую шкурой ощущали другие. — Da, diavol! (Есть, дьявол!) — без промедлений кивнул он, и, когда меч перестал находиться в опасной близости от его шеи, Крис, не испытывая терпения дьявола, сорвался с места. — Tu, trezește-te, domnule Kim, lasă-l să se pregătească pentru ce e mai rău, (Ты, разбуди господина Кима, пусть готовится к худшему,) — Чонгук отдал приказ другому солдату. — Și până când nu va fi ordine, nimeni de aici nu va face cu ochiul. (И пока порядка не будет, здесь никто не сомкнет глаз.)* * *
Кровь следовала прерывными каплями по полу за омегой, а босые ноги оставляли мокрые следы. Судорожное дыхание оседало в узких коридорах. Юнги бежал, не оборачиваясь. Одна его рука была окровавлена и придерживала рану на глазу, а из другого глаза лились слезы. Тошнотворное чувство слабости, вечно преследующее, съедало до костей. Но тут кто-то схватил его и затащил в темный угол коридора, не дав пискнуть, прижал ладонь ко рту. Юнги был готов вонзить зубы и вырываться, но его резко развернули, толкнув к стене. — Котик, не обязательно было кусаться, — прошипел Чонгук, а потом замер, видя половину лица омеги в крови, а другую — приобрётшую форму нечисти. Свежий порез пульсировал кровью, задевая бровь, но не касался глаза и заканчивался на щеке. Словно сделали два пореза с паузой, чтобы не лишить зрения. Темные мокрые волосы были пропитаны этой же кровью; обнаженные плечи также перепачканы в ней и оплетены темными венами. Сам омега был мокрым и обнаженным, и Чонгук прекрасно догадывался, кто это мог сделать. Он стянул с себя пальто и накинул на плечи сжавшегося брюнета. Тот смотрел на него с опаской и даже удивленно, не сводя своего нечестивого взгляда, в котором затаилось недоверие. — Тебе нужна маска. Это проклятье поглотит тебя без нее, и ты скоро не сможешь управлять собой. — Пусть поглотит, — упрямо заявил он, а из призрачных глаз пошли новые слезы. Чонгук видел в них бессмысленность этой жизни. Вот-вот и омега больше не будет бороться и позволит случиться тому, что предрешено. — Если больше не дорожишь жизнью, то прибереги ее для того, чтобы спасти тысячу других, и я больше не позволю твоему садисту причинять тебе боль, — заверил он. Юнги не ответил, и Чонгук не стал ждать ответа и сам отвел его до камеры. Подозрения, что тут причастен не только Джин, вызывали бурлящий гнев в жилах. Когда проводник оказался в камере, Чонгук направился к тому, кто затеял все это. Ворвался в спальню Джина, и как ожидал — тот не спал и сидел в компании своих друзей, раскладывая игральные карты. Сигаретный дым, смешанный с запахом дорогого вина, стоял плотным смаком. — Что случилось? — Сокджин в недоумении хлопал глазами, вставая с места. Чонгук никогда так посреди ночи не имел наглости нарушить его покой. Взгляд альфы обжигал, раскалял до предела, что аристократам становилось не по себе. — Ваши игры перешли все границы, — Чонгук обнажил меч перед побледневшими альфами, забывшими о своих мелких заботах. — Не здесь, не перед ними, — Ким аккуратно положил руки ему на плечи, стараясь сохранить самообладание от вида оружия и проснувшейся нечисти в глазах дьявола. — Лучше бы тебе поспешить и все объяснить; пока я не забыл, что меня держит, чтобы не обезглавить тебя. Сокджин проглотил внутренний испуг и, приложив усилия, вышел с Чонгуком в мрачные коридоры и не успел что-либо сказать, как к ним подбежал Крис. — Diavolule, un alt omega lipsește. (Дьявол, еще одного омеги не хватает.) — Кого? — Чонгук смотрел только на испуганного Сокджина, не убирая меча с его горла. — Park Jimin este omega comandantului șef al armatei Onego. (Пак Чимина — омега главнокомандующего армией Онего.) — Găsiți-l imediat, (Немедленно разыщите,) — приказал он, заглядывая в глаза Кима; сильнее надавил острием на кожу и пустил струйку крови по дергающемуся кадыку. — Чонгук, дай объяснить, — прохрипел энориец, плотно прилипая к стене в страхе за свою жизнь. — Здесь уже нечего объяснять. Эти омеги больше не служат твоим играм. Стоило мне уехать на двое суток, как двое омег погибло, один ранен, а другой — сбежал. — Я… Я тут ни при чем. Мы из комнат ни разу не выходили… Кхс, — Чонгук сменил острие на свою ладонь, плотно прижимая альфу к стене за шею. — У меня пропал Чонин, я тоже не нахожу места себе! — Мне плевать на твоего энорийца. Никто больше не смеет распоряжаться онежцами. Эти омеги принадлежат народу Мэривейта. И ты пожалеешь, что решил действовать за моей спиной, — Чонгук откинул его в сторону, презрительно хмурясь за маской. Джин через слезы боли пытался охрипшим голосом образумить дьявола, но тот развернулся и удалился. Через десять минут Чонгуку доложили о групповом изнасиловании двух омег шестью альфами-новобранцами. Те под гнетом пыток рассказали, кто причастен. Их быстро лишили звания и отправили на черные работы в горные хребты. Чонгук знал, что не следовало оставлять Хосока без присмотра; к нему у него мало доверия, и он сам был виноват, что развязал ему руки. Хосока тоже не было на месте, но Чонгук точно знал, что тот никуда не уйдет без своей сучки, которую больше не увидит. Он тяжело вздохнул и упал на диван в своем кабинете, сжимая обеими руками рукоятку своего меча. Успокоил свое разгневанное дыхание, приводя его в норму, и сосредоточился. Проблема была в том, что своенравного омежку так и не нашли, но были места, которые могли посещать только он и Тэхен, но никто больше.* * *
Ранние лучи солнца просочились между книжными полками высоких и громоздких шкафов. Назойливо светили в лицо недавно уснувшего омеги. Боль, не физическая, а морально-подавляющая, скрутилась комком в горле. Ему не хотелось просыпаться в этом чертовом месте. Опять его вырвало от пробирающих ощущений прошлой ночи. В горле ужасно сухо, тело болело от неудобной позы во сне, и было гнетуще на душе от осознания смерти отца. Чимин не верил, что он мертв. Хосок лгал, чтобы сделать ему больно. Отец не позволит так просто сдаться. Он очень силен: морально и духовно, чтобы погибать. Чимин не помнил, как он оказался здесь: его терпение закончилось в оранжерее, и он нашел силы навредить одному из этих демонов и сбежать. Искал Юнги, но забрел в знакомую часть крыла, глубже удаляясь в темноту и придерживаясь за стены. Нашел такие же знакомые двери и оказался в большом зале, лишённом света. Запрятался в самом дальнем углу, прижимая ближе к себе колени, и позволил слабости поглотить его. Когда это все закончится? Чимин отчаялся ждать спасения: ни отец, ни другие — больше не спасут их. Поздно. Когда полностью расцвело, омега прошёлся вдоль книжных шкафов с множеством книг; посреди зала стояли зеленый диван и пару кресел, окружающие кофейный столик, а за ними громадная дверь. Чимин сделал шаг назад; он был не в состоянии встретиться с одним из демонов. Хотелось пить и есть, но все свои потребности он запихнул куда подальше. Вернувшись на свое место, где уснул, он понял, что здесь будет в безопасности некоторое время. Не хотел, чтобы остальные омеги видели его в таком состоянии. Множество книг смотрели на него, пока он был в раздумьях. Одна из них привлекла его внимание названием на весь корешок: «Legenda Mariei și Veith». Чимин встал на носочки, чтобы дотянуться до красивого корешка, и книга оказалась у него в руках. Он раскрыл ее в нетерпении: пожелтевшие страницы шуршали под его пальцами, а буквы были прописаны закругленными хвостиками — тонко и изящно. — Тут все написано на мэривейтинском, — он разочарованно вздохнул: ведь прочесть любую здесь книгу ему не под силу. Иногда текст сопровождался красивыми иллюстрациями, на которых были изображены именно люди: чаще девушка и мужчина, видимо, о них шла история. А еще иллюстрировался символ — черное полусолнце, которое он видел на нашивках нечистей. Захлопнув книжку, Чимин отчаянно поджал губы, а потом его осенило; он начал проверять каждую полку каждого шкафа, обратив внимание, что они сортируются по алфавиту. Проверив первые полки с первой буквой алфавита, омега нашел то, что нужно, и впервые почувствовал отголоски радости. Положив перед собой эту книгу и найденный словарь, Чимин услышал, как издали глухой звук больших дверей. Кто-то вошел сюда. Омега, прижав словарь и книгу к себе, притаился и прислушался к легким шагам. Непохоже, что здесь ходит альфа, хоть и присутствие знакомое — осеннее. — Тебя везде ищут, онежец, — раздался глубокий бархатный голос без акцента на его языке. Чимин осторожно выглянул, всматриваясь через щель между книгами и полкой. У дивана стоял тот высокий омега с рисунками на лице и руках. Он внимательно осматривал своими подведенными глазами пространство, а потом резко посмотрел туда, где он прятался. Чимин тут же сел на место, уловив, как забилось сердце: почему он боится его? Это же обычный омега. Хотя обычным сложно назвать. — Я слышу твое присутствие. Не думал, что какая-то аристократка будет такой проблематичной, — он стал неспеша подходить к первым стеллажам, и его каждый шаг за своей спиной Чимин четко слышал. — Тебе лучше вернуться и не испытывать терпение того, кого вы называете дьяволом. «А разве ты не называешь его так? Разве не поклоняешься ему, не прислуживаешь, как и все нечисти здесь?» — Чимин сощурил глаза, не понимая, что в нем не так. — Ты испачкал кровью двери. Я знаю, что ты тут, — его голос был особенно близко. И Чимин подорвался и развернулся, оказываясь напротив него в пару метров. Сердце билось кульбитом только при одном взгляде на этого безжизненного омегу. Чимин сжал зубы и скинул все книги с одной полки, которые полетели на него. Не теряя времени, пока мэривейтинец пребывал в замешательстве, Чимин побежал вглубь библиотеки, огибая стеллажи и прячась за одним из них. — Я могу доложить ему, что ты здесь. Я не собираюсь за тобой бегать, — сказал он издалека, но все равно не уходил и шел плавной походкой следом. — Но он попросил меня достать тебя отсюда. Двое из твоих земляков мертвы. И тебе повезло, что за тобой пришел я, а не он. Чимин тут же проглотил ком, когда эта новость парализовала. Но он не хотел, после того, что с ним сделали, поддаваться им. Он нашел деревянную стремянку, которую обычно использовали, чтобы дотянуться до высоких полок; положив книги на пол, забрался на нее, зацепившись руками за выступ на стеллаже. Лумина шел за ним по запаху, звеня украшениями; его золотые глаза, как у хищника, бегали с одной стороны зала на другую, и, когда его макушка оказалась напротив Чимина, тот из последних сил, вися на выступе, поднял ноги, чтобы в удушающем захвате окольцевать чужую шею. Омега дернулся вперед, и руки Чимина соскользнули с выступа. Его наклонило назад, и он свалился на пол, больно прикладываясь затылком об пол и опрокидывая следом мэривейтинца. Чимин не успел вновь сжать ноги на его шее, как тот развернулся стремительно быстро, садясь на него сверху и пригвождая его голову обратно к полу рукой за шею. Другой рукой Лумина перехватил его запястья, сжав в одной большой ладони. Чимин без эмоций и страха смотрел в его, подавляющие все светлое, глаза, почувствовав, как чужая хватка на шее стала крепче, перекрыв дыхательные пути, но недолго. Лумина заметил в стороне брошенные книги и широко распахнул глаза; он замер, хватка ослабла на шее, а рука отпустила запястья. Чимин, не теряя времени, схватил тяжёлую книгу и замахнулся ею, но книга была легко перехвачен им. Он отобрал книгу и продолжил смотреть на него так пронизывающе, словно искал ответ на свой вопрос, который озвучил: — Зачем ты хочешь знать то, что написано в этой книге? — А ты почему так реагируешь, будто там скрыт весь смысл вашего злосчастного существования? — Тебя нужно хорошо наказать. Не умеешь держать язык за зубами. — А разве то, что вы творите с нами, не наказание? — в груди рвалось возмущение, но он тут же вспомнил слова Хосока о смерти отца. Серые глаза стали стеклянными, и черты лица Лумины расслабились, а брови были приподняты от удивления. — Я не знаю, что такого сделал, чтобы оказаться в этом аду. Почему Бог больше не слышит меня? Почему он заставляет меня страдать? Что я сделал не так? Где нагрешил? Я ничего не делал предосудительного, чтобы оказаться здесь и терпеть. У меня не осталось ничего: ни веры, ни надежды, и скоро я не смогу быть человеком, оступлюсь и действительно согрешу, — на его щеках уже лились слезы, а пухлые губы продолжали судорожно шептать, несмотря на то, что его слушает этот омега, сидя на нем, словно оцепеневший. — Ладно, я не раскаялся в одном. Я один раз представил смерть своего отца и, может быть, подсознательно желал этого. Он ужасный человек, но я его люблю, каким бы он ни был, но одновременно ненавижу. И все эти плохие чувства забирал Бог. Неужели он намеренно забрал моего отца, чтобы я не раскидывался такими словами? Чимин вздрогнул, когда его щеки коснулись. Тэхен стер его нескончаемые слезы тыльной стороной ладони, медленно проведя костяшками по мокрой щеке, а после сделал то же самое со второй. — У всех у нас своя боль, которую мы несем в сердце, но нужно отпускать то, что тебя гложет. Тебе не стоит вечно полагаться на своего Бога. В первую очередь ты должен простить себя, — прошептал он. — У тебя такое мертвое выражение лица, — вдруг сказал Чимин. — Я думал, что нечисти не знают, что такое боль. И я заметил, что ты не носишь с собой маску в отличие от остальных. Ты ведь не один из них? Ты хорошо разговариваешь на онежском и чувствуешь чужую боль. — Хочешь, я тебе прочитаю эту книгу? — не ответив на его вопросы, он сменил тему. Чимин удивился, забывая о том, что он раскаивался перед ним действительно как перед Богом. — Хочу, — и, успокоившись, вымолвил. Ему казалось, что этот омега сейчас улыбнется, но этого не случилось; он по-прежнему держал лицо, и только глаза были иными. — Как тебя зовут? — Лумина… Или просто Тэхен. Чимин улыбнулся, и Тэхен встал с него и сел напротив, облокачиваясь спиной о стеллаж и открывая книгу, начал читать: — Эта легенда гласит о любви — ни о светлой и чистой, а об ее обратной стороне. Столетиями назад в двух поселениях, далеко находящихся друг от друга, жили пятнадцатилетние Мэри и Вейт. Они были из разных народов, которые враждовали между собой. В один день они познакомились в часовне, которая служила для двух поселений как граница. Они оба сбежали от своих родных и не сразу подружились. Вейт с привычным презрением смотрел на Мэри, а та, наоборот, не боялась его, а ее внимание привлекали рисунки на коже мальчика. — Ты избранный? — Вейт опешил, прикрыв себя руками от любопытных глаз. — Не переживай, у нас тоже есть приближенный к солнцу и луне. — Я Лумина — приближенный к богу солнца. А вы поклоняетесь злу, — Вейт указал на ее маску на лице. Тэхен остановился, взглянув на Чимина, который внимательно слушал его и даже не сбежал, хоть и мог воспользоваться ситуацией, но онежцу было правда интересно, что вызывало противоречивые чувства. — Но Мэри не обиделась и решила тоже представиться: — Я дочь человека и черной богини луны — Гекаты. — Зови меня тогда Вейт. Они договорились встречаться в каждое полнолуние здесь, в заброшенной часовне с цветущей хурмой. Шли годы, их дружба перерастала во что-то неизведанное: хотелось видеть друг друга, касаться и разделять спокойное бремя под одной крышей без осуждающих глаз. Мэри сняла маску перед ним, чтобы показать в ночи свой истинный облик, но Вейт не оттолкнул ее, а полюбил еще больше, зная, что за этой отпугивающей оболочкой кроется ее светлая душа. Вейт вырос сильным проводником, а татуировок стало больше. Мэри выросла красивой девушкой; один ее взгляд черных очей с густыми ресницами заставлял каждого быть очарованным ею. Она имела свою красоту, отличающуюся от других девушек, и Вейт также был покорен ею. Однажды он осмелился сделать ей предложение. Заполнив традиционный кубок вином, он поднес его к губам Мэри. Девушка сразу поняла, что он хотел, но вместо этого она поцеловала перстни на его пальцах, держащих кубок с вином. Подняла взгляд и, не отрывая губ, прошептала: — Я подумаю, но обещаю, что буду твоей. Но в один день Мэри не пришла. Вейт был в растерянности, ведь раньше они никогда не пропускали полнолуния. В следующее полнолуние она тоже не пришла, как и в каждые: Вейт ждал ее под ветками хурмы каждый сезон, прижимая к себе амулеты и умоляя луну вернуть его солнце. Он чувствовал тоску и злость на тех людей за кратером и не стал больше ждать. Собрав своих приспешников, они направились в соседний кратер, чтобы вернуть то, что ему принадлежит. Их наточенные сабли были вызовом для южного поселения. Северяне убивали каждого, кто им перегородил путь, не страшась встретиться лицом к лицу со злыми духами. Мэри, увидев, что творится, выбежала к Вейту и просила остановиться. В тот момент Вейт молил языческих богов сжечь его дотла. В красном платье, с развивающейся темной кружевной вуалью и с обручальной короной в виде лучей, окольцовывающих одну ее ногу, она разбито смотрела на него, упав на колени. Вейт не хотел этого чувствовать, ему не нравилось это чувство. Его руки уже были испачканы кровью, и ради нее он мог пойти дальше — убить всех южан, если бы не она. Вейт отступил от нее. Хотелось извлечь свое сердце и отдать ей, чтобы она видела, насколько оно дрожит от ее предательства и неукротимой любви. Вейт потерял себя. Эта любовь была беспощадна и корила его за слабость. Обладая невиданными силами, он утопил себя ради нее. Погода моментально испортилась; ливень лил, не переставая, жилые дома были погружены под воду, а большинство людей успело сбежать в поселение своих врагов, которые все же приняли их. Мэри, не увидев среди них Вейта, побежала спасать его. Но ее не отпускали; вода вот-вот могла коснуться и их поселения. Но Мэри все равно отправилась на лодке искать тело возлюбленного: ей хотелось верить, что он жив, но она больше не чувствовала того, что следовало. Гроза бушевала над северным поселением, которого уже не было видно. Мэри покинула лодку, ныряя в бушующую воду. Тело Вейта она вытащила на сушу — совсем холодное и безжизненное, а биение горящего сердца она больше не смогла услышать. Тогда ее окутала не скорбь, а злость на всех людей — и на северян, и на южан. Она просила луну избавиться от них и следом забрать ее неспокойную душу. — Ты стал для них солнцем надежды, а я стану для них луной отчаяния и заберу все звезды с неба. Будьте все прокляты! — покричала она, и вспышка красной молнии ударила по хурме, поглотив дерево огнем. Луна, ее родная мать, услышала, захватив в плен водой и второй кратер, но большинство людей все же спаслось, и, когда тело Мэри было отдано в жертву, ливень прекратился. Выжившие поселились рядом с двумя образовавшимися озерами, а их устро́й жизни изменился, когда проклятье Мэри поглотило их души. Тэхен закрыл книгу и молчаливо посмотрел на Чимина, ожидая его ответа. — Чтобы разрушить проклятье, нужно пролить нашу кровь, и вы станете людьми? — вымолвил он, не поднимая глаз. — Прости, — Тэхен поднялся с места, не желая находиться здесь ни минуты. Чимин подорвался за ним, желая остановить его и допытать ответ, как сам замер, столкнувшись со взглядом Чонгука. Тэхен прошел мимо дьявола, даже не склонив головы, и покинул библиотеку.* * *
— Ты как? — Чимин навис над ним, а на его лице прорисовался ужас от страшного пореза. Юнги приподнялся, ощутив его беспокойные касания на себе. В душе все ныло и тянуло от одного горького осознания: Хосок не остановился и все-таки взял его там в купальне, пока он отчаянно плакал от боли. Мин убрал от себя его руки, которые так и лезли посмотреть, но Чимин не обращал на эти гордые отталкивания, все-таки хватая его за подбородок, а другой рукой убирая испачканную в крови челку. Смотрел долго и изучающе, а Юнги в ответ остановил свой взгляд на свежих шрамах на запястьях от шипов, чтобы не смотреть на это непривычное сочувствующее лицо. — Тебе нужно промыть хотя бы рану, а то будет хуже. Не противься, дай хоть раз в жизни помочь тебе, — Пак протянул свою ладонь, поднимаясь на ноги. Юнги заметил, как омега вернулся к ним совсем никаким. И все же позволил ему помочь. Они ушли в душевую под напряженные взгляды остальных онежцев. Пока Юнги промывал рану над раковиной, Чимин разорвал свой рукав, замечая на омеге все еще неисчезнувшие вены под кожей, словно клейком присохшие, несмотря на то, что уже было светло. Теперь он верил, что проклятье существовало и что все это — не сказка из его детской книги. И толком не успел все обдумать, чтобы понять, что он чувствует к мэривейтинцам. Юнги, который ничего не говорил, тут же зашипел, сгибаясь над раковиной. И Чимин только сейчас обратил внимание, что омега был в одной белой рубашке, явно принадлежащей Хосоку по вышивке на воротнике. Пак, перебирая лоскуток ткани, сочувствующе коснулся омежьей спины и увидел кровь на подоле рубашки. Чимин все схватывал налету, и даже сейчас картинка того, что произошло, сложилась быстрым пазлом в его голове. — Подожди меня, я попробую поговорить с демонами, чтобы забрать свою лечебную мазь. Она очень хорошо поможет, — Чимину не дали ступить и шагу, как стальная хватка пальцев вернула его на место, резко развернув. — Мне не нужна твоя жалость, — прошипел Мин. — А я и не жалею тебя. Ты очень сильный, чтобы жалеть. Я хочу просто помочь. Если ты хочешь бежать отсюда, то ничего не должно помешать тебе. — Что ты задумал? — Я не дам вам умереть, — пообещал Чимин, и с груди словно спал груз — ему больше нечего терять. Если отец и правда погиб, то он должен стать спасителем. Юнги отпустил руку, позволяя оставить его одного. Ему хотелось все разнести тут, но силы остались лишь облокотиться на стену и сползти, ощущая адскую боль между бедер. Хосок получил то, что хотел. Он с ненавистью ногтями впился в кожу, ощущая на себе соленый аромат моря, а Чимин и ничего ему не сказал.* * *
Наступала очередная бессонная ночь. Чонгуку больше не спится из-за очередных кошмаров, в которых он видит свою деревню в огне. Но все скоро решится, и он успокоится. На столе догорала свеча, и лежало прочитанное письмо от главнокомандующего. В нем он напомнил о последнем испытании омег. Чонгук тяжело вздохнул, не желав больше находиться под натиском мешающих мыслей, и прошел к серванту, достав виски и стакан. Окно было распахнуто, и ветер беспокоил тюль, развивающуюся призраком в золотом вечернем свете. Смочив горло терпким напитком, Чонгук сел за фортепьяно и скользнул невесомо подушечками пальцев по клавишам. Только музыка из-под рук матери прогоняла все его кошмары и укладывала спать. Он помнил ее призрачный силуэт за этим фортепьяно; ее теплую материнскую улыбку и ее трагичную музыку. Мама любила грустный конец во всем. Чонгук поджал губы — вот он — ее тень всех огорчений; его руки не способны создать прекрасное, испачканные чужой кровью. Картинки прошлого оборвались, когда он отвлекся на крики, раздавшееся в пустоте коридора. Чонгук раздраженно вздохнул и решил проверить. Он удивленно поднял брови, когда из угла врезался в его крепкую грудь онежец. За ним бежал Крис и требовал остановиться, прерываясь на ругательства на своем языке. Чимин ойкнуть не успел, как снайпер подхватил его за шкирку, но потом отпустил, когда столкнулся с темнеющим взглядом дьявола. — Прошу прощения, дьявол! Омега взбунтовался в камере и обманным путем позволил мне открыть клетку. — Я хочу с вами поговорить! — влез оправданием он. Чонгук кивнул надзирателю, чтобы тот отпустил онежца. — И что же тебя побудило побеспокоить мое спокойствие? — альфа закрыл за ними дверь и облокотился на нее, скрестив руки. — Мин Юнги требуется помощь. У меня в сумке была исцеляющая мазь, она поможет ему. — Нужно что-то отдавать взамен, чтобы просить у меня помощи, — прорычал Чонгук. Он заметил, что этот омега перестал его бояться и, видимо, надеялся, что у него, у дьявола, осталась капля человечности. От такого предположения Чонгук слышимо усмехнулся и оттолкнулся плечом от двери, надвигаясь на омежку. — Я отдам тебе кое-что явно ценное, — нервно усмехнулся Чимин и торопливо подошел к горящему камину, вынимая из-под рубахи его альбом. Чонгук сохранил спокойное лицо, когда омега протянул руку к огню, намериваясь сжечь его личную вещь. — А я все думал, куда он пропал, ведь мои вещи всегда лежат на своих местах, — Чонгук двинулся к нему, замечая скрытую растерянность в его глазах. — Мазь за альбом, — твердо сказал он, вскинув голову, когда альбом навис над языками огня. — И крестик. Чонгук тихо рассмеялся. — Сжигай, — вдруг произнес он, неосознанно касаясь своей маски на поясе. Скоро зайдет солнце за горизонт, а на руках уже проступали вены, которые теперь нисколько не пугали этого омежку. Чимин сильнее впился пальцами в альбом, надломив брови. — Разве она тебе не дорога? Это вещь твоей бабушки… онежийки, — тихо произнес последнее слово он. Свет от камина ласково игрался на его коже, показывая Чонгуку его настоящие эмоции. — Ты обвиняешь меня в том, что я варвар, когда сам так некрасиво трогаешь чужие вещи, так еще и читаешь что-то личное. И, к изумлению, Чимин опустил свой виноватый взгляд. Чонгук воспользовался его минутной виной и в два шага толкнул его, припечатав одну руку к стене, а за вторую схватился, впиваясь в ладонь и не давая обронить альбом. Они оказались в полумраке, прижатые друг к другу. Чонгук ощущал под собой, как быстро задышала грудь омежки, и склонился над ним тенью, смотря сверху-вниз. Этот онежец был теплым, живым и таким маленьким. Чонгук глубже вдохнул его запах присутствия, который ни в какой мере не сочетался с его промозглым, холодным осенним присутствием. — Весна — это начало новой жизни, но осень берет свое, убивая созданное весной, чтобы принести смерть на блюдечке зиме, — он озвучил когда-то прочитанные из книги бабушкой слова, вспоминая грустную сказку о жизни. А потом совершил невозможное. Ему все же понравилось присутствие начала всего живого. Он не мог себе отказать в том, чтобы глубже вдохнуть присутствие омеги, едва проводя кончиком носа по нежной шее и ощутимо выдыхая ему в шею. Губы Чимина приоткрылись, а тело парализовало; он не мог сдвинуться, оттолкнуть и будто чего-то ждал, когда альфа, дьявол Мэривейта, изучал его присутствие так нагло и неприлично. — Что же ты не показываешь зубки? Примолк? — и, забрав альбом, Чонгук внезапно разорвал между ними образованную связь их присутствия. — Не переживай, ты мне не интересен как омега. Ты всего лишь инструмент, который избавит нас от проклятья. «Он оставил на мне часть своего присутствия, чтобы я задохнулся?!» — кричало его сознание, когда осень по-собственнически забиралась в его легкие. Альфа намеренно сгущал свои феромоны, а потом резко оборвал их. Но почему слова прозвучали так обидно, если Чимин и так понимал это? Он смотрел за тем, как Чонгук взял связку ключей из ящика стола, а после вставил один из ключей в дверцу шкафа; открыл и достал оттуда его красную сумку, вываливая содержимое на стол. Чимин пробежался глазами по своим вещам, радуясь тому, что их оставили, а не избавились. На столе лежала маленькая библия, зеркальце, кошелек с деньгами, заветная мазь, его крестик и баночка с таблетками… Пак, вспомнив о них, сделал один маленький шажок вперед, будто в них скрывалось спасение, но быстро одернул себя. — Помолиться не хочешь перед смертью? — Чонгук иронично выгнул бровь, подцепляя пальцем крестик и беря в другую руку библию. — Прекрати, — Чимин не выдерживал; от вида своего лекарства у него поплыло сознание, и будто стены этой комнаты готовы были зажать его в угол. Чонгук, заметив то, как омега побледнел, одним движением швырнул книгу в горящий камин. — Зачем тебе эта безделушка? — Это крестик. Он символ веры. Он показывает, что я являюсь приближенным к Богу. А еще их носят мэривейтинцы из колонии. Бог оберегает их от вашего древнего проклятья, и он нужен Юнги. Отдай, пожалуйста, пока не поздно. Чонгук долго всматривался в красивое лицо омеги, наблюдал за его серыми глазами, а потом за пухлыми губами и за тем, как надламывались его брови в мольбе. А в голове не укладывалось, как этот омега, сын палача, пришел сюда ради мэривейтинца. — Почему ты все еще веришь в того, кого нет? — но вслед за этими словами он протянул крестик, сам не понимая, что делает. Он удержал в узде свою проклятую душу, которая шептала, что нужно выбросить крестик следом за библией, а после поставить этого омегу на свое место. — На это и существует вера, чтобы верить в то, что может и не быть, но ты веришь, и она придает силы, — Чимин без запинок произнес каждое слово, не переставая смотреть на таблетки в желании их тоже получить. Чонгук заметил его взгляд на них и взял белую баночку в руки; потряс, слыша звук таблеток. — А это для чего? Чимин быстро нахмурился от непрекращающихся вопросов, окунаясь в один из моментов детства, когда отец так же нагло рылся в его сумке в надежде найти что-нибудь непристойное для омеги, но помимо книг и косметики ничего не находил. — Не хочешь отвечать? Я же вижу, что они тебе тоже нужны. Ответишь — отдам, — заинтересованно склонил голову альфа. Но Чимин не успел и рта открыть, как в комнату без стука ворвался Хосок. Пак от испуга обернулся, а из горла вырвался крик; он отшатнулся назад, на подсознательном уровне собираясь спрятаться за спину альфы, когда перед ним предстало настоящее чудовище. Хосока можно было узнать только по его волосам, а остальное создавало ощущение холода и удушающих касаний тьмы. Он был выше ростом; кожа холодная с пульсирующими темными венами по всему телу и лицу; глаза леденящие душу — голубые и прозрачные; широко удлиненные уголки губ и острые длинные клыки. Альфа тяжело дышал, и в воздухе становилось холодно. — Развлекаешься? — прозвенел утробный голос. — Явился, — Чонгук не пошатнулся, неосознанно загораживая собой Чимина. Хосок безумно рассмеялся, растрепав и так беспорядочно лежащие волосы, и швырнул бутылку с алкоголем на пол, разбивая. Осколки долетают до босых ног Чимина, и тот вжался копчиком к спинке дивана, внутренне ненавидя этого человека. Солдаты быстро сбежались на шум, но Чонгук остановил их, не позволяя пока вмешаться. — Проваливай. Или познаешь кое-что ужасное, — дьявол коснулся рукоятки своего меча за спиной. Но Хосоку было всё равно. Он не чувствовал той опасности, которую испытывали подчиненные солдаты в масках. — Какого хуя, дьявол?! — Чон сжал кулаки и резко ударил по стене. Он не мог иметь над собой контроль, а нечисть также травила его разум. — Почему Мина приписали как онежскую шлюху? — Успокойся, — твердым голосом приказал Чонгук, вынимая меч полностью. — Мин Юнги — проводник к богине Мэри. — Это моя омега! Я перегрызу глотку тем, кто посмеет его тронуть, — прорычал диким голодным зверем Хосок. Чимин прикусил нижнюю губу, чувствуя, как беспощадный холод сковывал всё его тело. — Ты ничего не знаешь о нашей земле, родившись на Онеге, поэтому тебе стоит сейчас закрыть свой рот. Чонгук толкнул его к стене, прижав одной ладонью за шею, а меч вонзил в другое плечо. Хосок закричал так пронзительно, что все остальные прикрыли уши от невозможного крика. Чимин прикрыл глаза, морщась от сильного звука, резавшего по ушам, а после удивленно вскинул брови, когда увидел исходящий пар — меч разъел одежду на Хосоке и прожигал кожу. Альфа стал вырываться, царапая длинными когтями обои и желая вонзить их в Чонгука, но тот крепко прижимал его к стене, прокручивая кончик меча. Не было объяснений тому, что видел Пак. Меч был образом креста, словно освещенный. И Чимин вдруг вспомнил, что видел его на иллюстрациях исторических книг о подвигах онежских воинов. По легенде меч был выкован и освещен в их столичной церкви — Суоярви, но как он попал в руки Чонгуку и почему этот меч может служить нечестивой душе — Чимину придется над этим еще подумать. Чонгук прекратил мучительные пытки и вынул меч из тела Хосока, дав ему свалиться на колени. — Мы еще не закончили с тобой, — он кивнул солдатам, чтобы те сковали этого альфу и увели с глаз долой. — Чонгук, — Чимин не обратил на то, как сильно схватил за руку альфу, разворачивая его к себе, и как с губ впервые слетело имя. Хотелось вывалить на него кучу вопросов, но вдруг опомнился, что теперь он — никто, чтобы требовать, и тут же отпустил руку, сам пугаясь того, что сделал. — Жертвоприношение через пару недель, и вас ждет последнее испытание, в котором вас выпустят на бой против омег из Авроры. Советую морально и физически подготовиться, — Чонгук без лишних угроз посмотрел ему в глаза, когда омега позвал его по имени, отчего гнев улетучился, а потом кивнул Крису, не давая больше сказать что-либо омеге. — Уведи его, Крис. Снайпер выполнил его приказ, и Чимин послушно ушел за солдатом, получив что и хотел. Кроме таблеток. Чонгук глубоко вздохнул и кинул испачканный в темно-синей крови меч; сел за стол, вынул коробку с углем и открыл альбом. Он пролистнул старые рисунки, на секунду удержав свое внимание на письме его бабушки, а потом замер на последнем рисунке. Лист был неаккуратно покрыт воском от свечи, а рисунок был процарапан чем-то острым. Чонгук нахмурил густые брови, касаясь пальцами рисунка. Он не сразу понял, что этот омега осмелился и нарисовал его. Меч, рога на голове и дьявольский хвост — указывали на него, а позади стояли не прорисованные солдаты. — Surprindeți în fiecare zi, rezident din Onezhi. (Удивляешь с каждым днем, онежец).
