Red line
5 октября 2025 г., 21:14
«Красная линия»
Пересечешь ее и тебе не гарантирована безопасность.
(Разговор ведется на мэривейтинском языке)
Дерево хурмы было охвачено неукротимым пламенем огня. Лепестки хаотично разлетались и оседали уже пеплом на поверхности большого озера. Черноволосый юноша стоял на берегу, вдыхая полной грудью разрушение, а в глазах отражалась растерянность. Нежный лепесток, успевший спастись, плавно опустился на его макушку, как касание руки заботливой матери. — Я не смог ничего сделать. Я слишком слаб, — он мысленно говорил это, обращая слезящиеся глаза к озеру. Вода бушевала и не принимала его раскаяние. Раздался треск падающего дерева, а огонь был поглощен проклятьем. Дым застелил все вокруг и окутал мальчишку. Из густой пелены были протянуты призрачные руки, сомкнувшиеся на его шее. — Гуки… — знакомые пухлые губы женщины врезались теплыми воспоминаниями, а ее пальцы, вечно скользящие по клавишам фортепьяно, теперь сжимали его шею. — Мама, — мальчишка хотел ее обнять, но пальцы проходили через черное облако. Ее силуэт растворился со звоном в ушах: — Спаси своего брата… Внезапный хлопок яркого света, и Чонгук подорвался с кровати, учащённо задышав. Утренние лучи солнца ласкали его покрытое испариной лицо. Кровать под ним прогнулась, и альфа встретился с грустным лицом брата. Он долго смотрел на потухшую керосиновую лампу, и Чонгук обеспокоенно взял его ладонь в свою, ощутив, какая она была холодной. — Мне приснился сон… Меня избрали, — он посмотрел на него, не скрывая своих подавленных чувств, и сердце Чонгука сжалось. — Это всего лишь сон, Тэ, — альфа приподнялся с кровати, ощутив, как простыни прилипли к вспотевшей спине. Он обхватил хрупкие плечи и крепко обнял, положив подбородок на его макушку. Черные обсидианы сверкнули в горечи, которую он так старался подавить, как и собственную дрожь. — Не обманывай меня, Гук-и. Мне уже пятнадцать лет — тот самый переломный возраст, когда мы молимся Мэри, чтобы она пощадила нас. Ты сам знаешь, что эта ночь была особенная — предзнаменованная. — Я не отдам тебя им, — Чонгук оторвался от него, чтобы обхватить его холодные щеки, трепетно поглаживая большими пальцами. — Ты единственное, что у меня осталось. Я, как альфа, несу за тебя ответственность после смерти родителей. Тэхен неуверенно кивнул и решил поверить ему, как и всегда. Ведь он — его старший брат, который всегда держал свое слово и всегда защищал его. Тэхен улыбнулся, и как-то даже стало легче на душе Чонгука. Утренние лучи скрылись за облаками, погружая их дом в серую темноту. — Будешь блинчики? — спросил омега, греясь в тепле. Удивительно! У Чонгука всегда была горячая кожа в отличие от него — мертвой и леденящей, как тысячелетняя зима. Чонгук кивнул, отпуская омегу к печи, а сам подошёл к тазу, чтобы умыться. Закинув на плечо жесткое после стирки полотенце, он замер, когда Тэхен у него спросил между делом. — А тебе что приснилось? Перед глазами всплыло горящее дерево, которое он никогда не видел на озере Мэри или Вейта. Он почувствовал такую пронзающую боль в лёгких, вспомнив слова призрака — матери. Губы задрожали, а Тэхен, наливая жидкое тесто на разгоряченную сковороду, тихо ждал его ответа. — Омега, — сказал он, застыв взглядом в собственное отражение в воде. Тэхен издал радостные возгласы, улыбаясь до румяных от жара печи щек. — Давно пора, Чонгук-и! Я уже хочу понянчить своих племянников. Чон глубоко вздохнул и обдал свое лицо холодной водой. — Мне хватает тебя. Пока не выдам замуж — сам не женюсь, — напомнил ему он. Грусть как рукой сняло с красивого лица Тэхена. Фартук, который когда-то одевала их мама, хорошо смотрелся и на нем, а широкая улыбка затрагивала последнюю надежду, что его сон был ошибкой. Таким Тэхена Чонгук запомнил и вспоминал каждый раз, когда было плохо. В тот день для всех мэривейтинцев был важный. Раз в пять лет среди пятнадцатилетних жителей Мэривейта выбирался избранный — Лумина — тот, кто прольет свою кровь, чтобы задобрить мстительную душу богини. Мальчишек и девчонок собирали с двух концов Мэривейта, как и все жители съезжались на южные земли Мэри. Это событие они провожали как главный праздник: улицы деревень были украшены цветами, фруктами и факелами. Около озера Мэри толпились жрецы, сидя в молящей позе. В воздухе пахло благовониями, смешавшимися с озёрным запахом. Полная луна освещала серебристым светом лживую радость жителей. Им нельзя было хранить в сердце отчаяние, но только один из них не скрывал ее, позволив охватить собственное сердце. Чонгук бесцветным взглядом через прорези маски осматривал прибывших гостей, ловя на себе восхищённые взгляды омег. Они стояли группами и перешептывались. Каждая омега носила льняное платье с вышивкой, голубой или красный пояс — зависело от девственности омеги, в волосах были заплетены полевые цветы, а губы накрашены соком ягод. На лицах маски, сплетенные из бересты и скрывающие только половину лица. С рождения они привыкали к своим маскам, и как только наступало темное время суток — их маска носилась, не снимая — особенно зимой. Исключение был лишь сон. Но только Лумина, избавленный на пять лет от проклятья, может не беспокоиться о том, что нужно оберегать свою душу за масками и соломенными накидками. Тэхен где-то бегал среди друзей, принимая с рук их родителей пожелания и еду. Так старшие выражали пятнадцатилетним омегам свое уважение. У Тэхена был голубой пояс и большая вероятность, что их нынешний Лумина выберет девственника. Чонгук сжал волю в кулак от этой мысли, не дающей покоя с утра, и отправился к берегу. Он хотел любой ценой уберечь брата от его судьбы. Лумина сидел в лодке один. Вокруг него — на скамейках, на коленях и на дне лодки были разбросаны цветы и драгоценные человеческие вещи. Он сидел спиной к жителям и смотрел на отражение луны в озере Мэри, вплетая в венок первые попавшие под руку цветы. — Марсель, — Чонгук отвлек его, но тот не отреагировал на громкий и серьёзный тон голоса. Альфа намеренно залез к нему в лодку, садясь напротив и привлекая косые взгляды жрецов. — Что нужно юному воину от меня? — тихим голосом спросил Лумина, переводя свои зеленые глаза на него. Молодое лицо было исписано татуировками — проклятая печать богини Мэри на пять лет, а на тонкой шее и изящных пальцах сверкали драгоценные камни. — Ты знаешь о моем положении. Знаешь, что у меня младший брат, которому пятнадцать, и знаешь, что он у меня один. Я хочу, чтобы ты даже не смотрел в его сторону. — Не я выбираю, а Мэри, которая приходит к нам во снах и предзнаменует то, что должно случиться завтра. Чонгук замолчал, нервно сжав пальцы в замок. — У вас почитаемая семья. Ваш отец был отличным воином, погибнув за Ливаде де Аур. Ваша мать, непринятая никем, была жертвенной омегой и умерла за любовь. У вас осталась только эта онежская старая ведьма. А ты, Чонгук, прозванный дьяволом, подаешь большие надежды как воин — самый сильный и кровожадный, сломленный и лишенный любви. А твой Тэхен — духовно наполненный, чистый и добрый — его дух непоколебим. Его не сломить тем, что он станет избранным. Таким должен быть Лумина, Чонгук. Сильный духом, но его спутником будет не надежда, а — отчаяние. — Не смей… Прошу, — Чонгук заглянул прямо в глаза Марселю. — Не произноси его имя. А то я сломаю систему. Даже если Тэхен — Лумина — я найду способ спасти его. Так что не стоит делать напрасного выбора. Чонгук встал, покачнув лодку, и покинул Марселя, понаеевшись, что тот выберет другого. Ему было все равно на других омег, среди голубых поясов он надеялся спасти один. Тэхен нашёл его сразу, после того как он поднялся на берег. Омега растягивал красивые губы в улыбке и кружился перед альфой. — Смотри, что мне подарила семья Мин, — Тэхен показал на золотые серьги с аметистом на конце, а после посмотрел на недалеко стоящую женщину, одетую в черное облегающее платье, а на ее плечах висела шкура убитого писца. Рядом с ней стояли ее сын и дочь — оба омеги — еще четырнадцатилетние и мило махали Тэхену, а где-то гулял старший брат-альфа, и, ни для кого не секрет, что тот бегал за каждой юбкой. Чонгук с тяжестью в груди благодарно кивнул женщине в маске, приняв ее щедрое расположение к брату. Тэхен был в радостном духе и не был похож на утреннего, что немного успокаивало его альфу. Утробный звук из рога огласил о начавшемся ритуале. Тэхен взял за руку остолбеневшего брата и повел его к скоплению народа. Родители своих чад и те, кто уже вышли замуж, сели полукругом около озера. А избранные пятнадцатилетние омеги с голубыми поясами вышли вперед. Жрецы стояли по обе стороны лодки, в которой сидел Марсель. Глава деревни и хранитель озера Мэри со своей женой поприветствовали гостей из других краев Мэривейта и поблагодарили за неравнодушие к их главным обязанностям. После вступительной речи наступила тишина, сопровождаемая горящим огнем в факелах и стрекотанием сверчков. Марсель вышел к омегам с безжизненным выражением лица. Он, смирившись со своим предназначением, натянул слабую улыбку на уста, держа в одной руке череп козла, а в ней плескалась его собственная кровь. Жрецы с расстановкой застучали в большие барабаны, пропуская басовую волну, и зачитывали молитвы. Старейшина поднес к губам варган, начиная ударять пальцами по нему. Своей игрой он призывал людей принять все свои грехи и искупить их, отдав в жертву свою кровь. Омеги выстроились перед избранным в шеренгу, склонив головы, приспустив маски и подставив лбы. Чей лоб сегодня будет окрашен кровью Марселя, тот и понесет его пятилетнее бремя. Свои последние пять лет этот омега будет служить лишь Мэри и Вейту и помогать людям просвещать их перед ними. Чонгук, не отнимая глаз, смотрел только на каждый шаг Марселя. Он проходил вдоль шеренги, пропуская омегу за омегой. Были слышны облегчённые вздохи родителей, но, даже если и выбор пал был на его сына или дочь, они бы не смели быть против и приняли эту честь с гордостью. Чонгук не был готов принимать это с гордостью в сердце; он знал, какая волна ярости его обуздает. Тэхен стоял предпоследним, и каждый шаг Марселя разбивал его надежду. Лумина остановился прямо напротив Тэхена, одарив его сверкающими зелеными глазами при свете огня. Тэхен смотрел только под ноги, но, когда перед ним встал Марсель, осмелился поднять взгляд — совсем наивный и наполненный заветными мечтами. У Марселя не было такого взгляда — пять лет тому назад он ни о чем не мечтал, кроме желанного внимания Чонгука. Альфа его игнорировал и всё своё время отдавал только Тэхену. Марсель едва усмехнулся - нагло и мимолетно в перепуганное лицо Тэхена, поднося чашу. Большой палец обмакнул в свою кровь и с наслаждением провел по лбу младшего Чона, втянув воздух через ноздри. Марсель наклонился к нему, обняв за шею, и коснулся губами ушной раковины, чтобы прошептать. Другие думали о наставлениях и о высшем, что успел познать Марсель, общаясь с Мэри. — Был бы не ты, если бы не Чонгук, — и резко отпрянул, разворачиваясь и широкими быстрыми шагами направляясь к озеру. Его время пришло. И теперь хотелось с разбитым сердцем отдаться своей богине — единственной, кто примет его боль и успокоит. — Марсель! — прокричал Чонгук, вырываясь вперед, но его быстро удержали взрослые альфы за локти. Омеги из шеренги пали на колени и поклонились, прижавшись лбом к земле. Как и остальные жители. Барабаны умолкли, а вместе с ними и спешные молитвы. Чонгук — единственный, кто нарушал покой, пока его не уложили на землю и не заломали руки. Он остался без сил; отчаяние поглотило в одну секунду, лишая всего. Тэхен продолжал стоять на ногах. Он обязан был не проронить ни единой слезы, чтобы показать Чонгуку, что он не слаб. Ещё есть целых пять лет быть вместе. Он должен с честью принять свое место, ведь его выбрала сама Мэри. Она благосклонна к его семье, а значит, у Чонгука будут лучшие учителя в любой сфере, в которой он собирается быть. Они наконец-то заживут, как нормальные люди из столицы. Марсель ушел в объятья озера, погружаясь до головы, а после сверкнул лезвием ритуального ножа, перерезая себе горло. Тэхен снял маску, когда вода окрасилась в красный, а лунный свет побагровел на пару минут. Вода забурлила, заволновалась, нагоняя густой туман на себя из леса. — Тэхен, — дрожащие губы шептали имя омеги. Чонгук хватался за траву и тянул руку к силуэту брата. — Богиня приняла нашу кровь, возрадуйтесь! — прокричал раскатистым голосом глава деревни, и взволнованный народ начал как один восхвалять великую богиню Мэри и её возлюбленного Вейта. Чонгуку не дали подойти к Тэхену. Теперь он принадлежал богине и никому больше. Старейшины увели его в храм для обмывки и нанесения ритуальных татуировок. — Чонгук, ты должен радоваться. Теперь любые дороги тебе открыты. Наши семьи одарят тебя и онежскую ведьму золотом, — с некой завистью сказал один из альф, придерживая за руки больше не сопротивляющегося Чонгука. Он ничего больше не слышал, кроме лихорадочно бьющегося сердца в груди. В эту ночь он поклялся, что вернет своего брата любой ценой. Лишь бы набраться силы, лишь бы утонуть в ненависти ко всем, сжечь жалость к людям и похоронить свое сердце.* * *
Тонкие пальцы перебирали густые волнистые на концах черные волосы. Губы, окрашенные бурой краской, напевали одну из колыбельных, когда-то спетых мамой перед сном. Свечи отбрасывали две тени на стене, одна из которых склонилась над головой спящего на его коленях. За печкой поет сверчок. Угомонись, не плачь, сынок, Вон за окном морозная, Светлая ночка звездная. Что ж коли, нету хлебушка, Глянь-ка на чисто небушко, Видишь, сияют звездочки, Месяц плывет на лодочке. Ты спи, а я спою тебе, Как хорошо там на небе, Как нас с тобою серый кот В санках на месяц увезет. Будут орехи, сладости, Будут забавы, радости, Будут сапожки новые И пряники медовые. Ну, отдохни хоть капельку, Дам золотую сабельку, Только усни скорей, сынок, Неугомонный мой сверчок. Чонгук приоткрыл глаза, встречаясь с глазами Тэхена. — Ты должен спать, а не просыпаться, — слабо улыбнулся омега, не переставая перебирать чужие пряди. Альфа вспомнил, как только голова коснулась подушки он быстро уснул, а после оказался в объятьях ласкового голоса брата. — У тебя голос мамы, когда поешь, — Чонгуку казалось, что они снова в своем небольшом домике и спали на одной кровати при свете одной догорающей свечи. Тогда были холодные голодные ночи, но песни мамы были наполнены светлой надеждой, что все беды казались бессмысленными. В маленькой комнатке, где у печи курил отец, натачивая кинжалы, мама нежно убаюкивала своих ангелочков, напоив перед сном теплым молоком, которое давала их единственная корова, и накормила черствым черным хлебом. Сама она старалась не есть, откладывая свою порцию им. Природа Мэривейта не была так щедра в еде. А у неё рос альфа, которому нужно было много питаться, что даже четырехлетний Тэхен понимал и всегда делился своей порцией с братом. — Сколько сейчас времени? — спросил альфа, не торопясь прерывать ласки брата. Впервые Тэхен решился провести с ним время. — Почти утро. Вы тренировались до поздней ночи? — поинтересовался он, разглаживая бледные вены на его лице. — Вижу, этот омега подает большие надежды, хоть и отвернулись от него его же земляки. — У меня появляется свободное время только к позднему вечеру из-за приезда главнокомандующего и подготовки к последнему испытанию. Вчера поставил против онежца проводника, и он действительно удивил меня, сумев один раз повалить проводника на лопатки. — Он тебе нравится? — внезапно спросил Тэхен. Отчего Чонгук замолчал и встал с колен омеги, сидя к нему спиной. — Теперь я понимаю Марселя. Тэхен поднялся с дивана, решив покинуть кабинет брата, но его последние слова взволновали Чонгука. Тот вопросительно выгнул бровь. — Что ты имеешь в виду? — Это уже неважно — Марсель мертв, исполнив свое предназначение, теперь и моя очередь подходит, — Тэхен замер, положив ручку на двери. И опять он не чувствовал слез на своих давно сухих щеках. — Я хочу, чтобы ты был счастлив, брат. И если этот омега тебе стал дорог, то ты можешь спасти его. — Не говори глупостей. Ты будешь свободен и проживешь счастливую жизнь омеги, — Чонгука злило то, что Тэхен стал совсем другим. Больше не было того лучезарного мальчишки, неравнодушного к побрякушкам и любящего всеобщее внимание среди сверстников. Тэхен промолчал, сжав губы в узкую линию. Он не хотел распалять огонь в груди брата; не хотел говорить, что всё зависит от их богини. Чонгук нервно сжал переносицу двумя пальцами, стараясь сохранить хладнокровие: было горько оттого, что больше ты не можешь вернуться хотя бы на один день в детство, чтобы ощутить потерянную любовь матери и отца. Сейчас они кардинально изменились, что даже стали чужие друг другу.* * *
Его кровать теперь находилась в углу от остальных. Омеги не разговаривали с ним; не желали ни обедать, ни поддерживать. Чимин больше не пытался завести разговор и оправдать себя — всё же гордость не позволяла. Он был уверен в своих чистых помыслах и никогда не был способен на предательство, что сам готов найти предателя среди них. Но как понять? Может, его и нет среди их… Чимин тогда не поверил Чонгуку; подумал, что их пытаются раззадорить и вновь вести в отчаяние. Но сейчас дьявол помогал ему спастись. Днями Чимин спал, а ночами уходил в тот зал, привыкший к косым и насмехающимся взглядам своих земляков. Один раз Джун отважился пошутить о том, что он делит постель с этим дьяволом. Пак кое-как сдержался, и лишь старая дружба не позволила ударить Кима. Ближе к вечеру Крис зашел в камеру, но в этот раз сказал идти только ему, без Юнги. — Дьявол ждет тебя на берегу озера, — ответил ему снайпер, когда они спустились на первый этаж. Он давно не выходил на улицу, что уже и забыл, каково ощущать касание ветра и видеть своими глазами краски золотой осени. На улице была приятная теплая погода, а вечернее солнце озаряло небо, приближаясь к горизонту. Чимин с Крисом вышли за территорию замка и сели на лошадь. Пак не понимал, зачем уезжать куда-то и проводить тренировку вне замка, особенно ночью, когда будет плохо видно. Чонгук действительно ждал его на берегу и гулял с черной собакой, радостно велящей коротким хвостиком и требовавшей вкусняшку у энорийца, который тоже составил им компанию. Чимин шел позади напевавшего ненавязчивую мелодию Криса и недоверчиво поглядывал на альф. — L-am adus, așa cum mi-am cerut, comandante, (Я привел его, как и просили, командир,) — снайпер дернул за цепь, подталкивая омегу пройти вперед. Сокджин смотрел на него с некой игрой усмешкой, пока Чонгук отдал ему поводок. — Отведи её на своё место и скажи, чтобы не кормили перед сном. Сокджин потрепал огромного пса за ухом, и Чимин нервно сглотнул, ощутив колючие мурашки на коже от одного взгляда на это животное. Они остались одни; с Чимина сняли цепи, и Чонгук кивнул в сторону качающейся лодки. — Не думал, что мэривейтинский дьявол ещё и романтик, — не смог не пошутить омега. Чонгук не оценил его шутку, взял за локоть и бесцеремонно повёл к лодке. — Не боишься, что отомщу тебе и скину тебя с этой лодки? Чимин сел в неё, и лодка покачнулась под их весом. Чонгук взял весла и оттолкнулся от берега, садясь напротив него и начиная работать веслами. — Ты слишком самоуверен, онежец. Если не хочешь первым оказаться за бортом лодки, то советую помолчать, пока мы не доплывем до середины, — дал совет Чонгук. Омега не видел его лицо за маской, но по недовольному голосу представил, как нахмурились густые брови; как взгляд стал темным и острым, а сжатая челюсть говорила о его плохом настроении. Солнечные лучи озарили лицо Чимина. Они были слабыми вечерними и не мешали глазам. Чимин послушно молчал, оглядываясь по сторонам. Вокруг их густой лес — тот самый, в котором им приходилось выживать. Это место запомнилось неприятными, холодящими нутро, воспоминаниями. От всего, что с ними произошло за этот месяц, Чимин с грустью опустил глаза. Его одолевала тоска по дому и родителям. — Почему твоё лицо омрачено печалью? Я думал, такие омеги, как ты, любят красоту вокруг себя, — они остановились на середине озера; весла повисли в воде, и лодка медленно поворачивалась на спокойной глади. — Эта красота — ужасна. Чонгук сжал губы и посмотрел в сторону горизонта. В голове, как заевшая пластинка, звучали брошенные слова Тэхена этим утром. — Ты знаешь, что это за озеро? — он перевел тему, пытаясь отвлечь их обоих от безжалостных, выпотрошивших всю душу мыслей. Чимин покачал головой. — Это озеро названо в честь солнечного Вейта. Здесь солнце долго не садится, поэтому ночи белые, — Чонгук заметил промелькнувшую заинтересованность в лице этого омеги. — Он умер здесь? — внезапно спросил он. — Да. Раньше здесь был кратер, и в нём жили люди. — Пока их не затопило горе Вейта… А Мэри, его возлюбленная, прокляла ваш народ. У вас в крови эта бесчеловечность, — Чимину до жути хотелось вывести этого альфа на злость. И то, что они сейчас вдвоём в лодке на фоне заката, как какая-то влюблённая парочка, выводило его из себя. Всё казалось таким неправильным. — Отрицать не стану. Теперь ты знаешь нас лучше, знаешь, почему нам нужна чужая кровь и понимаешь мою мотивацию спасти этот народ и не только его. — И к чему ты ведёшь? — нахмурился омега. — Зачем мы здесь и что ты хочешь от меня, дьявол? — Чтобы ты даже не смел задумываться, что я променяю его на тебя. — Что? — слетело с пухлых губ, а серые глаза в непонимании заскользили по страшной маске. — Это ты допускаешь такие мысли. Мне не нужно твоё сострадание, которого нет. И кого ты хочешь спасти — мне глубоко наплевать! Чонгук смотрел на онежца, не мигая. Лицо омеги исказилось в привычном недовольстве, пока он говорил то, что думал. Внезапно подул ветер, покачнув лодку, и полил слабый дождь в солнечных лучах. Все чувства скрутили узлом в животе Чимина. Дождь усиливался с напором, хлеща по разгорячённой коже, а светлые волосы намокли и прилипли к коже. Чимин обещал себе больше не бояться и действовать. Поэтому подорвался с места и сорвал маску с его лица. Чтобы посмотреть в его настоящий облик. Несмотря на то, что было светло, перед ним сидел уже не человек, а нечисть как из его сказок. Белёсые глаза исподлобья смотрели с опасностью и таили желание напасть. Длинные клыки виднелись из-под бледных губ, а темные вены расползлись по бледной коже, отпугивая уродством. Уши заострились, а конечности стали больше. Всё, что Чимин представлял в сказках, явилось перед ним наяву. Омега слышимо вздохнул, обронив маску на дно лодки. Впервые он видел альфу полностью перевоплощённого в нечисть. И даже не признавался в себе, что хотел его видеть таким. Ветер стал холоднее, срывая листву и кидая её на гладь солнечной воды. Чонгук сидел неподвижно, а сплошная завеса дождя прятала их от посторонних глаз. — Почему не кричишь от страха? — он помнил его реакцию на Хосока и ждал такую же. — Я не боюсь тебя. — Но я могу потерять себя, — Чонгук растянул холодные и безжизненные на вид уста в кривой полуулыбке. — Ты наедине с чудовищем, которое не подумает и заберёт твою жизнь. Даже голос исказился и был словно в его голове. — Ты не позволишь ему этого сделать, — упрямился Чимин. И Чонгук усмехнулся — опять этот омега говорит так безрассудно. Он насквозь промок под дождём; одежда плотно прилипла к груди, а капли, не переставая, скатывались по красивому и бесстрашному лицу. Чонгук опять поймал себя на мысли, что засмотрелся, сгущая своё присутствие, которым пропах этот омега. — Кто он, ради которого ты готов на всё? — вдруг спросил Чимин, не поежившись от скользящих по его лицу и телу белёсых глаз, вокруг которых проявилась кроваво-красная сетка капилляров. — Это Зоря? В твоём альбоме было упоминание о нём. — Да. Чимин сел на место, плотно сжав губы. Он хотел увидеть перед собой тех людей, ради которых он тоже, как и этот альфа, готов на всё. Тех, кто побуждал его не терять надежды и быть собой. Но… Чаша весов Чонгука перевесила другую чашу, а его была такой пустой… Что есть ли смысл жить дальше? Может, он родился для того, чтобы послужить спасению незнакомых ему людей? Чимин замолчал и смотрел куда-то в сторону, отстранившись так быстро и забыв, с кем находиться в лодке. Чонгук вернул маску на лицо, так и не разобравшись в том, что происходит внутри — всё стало запутаннее. Мысли о том, что этот онежец мог быть его омегой, упорно протекали в сознание, но мимолетно. Каждый его смелый взгляд будоражил нутро его альфы: разве его пленник имеет право так смотреть на самого дьявола этих земель? Но эта наглость почему-то для него была глотком свежего воздуха. Пак Чимин с каждым днём становился его желанием, от которого он так желал быстрее избавиться, пока не поздно. Но для себя Чонгук решил, что давно не спал с омегой, оправдывая своё отторгнутое желание прямо здесь и сейчас повалить омегу на дно лодки, нарушить все правила и услышать его дрожащий голос, а в глазах увидеть страх и отвращение.
