Mаryveit's devil. Eclipse

                                                       «Тяжелый венец»       Столица Мэривейта светилась единственной звездой среди маленьких деревень. Осенью небо было серое, как и все вокруг: темные непроходимые леса, туманные реки и озера, каменные полуразрушенные здания в вересковом поле. На юге не было намека на солнце, и даже лето было холодным и отчужденным, как и жившие люди, смирившиеся со жизнью в масках. Они не видели надежды жить на северных землях, где были просветы солнца после того, как сгорела провинция Ливаде де Аур из-за онежцев. Сколько смертей было, сколько пепла покрыло те земли. Лучше жить под крылом богини Мэри — подальше от недоброжелателей.       Чимина забрали рано утром от остальных омег, отходивших после боя. Он больше не сопротивлялся и позволил солдатам посадить его в кузов машины и увезти куда им захочется. Пак смог видеть этих жителей, отличающиеся от столичных. Их лица были угнетенные и даже злые; у некоторых безразличные и страдающие, и ни одного с улыбкой. Пахло все это время рыбой и тушенной едой и был слышен плач детей, а крыши ветхих строений, покрытых черной плесенью, склонились под бременем времени. Каждая улица казалась заброшенной, забытой самой судьбой — тротуары, вымощенные галькой, усыпаны опавшими листьями.       Когда омегу отмывали в бани, то к нему зашла пожилая женщина со стопкой полотенец и чистой ритуальной одеждой. Она долго рассматривала его своими голубыми глазами, пока он не отвечал взаимностью; всем своим видом показывал, как не желал вести беседы. Женщина говорила на его языке и рассказала, что этой ночью снился вещий сон Лумине. Всем избранным сниться сон, в котором Мэри шепчет имя следующего Лумины. И приснился Тэхену именно он. Это значило, что его избрали самым главным. Чимину было все равно.       Ближе к вечеру, когда температура стала еще ниже, при зажжённых свечах Чимин, не отрываясь, смотрел на свое отражение в зеркале; на свои обречённые на слезы глаза. Вокруг него крутились двое омег в масках; один подкрашивал его глаза и губы, а другой укладывал волосы и надевал украшение в виде короны из лучей. На нем была одежда из шелка цвета кровавого. Живот опоясывали цепочки из камней, а на боку повязали голубую ленту.       Он настораживал остальных спокойствием, слыша их перешептывания за своей спиной с завистью в глазах. Здесь редко встретишь омег со светлыми волосами и глазами, поэтому он для них казался как эльф или фея.       Вдруг хлопнула тяжелая дверь и, отодвинув шкуры животных, вошел он.       — Lasă-ne. (Оставьте нас.)       Чимин не шелохнулся и продолжал смотреть в зеркало, замечая в полумраке его серьезно настроенное лицо.       Чонгуку не понравилось, что он был спиной к нему и резко развернул тяжелое кресло, скрипнув и царапнув им по полу, так чтобы онежец оказался лицом к лицу с ним.       — О чем ты тогда успел сговориться с Тэхеном? — напал он волнующим вопросом на него.       Чимин гордо удержал темнеющий взгляд на себе, пытаясь найти в искажённой недовольством мимике хоть каплю восхищения.       — Я тебе нравлюсь?       Желваки напряглись, и альфа сжал плотно кулаки, чувствуя легкий свежий запах первоцветов. Чимин выглядел непривычно и не походил на себя в этом образе. Чонгук не мог не пробежаться взглядом по худому телу с округлыми бедрами, которые скрывали длинные куски темно алой ткани. Его любимого цвета.       Но он не мог позволить себе так долго на него смотреть. Потому что этот омега — враг его континента; он тот, кто встанет на место его брата и прольет собственную кровь, чтобы Мэри насытилась сполна.       — Отвечай на вопрос, онежец, не увиливай, — Чонгук положил обе руки на подлокотники кресла, нагибаясь к нему. Вновь раскалилось между ними ощутимое напряжение; Чимин пождал губы и замахнулся, огрев альфу сильной пощечиной, в которую была вложена обида.       Чонгук не дрогнул, прикрыв на секунду глаза, а после схватил его за шею, заставив подняться на ноги.       — Ești în zadar, îngerule, — он прошипел в дрожащие губы, переводя глаза с них на переполненные таким же гневом глаза.       А потом кинул омегу на пол, сдерживая свою нечестивую сущность.       — Вы обманули нас. Заставили на потеху идти против таких же невиновных омег! Зачем? Лучше бы сказали, как есть. У нас и так не было выбора! — закричал Пак, кусая губы от нахлынувших слез. Перед глазами вырисовывалось лицо того омеги, который покончил с собой.       — Это не просто потеха. А испытание на силу воли. У вас бы не было мотивации победить противника, Мэри нужны только сильные духом омеги, — Чонгук снова не мог отвести глаз. Алый шелк обнажил молочного цвета ноги и бедра; грудь медленно вздымалась от переполняющий эмоций, но лицо онежца, несмотря на всю его красоту, было во власти отвращения.       Чимин больше ничего не сказал, отворачивая голову, чтобы не смотреть на этого демона. Больше он не верил ему.       Из-за шкур на шум вышла та самая пожилая женщина из бани. В этот раз она была одета в синее платье в пол, с жемчужными серьгами в ушах, а седые волосы были убраны в аккуратную прическу и заколоты старой заколкой. Обеспокоенные голубые глаза осмотрели лежавшего на полу омегу, а потом остановились на альфе.       — Nu te-am crescut așa, (Я тебя не так воспитывала,)— укоризненно посмотрела на него женщина, пытаясь помочь подняться Чимину, на что тот противился, отбирая руку. Чонгук слышимо хмыкнул:       — Bunico, acest omega este întotdeauna încăpățânat și nu știe ce este supunerea. (Бабушка, этот омега всегда упрям и не знает что такое повиновение.)       Женщина поменялась в лице: хмурость и строгость сменились на лукавую улыбку и взгляд. И больше не казалось пугающей для омеги. Она встретилась с ним взглядом, скрещивая руки на груди:       — îmi amintește de când eram tânăr. Am fost la fel de încăpățânat cu bunicul tău, (Он напоминает меня в молодости. Я была такой же упрямой с вашим дедушкой,) — и подошла к Чонгуку, который не мог скрывать гнев внутри себя на поведение того, кто и так затрагивает в нем незнакомые чувства; тот, кто должен умереть сегодня. — Intimidarea nu te va duce nicăieri, dragă. Fii mai uman, chiar și cu dușmanii tăi. Sunt aceiași oameni. (Запугиванием ты ничего не добьешься, милый. Будь человечнее, даже к врагам. Они тоже люди.)       Она погладила его по щеке, касаясь морщинистыми пальцами темных вен, словно желая разгладить их. На глазах Чимина произошло необъяснимое: вены стали бледнеть, а потом вовсе исчезли, а светлые глаза приобрели естественный карий цвет. Чонгук смиренно прикрыл их, глубоко вздохнув и выдохнув.       — Du-te, îl voi aduce celorlalți, (Иди, я приведу его к остальным,) — просила она его, и альфа, в последний раз посмотрев осознанным человеческим взглядом на омегу, вышел из дома, хлопнув дверью.       — Что это было? — Чимин встал на ноги, желая знать то, что произошло на его собственных глазах. Женщина обернулась к нему, осмотрев с ног до головы и убедившись, что он готов, вновь улыбнулась.       — Любовь.

* * *

      Солнце уходило за горизонт, оставляя сумерки, а с другой стороны восходила луна, еще ненаполненная божественной силой. Ритуал собирались проводить на улице на берегу озера Мэри. Были накрыты длинные столы с множеством разной еды; горели факелы, освещая предстоящую ночь и приехало с разных мест континента много людей. Чимина привели к остальным омегам. Босые, бледные, смирившиеся — все они были привязаны к деревянному столбу-тотему разных животных, а около них дежурили солдаты.       На их оголённых живота красовалась такая же голубая лента. Чимина развернули спиной к свободному тотему, заламывая руки так, чтобы он обхватил деревянное изваяние, а после закрепили цепью.       По левую сторону от него находился Юнги - он был единственный без голубого пояса, а по правую строну сидели две омеги Авроры с поникшими головами. На крайних столбах Хенджин, находившийся в таком же покоренном состоянии, как и Намджун. Тот перестал с ними разговаривать, ушедший глубоко в себя.       Вокруг них зажгли свечи, расставили странные статуэтки и разложили засушенные дары леса. Звонкий смех других омег резал по их ушам. Они радовались этому дню и что больше не будут бояться быть избранным богиней. Гости в дорогих костюмах не обделали вниманием онежцев; каждый подходил рассмотреть чужеземных омег, комментируя что-то на своем языке. А местные уделяли внимание тем, что подносили к их ногам то еду, то украшения, вырезанные из дерева со странными выжженными на них символами.       — Так и не скажешь, что задумал? И чем собираешься рисковать? —спросил его Юнги, вспомнив вчерашние слова Чимина в повозке о том, что им не стоит бояться, ведь они спасутся сегодня. Хенджин наоборот не верил в их спасение, а две других омеги из Авроры все же послушали и пару слов поняли: не паниковать и они будут спасены.       Намджун издевательски рассмеялся, подняв голову к небу, а в его взгляде читалось отчаянная ярость. Глаза красные и опухшие, а лицо было бледным и истощенным.       — Наш дорогой Чимин-и продолжает верить в своего отца и беспокоиться о тех, о ком было изначально все равно.       — Рот свой закрой, — ответил Юнги.              — Мы все сдохнем, — проигнорировав его, продолжал кусаться Ким. Он всматривался в лицо Пака и надеялся увидеть отчаянное сожаление, но Чимин не поменялся в лице, что стало досадно на душе. Намджун прикусил губу, надеясь на то, что поскорее все это закончилось.       Но на долю его несчастной души и разбитого сердца пришел тот, в чьи бесстыдные глаза он хотел заглянуть.       С ним была женщина с убранными черными волосам на затылке и одетая в красивое платье, а рядом с ними стояли два молодых омеги, на красоту которых засматривались другие альфы. Сокджин выглядел как обычно; с маской уверенности, с холодным безразличным взглядом и с мыслями о своем превосходстве. Он бросил недолгий взгляд на Намджуна, а потом еще на аврорийца рядом с ним, отворачиваясь к своей спутнице. Женщина, без интереса оглядев всех, подошла к Юнги и коснулась его подбородка в перчатках. Повертела голову, рассматривая, как какую-то вещь, выставленную на продажу, отчего напряглись скулы омеги .       — Ești fiul lui Baekhyun? (Ты сын Бэкхёна?) — внезапно спросила она, и Юнги внезапно вздрогнул. Крис, которого представил Чонгук по просьбе женщины, служил переводчиком. Ей хотелось, чтобы ее понимали. Поэтому снайпер быстро перевел ее речь на онежский. На этом языке она общалась и с Джином.       — Вы знакомы с этой омегой, госпожа Мин? — поинтересовался Сокджин, хоть и давно догадался о родственных связях из-за одной фамилии.       — Baekhyun este fratele meu decedat și fostul comandant-șef. Fiecare Maryvate îl cunoaște pentru marea sa ispravă de a ne revendica pământurile, dar a murit curajos, dar acum nu cred în moartea lui, pentru că în fața mea este o copie exactă a lui Baekhyun. (Бэкхен — мой покойный брат и бывший главнокомандующий. Каждый мэривейтинец знает его за великий подвиг вернуть наши земли, и он доблестно погиб, но теперь я не верю в его смерть, ведь перед мной точная копия Бэкхена.)       Юнги гордо промолчал, не опуская глаз. Уголок губ госпожи Мин нервно дернулся. Ее сыновья любопытно осматривали омегу через свои небольшие маски, хмуря брови и кривя губы. Мать мало, что рассказывала о родственниках, живущих в колонии континента Онега.       — Fii mândru că vei conduce sufletele rebele la zeița noastră cu sângele nostru, (Гордись тем, что проведешь нашей кровью непокорные души к нашей богине,) — она повернулась, подзывая неожиданно Тэхена и своего старшего сына.       Тэхен старался не смотреть на Юнги, когда на его талии покоилась чужая рука.       — Fiindcă sunteți păcătoși, eliberează-ne pe noi și pe Lumina, care își poate găsi o viață normală, (Потому что вы грешники освободите нас и Лумину, который сможет обрести нормальную жизнь,) — она улыбнулась им двоим.       — Nobu, l-ai cerut în căsătorie dragului nostru Taehyung? (Нобу, ты сделал предложение нашему дорогому Тэхену?)       Альфа отодвинул подол мантии на омеге, показывая на обнаженном бедре цепочку с аметистовой бабочкой.       — N-a mai rămas decât să-i ceri permisiunea diavolului, (Осталось спросить разрешение у дьявола,) — хитро улыбнулся Нобу. Госпожа Мин кратко кивнула, больше ее волновало унылое выражение лица Лумины, что нисколько не задевало.       — Nu există timp pentru tristețe. Spune-mi, te bucuri că familiile noastre vor deveni una? (Нет времени для печали, дорогой. Ты скажи мне, рад, что наши семьи станут одной?)       Юнги тем временем ощущал злость на них из-за него. Крис продолжил переводить для Сокджина, но омеги все слышали. По лицу Тэхена было видно что, тот не хотел этого. Остальных это не особо волновало.       — Sunt foarte recunoscător, doamnă Min, ați făcut multe pentru familia noastră, (Я очень благодарен, госпожа Мин, вы сделали многое для нашей семьи,) — склонил голову Лумина, ответом услаждая уста женщины в улыбке.       — Очень выгодно иметь власть, госпожа Мин, — не выдержал Чимин, улыбаясь в отместку. Лицо женщины перекосило от неожиданной наглости, когда Крис перевел.       — Curva Onega nu ți-a dat cuvântul, (Тебе слово не давали, онежская шлюха,) — она дала ему пощечину со звонким шлепком, обратив все внимание присутствующих на них.       Чимин, игнорируя жар на щеке, не остановился:       — Так вы обращаетесь с новым избранным? Очень благородно… Не стоит презирать онежскую кровь, ведь скоро она будет течь в ваших внуках.       — Taci din gură, nebunule, (Рот свой закрой, паршивец,) — женщина, не выдержав, впилась ногтями в его шею, ударив затылком о тотем. — Altfel, sângele tău va fi vărsat din timp. (А то твоя кровь прольется раньше времени.)       — Не знал, что ваша богиня любит деньги.       — Doamnă, vă rog, (Госпожа, пожалуйста,) — Тэхен сделал шаг вперед, и в ее глазах что-то промелькнуло, и она тут же отошла.       — Госпожа Мин, не стоит тут так долго стоять, может, пройдем к столу? — Сокджин решил сгладить ситуацию, взяв ее под руку, и обворожительно улыбнулся.       — Ai dreptate, au o energie groaznică, (Ты прав, от них ужасная энергетика,) — нервно поправив свою и так идеальную прическу, она отвернулась, удалившись с Джином в сторону, где люди трапезничали.       Тэхен одарил онежцев быстрым взглядом, прежде чем его жених не потянул за руку.       — Неприятная особа, — подал голос Хенджин, все это время молча наблюдавший. Он с некой гордостью и благодарностью посмотрел на Чимина.       — Эти люди живут как марионетки в руках тех, кто выше их и богаче.

* * *

      — A venit ceasul nostru când ne vom ispăși păcatele înaintea mâniei Marii Marie. La fiecare cinci ani te-am hrănit cu sânge proaspăt inocent, ne-ai acceptat darul și te-ai protejat de dușmani. Și acum a sosit vremea să-i pedepsești pe cei care au păcălit pe păcătoșii tăi. E rândul lor să te plătească cu sângele lor.

Maria, izbăvește-ne de blestem!

— Вот и пришел наш час, когда мы искупим свои грехи перед гневом Великой Мэри. Каждые пять лет мы кормили тебя свежей невинной крови, ты принимала наш дар и защищал от врагов. И теперь пришло время покарать тех, кто покусился на твоих грешников. Их очередь платить своей кровью тебе.

Мэри, избавь нас от проклятья!

      Каждый слушал речь жреца, обращенную к богине. Все сняли свои маски, обнажая свое проклятье, передающие из поколения в поколение. Они ощущали всем естеством этот торжественный, бесценный момент, когда пришло время избавиться от векового проклятья. Это должно войти в историю. Скоро они смогут набраться сил и не будет слабостей, чтобы отбить земли у Онега и заявить о себе.       Жрец замолк, а старые женщины тихо запели на своем языке, поднимая руки к полной луне. За спинами онежских омег запылал большой костер, а мэривейтинские омеги с голубыми поясами поклонились, встречая лбом с землей. Озеро, отражавшее полную луну, стало мистически синим. На берегу ждала украшенная полевыми цветами и березовыми ветками лодка, медленно покачивающиеся из стороны в стороны.       Жар огня лизал спину Чимина, он впервые не ощущал чувства страха. Готов был бороться и бесстрашно смотрел вперед. Верил в другое, что внушало надежду ему. Его не пугала ни музыка, которая гипнотизировала остальных омег, а других жителей деревни заставила танцевать; ни в то, что будет дальше. Это была его жизнь, и он не позволит, чтобы ее кто-то забирал.       Рядом внезапно стал молиться Намджун, содрогаясь в плаче и сжимая невидимый крестик у груди. Хенджин уже принял свою участь и даже не противился, сам встал на колени перед озером, смотря только в землю: ни одна черта лица не дрогнула. Омеги из Авроры потеряли всю свою бывалую воинственность — и с дулом у затылка кусали губы до крови, чтобы вновь не утроить истерику.       — Scoală-te, (Вставай,) — старейшина подошел к ним, кивая рядом стоящим солдатам на проводника.       Юнги послушно встал, бросив последний взгляд на Чимина. Всем своим видом пытался внушить ему, что все будет хорошо. Тэхен, который все это время стоял рядом со жрецом, незаметно кивнул Чимину, чтобы тот раньше времени не делал глупостей.       Юнги подвели к озеру, и жрец обнажил его руку, заставив вытянуть ее перед водой.       — Acceptă cu generozitate, Mare Maria, sângele călăuzei! (Щедро прими, Великая Мэри, кровь проводника!) — прокричал жрец и взмахнул ножом, вонзив в протянутую ладонь. Омега исказил губы от острой боли, но не проронил ни звука, смотря, как ладонь окрашивалась в темно-красную кровь и сквозь пальцы крупными каплями падала в воду, а после наполняла, подставленную старейшиной, чашу.       — Mai mult sânge! Mai mult! Ea nu se satură! (Больше крови! Больше! Она не насытиться!) — запели хором мэривейтинцы.       Чимин не успел и вымолвить слова, когда Юнги со слабой улыбкой на лице обернулся к ним. В дрожь бросило от вида его стеклянных глаз и сжатых губ. Старейшина схватил его за копну волос и поднес нож к горлу.       «Борись… Юнги… Ты же сильный, ведь если бы не ты, а бы не смог стать таким же... Почему ты… Почему…»       Из груди вот-вот мог вырваться немой крик, но Тэхен вовремя перехватил нож, обращаясь ко всем:       — Mary are destul de sânge de dirijor. Dacă ea se satură din sângele lui, nu va putea gusta pe deplin darul nostru generos. (Мэри достаточно крови проводника. Если она насыться его кровью, то не сможет сполна вкусить наш щедрый дар.)       Юнги упал на колени с бешено колотившимся сердцем, которое могло вырваться из груди, и поднял глаза на безэмоционального Тэхена.       Госпожа Мин скривила губы, но прерывать важный этап ритуала не смела, все равно сын ее брата помрет.       Юнги вновь связали и посадили в сторону, ведь Лумине лучше знать, что понравится их богине. Жрец окунул два пальца в чашу с кровью проводника, пометив линиями лоб Тэхена.       Солдаты подняли остальных омег, кроме Чимина. Пак растерянно оглянулся. Онежцев подвели к висельницам, построенных над озером. Четыре петли качались в разные стороны под напором ветра, пока не оказались на запястьях омег. К ним подошли жрецы с копьями, ожидая подходящего момента.       Чимина толкнули к одинокой, качающей по неспокойной воде, старой лодке. Тэхен сидел напротив — неживой, холодный и отталкивающий. Всем своим видом показывал, кем он являлся, и жители это чувствовали, склонив голову перед избранным, коснувшимся руки самой Мэри.       Луна росла полным диском, тяжело склонившимся над горизонтом. Наполнялась силой и кровью умерших на озере, освещая обреченные лица жителей алым и играла с тенями костлявых деревьев.       Чимин ощутил колючий холод, когда тонкая едва уловимая туманная пелена коснулась его обнаженной кожи. Возведя глаза к верхушкам еловых деревьев, он не сдержал вздоха, когда увидел блеклые, замершие над ними, человеческие силуэты без лиц.       — Это души Лумин, — морозный голос Тэхена коснулся его, заставив вернуть внимание на его безжизненное лицо. Сидя спиной к берегу, он знал, что смог увидеть онежец.       Чимину вдруг хотелось принести извинения; он не знал, что это за чувство цепкой хваткой коснулось его души. И сожалел, что так получилось. Пока он был под покровительством своего бога, другие люди были под защитой богини, которая прокляла их.       Но больше ему было не по себе смотреть на такое лицо Тэхена. Он обнажил перед ним свою несчастную и чуткую омежью душу, и, если бы другие обстоятельства, они, несомненно, подружились бы.       — Ты помнишь о нашем уговоре? — спросил он, когда они оказались на середине озера, пока остальные наблюдали с затаившимся ожиданием.       Чимин так и не разгадал, что задумал этот омега. Что за мотив ему помогать?        Тэхен видел сомнение на его лице, вставая в полный рост и доставая ритуальный кинжал.       — Я устал, — красивые губы дрогнули, и Чимину хотелось вскочить с места и просить не делать этого, но он замертво сидел на одном месте, зная, что на кону жизни его земляков, которым дал обещание спасти их. Даже если ценной будет его жизнь. — Прошу только об одном. Позаботься о Чонгуке.       Лезвие кинжала, поднесённое к самой груди, сверкнуло в красных проблесках.       Чимину словно засыпали песка в рот и заклеили губы; тело покорила необъятная энергия великого страха. Но вдруг небо содрогнулось от знакомого гула, и большая угрожающая тень упала на деревню, и люди завопили в панике.       По небу плыли, рассекая призрачную пелену, колонна дирижаблей. Герб его страны развивался спасительным глотком воздуха. Пушки атаковали и так едва живые дома, поливая огнем деревню и захватывая плотным дымом, а солдаты спускались на парашютах, чтобы зачистить нечисть, перешедшую им дорогу. Больше не было той затаившейся тишины; жители убегали, падая на ровном месте от сковывающего страха за свою жизнь. Четыре омежьи фигуры, повешенные над озером за руки, вдруг ожили, с надеждой смотря на онежский герб.       Все это произошло за долю минуты, но Чимин не стал искать глазами отца, а перевел свое внимание на слабую улыбку Тэхена и на две скатившиеся слезы по щекам. Ему хватило секунды, чтобы успеть откинуть кинжал в сторону. Тот упал на дно, резко покачнувшейся лодки, но Лумина был сильнее. Он тоже оберегал свое, даже ценной жизни. Чимин видел в нем знакомую жертвенность, которая буйным потоком по венам текла и в его венах.       Теперь в глазах Тэхена не было той убийственной пустоты — в них читалось решимость и его сила. Оттолкнув Чимина от себя, он отпустил все, о чем мечтал, отдаваясь воде, в руки Мэри. Он обещан только ей, ради покоя остальных.       Чимин услышал плеск воды, ударившись головой о край скамьи — небо покорили хаос и людские крики. Ему было уже неважно, что происходило на берегу. Он не хотел позволить Мэри забрать эту добрую душу. Страх ушел, лишивших всех чувств, и оставил хладнокровие, с которым омега прыгнул в воду.       Тело Тэхена как тяжелый камень тянуло на глубокое непроглядное дно. Поверхность воды отражала яркое свечение атакующего огня и пропускала через себя вибрация от силы взрывов. Чимин сумел ухватиться за чужую руку и из последних сил дернул на себя Тэхена, и, пока пожирающая тьма не забрала их двоих, устремился к огненному свету.       Тэхен был без сознания, повисший грузом на его спине. Вынырнув, Чимин предпринял попытку закинуть его в лодку, ухватившись за её борт. Корпус наклонился, и на последнем издыхании он перекинул омегу на дно, заметив что тот все-таки успел порезать себе запястье и пустить кровь по воде. И оглянулся; на берегу стояли едва различие силуэты, несмотря на то, что могли попасть под взрыв.       — Чимин!       Это был Юнги. Рядом с ним сидели освободившиеся омеги и Хосок — в их военной форме с той проклятой повязкой, словно не было того, что он предал их. На перевес висело ружье, а каска скрывала его багряные волосы.       Все они смотрели на Чимина, и среди всего этого хаоса, устроенного рукой войны, он увидел живого отца. На его лице не было того переживания — лишь холодная суровость, давно залегшая в морщинах. Он отдал приказ солдатам, вытащить омегу оттуда. Но больше Чимин не ожидал увидеть лежавшего на земле Чонгука. Он позволил онежцам скрутить его, крича имя брата наперекор крикам других.       Омега хотел подняться, но внезапно что-то схватило его за ногу и забрало под воду, утаскивая стремительно на дно. Он боролся в водной ловушке, и, последний раз посмотрев на свет, обернулся к темноте. Глаза широко распахнулись, когда перед ним предстало женское лицо, на секунду освещенное очередным взрывом; чернота заполонила глазные яблоки, и хватка ее настолько мертвая, что словно рука срослась с его ногой. Ее пухлые бледные губы расплылись в кровожадной улыбке, и Чимин ощутил нахлынувшее отчаяние и слабость. Головная боль разорвала его черепную коробку, а свет померк в глазах.