Monster
14 октября 2025 г., 20:54
«Чудовище»
Он был в своем кошмаре, занавешенный туманной пеленой. Плотное покрывало облаков скрывало любое проявление света. В поле зрения вблизи заброшенной деревни предстала небольшая деревянная часовня, покрытая от долголетия мхом и гнилью. В окнах, обрамлённых старинными наличниками, побитые витражи святых с осуждением всматривающихся в окружающий мир. Это место все обходили стороной. Когда-то здесь было кладбище, которое давно утонуло в зарослях травы и только покосившийся забор стоял на месте. Чонгук вышел из машины, хлопнув кабиной двери, и устремил свой взгляд на одинокое дерево хурмы, стоящее на невысоком утесе. Черные обгоревшие ветки, облезлая кора, но, несмотря на это, она все еще плодоносила в пик осени. Хурма, которая постоянно ему снилась, скрипела от ветра своими кривыми страшными ветками, словно подзывала. Но услышав шелест травы, Чонгук устремил взгляд на одинокую знакомую фигуру, облачённую в алые шелка. Чимин, не двигаясь, стоял лицом к двери часовни. Будто хотел зайти внутрь, но не мог. Чонгук встал позади него. Пожелтевшая и сухая трава коснулась его ног. — Am crezut că va apărea, (Я надеялась, что он придёт,) — Чимин обернулся. И альфа впервые в жизни захотел увидеть тот самой наглый взгляд серых глаз, пробирающий его насквозь лишь одной бесстрашной дерзостью. Но его не было — только потухшие глаза с неестественной улыбкой. Ветер взъерошил отросшие светлые волосы, закрывая ими глаза. Чонгук не торопился браться за меч, чтобы не спугнуть. Но от осознания, что в этом теле сидела почитаемая богиня и в тайне ненавистная ему — захватывало его сознание неверием. Но кто бы в нем там не сидел — это был не Чимин. Альфа внутри него утвердительно рычал. — Atunci n-am venit și am adus necaz poporului meu, și apoi oamenilor din Veița. (Я тогда не пришла и навлекла беды на свой народ, а потом и народ Вейта.) Голос проходил сквозь его; то утихал, то возвышался, убегая куда-то в сторону. Мэри замолчала, перестав смотреть в сторону, и наконец-то обратила на него внимание. Улыбка стала шире, а в глазах зародилось что-то чужое. — Jungkook-ee, (Чонгук-и,) — она сделала шаг навстречу, передвигаясь как кукла на нитках. — Un alfa frumos, curajos și cinstit, cu convingerile sale puternice. Dar dintr-un motiv oarecare mă simt dezgustat de mine însumi în tine. (Красивый, мужественный и честный альфа со своими твердыми убеждениями. Но почему-то я чувствую в тебе отвращение к самому себе.) Она надула губы, безумно осматривая его с ног до головы. — Sincer cu toată lumea, dar nu cu tine însuți. (Честен со всеми, но только не с собой.) — взмахнула ресницами и оказалась довольно близко. — Simt o dorință secretă pentru acest omega. (Чувствую потаенное желание к этому омеге.) Она положила ладонь на его грудь, скрытую темными тканями. Туда, где билось его неспокойное сердце. — Haide, sunt în fața ta, (Ну же, я перед тобой,) — голос изменился, стал похожим на голос онежца. — Ia ceea ce îți aparține. (Возьми то, что принадлежит тебе.) Мэри прижалась плотнее, бегая пальцами по сильным рукам и оставляя их на широких плечах. Чонгук тихо выдохнул, не прерывая зрительный контакт. Омега склонил голову к плечу, обнажив уязвимый участок шеи. И только широкая улыбка на этом лице с потаённым мраком в глазах не позволяла ему совершить то, что он хотел. Чонгук опустился на одно колено перед ней и вынул из кармана то, о чем подумала она, широко распахивая глаза и дрожа ресницами. Мэри отодвинула алую ткань, струящуюся по бедрам, в сторону, чтобы обнажить перед альфой бледную кожу. Чон немигающим взглядом поцеловал предоставленное ему место, ощущая губами нежность омежьей кожи, а после обвил мягкую и полную ляжку цепочкой в виде черного солнца, застегивая. — Nu ești el, (Ты не он,) — спокойно заявил Чонгук, нахмурив брови и показав свое отвращение. Мэри усмехнулась с омерзением, когда за ее спиной раздались звуки затвора. Чонгук обнажил меч, провоцируя. — Acest om Onega nu este ca ceilalți, așa că nu poți fi niciodată ca el. (Этот онежец не похож на других, поэтому ты никогда не сможешь быть как он.) Злость обнажила душу богини, и она закричала, внезапно ощутив жгучую боль на бедре. Пальцы стали цепляться за цепочку, но не слушались ее. Под черным солнцем начал идти пар, а истошный крик прорезал глухое пространство. Из-за часовни появились Тэхен и Зоря, держа в руках крестик на цепочке и библию. Сокджин и Намджун достали веревки, собираясь связать, пока Хосок и Юнги держали прицел на богине. Тэхен поднес свечу к траве, и та вспыхнула огнем, заключая их всех в круг. Мэри лихорадочно вертела головой, гневно сжимая челюсть, и пыталась найти выход. Ее обманули, приковали и завели в ловушку. Зоря выставила крестик перед ней, начиная шептать молитву, а на шее Мэри оказалась веревка. Хосок дернул ее на себя, сильнее сдавливая петлю на шее и лишая возможности стоять. Сокджин успел связать сопротивляющиеся тело целиком, положив большой крест, который как булыжник придавил её к земле. Чонгук смотрел со стороны, как из Чимина пытались освободить Мэри. Она взмахнула руками перед собой, расставив широко пальцы. Глаза вновь стали белёсыми, а около них выскочили вены. Альфа обернулся, а из деревни с туманным облаком появились обращенные жители. Мэри пыталась вырваться, проклиная их всех, а нечисть столпились вокруг огненного круга, но не решались пересечь его. Зоря была права — они боялись огня. Тело Чимина стало колотиться судорогами, Зоря усилила молитву, начиная читать настойчивей и громче. Намджун поднес большое, приготовленное заранее, зеркало, наставив ее напротив богини. Тэхен контролировал огненный круг, все время оборачиваясь на процесс изгнания. Хенджин и Лу тоже были неподалеку, поддерживая Зорю молитвой. Тело Чимина выгнулось дугой, рот широко открылся, а из него вышел красный сгусток необъяснимого, на секунду сверкнувшее перед их глазами и попавшее в зеркальную ловушку. Намджун ощутил внезапную тяжесть, поставив зеркало на землю, а по стеклу прошлась трещина. Чимин очнулся, широко раскрыв глаза, что зрачок утонул в серой пелене, а из носа пошла кровь. Зоря присела рядом, прикладывая голову к его грудине, где лихорадочно билось сердце. — Дышит, — облегчено прошептала она, на секунду улыбнувшись, пока взволнованный голос Намджун не привлек внимание всех. Зеркало стало трескаться на несколько разных по размеру кусков и пульсировало алым светом, который так желал вырваться из рамы. — Мы не должны ее выпустить! — закричала Зоря, наставив большой крест на отражение. Но зеркало не выдержало, взрываясь осколками в разные стороны, а из него вышел на свободу алый свет, стремительно направившийся на отходящего шаг за шагом Хенджина. Секунду и Мэри вселилась бы в его тело, но Намджун оттолкнул Хенджина в сторону, замирая на одном месте спиной ко всем. Все перестали дышать, и оглушительный смех прорезал их уши. Намджун выпрямился и обернулся к ним; белёсые глаза сверкнули в гневе, а безумная улыбка на устах не предвещала ничего хорошего. — Vei regreta, (Вы пожалеете,) — прошипел Намджун, погасив огонь одним взмахом руки и тут же исчез с хлопком. Никто не мог найти слов. Хенджин не сдержался; на лицо брызнули слезы от осознания произошедшего. Зоря, проводив взглядом алую вспышку в небе, понимала, что это еще не конец. Сейчас волновали обращенные жители, столпившиеся вокруг потухшего круга. — Нам нужна машина, — сказал Чонгук, поднимая на руки ослабшее тело Чимина. Остальные быстро схватились за ружья и кресты, наставив на зло настроенных нечистей. Их машина стояла неподалеку, чтобы не привлекать внимание богини. Юнги не стал тянуть время и сорвался с места, уворачиваясь от удлинённых конечностей одного из нечисти. Тэхен дёрнулся вперед, а в горле застряло его имя, которое тут же выкрикнул Хосок. — Юнги! — альфа выругался, секунду решаясь, но все же рванул за ним, на ходу выстреливая в нечисть. — Недооценили ее. У нас был только один шанс! — всплеснул руками Джин. Он не знал, что ощущал в этот момент, когда Намджун отдал себя Мэри. Понимал, что спасти этого омегу будет намного сложнее, чем Чимина. — Просто так мы не отпустим её, — уверенно заявил Чонгук, чувствуя в своих руках холод тела онежского омеги; его присутствие было еле уловимо, и пах он больше кровью и сырым холодом. Но внутренний альфа был теперь спокойней от осознания, что с ним все хорошо. Юнги и Хосок пригнали машину, наезжая на нечисть, которая запрыгивала на капот и хваталась за кузов. Чонгук передал на руки Сокджина Чимина, вынимая меч, чтобы прикрыть остальных и расчистить дорогу к машине. Когда лезвие меча рассекало плоть, он не думал, что это были его люди. На месте их мог быть и он, но лучше смерть, чем быть куклой в руках кровожадной богини.* * *
В углу стоял диван с богатой обивкой, украшенный декоративными подушками, а рядом — кресло с фольклорными элементами, на котором сидела Зоря, держа чашку с чем-то зелёным внутри. На бордовом диване сидел Чимин и бездумно смотрел на туалетный столик, над которым висело зеркало. Мягкий свет касался его лица и обнажал осознание того, что произошло. Чонгук сутки не заходил в комнату для актеров, прохлаждаясь на улице под осенним дождем наедине со своими мыслями и чувствами, от которых он больше не хотел отворачиваться. Ему необходимо было поговорить с Чимином. Зоря и Тэхен хлопотали над омегой, приводя в чувства, и не отходили ни на шаг. Его брат как-то быстро сблизился с онежцем, и даже Зоря была неравнодушна к омеге. А Чонгук все не решался, вспоминая слова Мэри. Но ближе к вечеру, когда его сущность вновь давала о себе знать в характерных внешних признаках, он оказался в этой комнате, даже не осознав, что смог переступить порог. Бабушка решила оставить их с многозначительной ухмылкой на губах. Чимин не шелохнулся, когда посмотрел на стоящего в стороне альфу. На омеге была белая блуза с широкими рукавами, поверх которой жилет с золотыми узорами, кружевные манжеты и черные брюки. В обеих руках он что-то крепко сжимал, а взгляд на этот раз был с опаской обращен на него. — Зачем спас? — не стал хранить молчание он, пряча что-то под подушку. И это уже было похоже на него. Гордость и недоверие. Чонгуку хотелось разорваться на множество частей, чтобы омега не смотрел на него так — пусть лучше нагло и бесстрашно, но не так. — Разве не догадался? — прочистив горло, сухо спросил он. Как же ему надоели эти игры. Чимин не ответил, как-то странно поджал губы, а после швырнул ему в руки цепочку с черным солнцем. — Это что? В нем был крестик, который оставил ожог на бедре. Зоря сказала, что это твое. Чонгук прошел в комнату, облокачиваясь руками о туалетный столик. Его тень упала на хмурое лицо омеги. — Это обручальное украшение, Чимин, — назвал его по имени он, пытаясь поймать эмоцию удивления или гнева. — Я сделал тебе предложение, пока ты был одержим богиней. У нас так принято делать предложение понравившемуся омеге. Один вопрос вертелся на устал Чимина. Он был растерян и озадачен; не знал, куда себя деть, не понимал, что хотел от него альфа и почему так поступал с ним. — Убирайся, — но вырвалось из груди только это. Альфа не сдвинулся с места: в этот раз он не собирался больше бежать. Чувства надломили его стальной стержень, и он впервые решил показать свое истинное лицо. — Чимин, — вновь пробуя его имя на слух, сказал он. — Позволь мне кое-что сказать тебе. — Нет, не хочу слушать твои жалкие оправдания, — грубо отрезал омега, а после сам оказался у двери, открывая ее для него. Чонгук подошел и надавил на неё ладонью с такой силой, что она хлопнула перед их лицами. — Выслушай меня, — серьезно просил он, терпя это поведение, которое только подливало масла в огонь его мнимому спокойствию. Чимин в ответ на его просьбу поднял руку, чтобы ударить по щеке, но запястье сковала сильная хватка. — Не смей, ангел. — Не называй меня так. У меня нет доверия к тебе, ведь ты уже успел обмануть меня, отдать в жертву, ведь я всего лишь инструмент — спасение твоего брата. Чимин снова надавил на язвы и готов был припомнить все, что произошло за этот месяц: все их страдания, слезы и предательства. Они травили их и ломали до такой степени, что они перестали осознавать, кем являются. — Ты и правда спасение моего брата. И стал моим спасением, — признался Чонгук, продолжая держать его за тонкое запястье. — Я стал дьяволом этих земель. И был тем, кем хотели видеть меня мои люди, но ты видел во мне что-то другое, а я до последнего отрицал. Ты очень храбрый омега. Смотришь глубже остальных, проявляешь доброту к тем, от кого отвернулись. И продолжаешь верить в людей до последнего, как бы они к тебе не относились. Черные глаза бегали по красивому лицу, выискивая хоть каплю прощения или принятия. Чонгук говорил с горячим сердцем в груди, признаваясь себе в том, что этот омега завладел им. Сразу — как только посмотрел. — Неправда, я больше не верю тебе, — Чимин пытался вырвать свою руку, хотел выйти, ведь то, к чему тянул альфа — боялся сам. — Ты… Ты мне нравишься. Я хочу быть твоим альфой, несмотря на все трудности, которые я преодолею, чтобы ты был в безопасности. Чонгук не отступал. Он с рождения воин, державший в своих руках оружие. Его так воспитывали. Перед ним омега, который не хотел выходить из его головы; омега, который затронул его человеческие чувства; омега, перед которым ему очень совестно. Кто знал, что исход игры будет другой? Чонгук подумать не мог, что онежец покорит его нечестивую душу. Сейчас ему хотелось спасти его от всех опасностей — альфа требовал этого. Требовал окунуться с головой в присутствие, которое так не хочет сойтись с его присутствием. Это признание впилось в горло. Чимин вдруг ощутил, как сильно забилось его сердце, встревожив его омегу. Но решил вывернуть всю свою злость наружу, чтобы дошло до него, что у них совсем разные пути. Они враги. — Я не хочу. Я по-прежнему ненавижу тебя и не смогу простить… Ты, — Чимин шагнул, не оставляя между ними расстояния, и вскинул голову. — Ты родился чудовищем и им же останешься. Чонгук исказил губы в пугающей усмешке, не сдержав ее. Быстро пришло осознание того, что этот омега прав. И то, зачем он так бесполезно распинался перед ним в чувствах. Почему так делал? Почему старался подарить ощущение безопасности? Ведь он — альфа, дьявол; тот, которому подчиняются и бояться. А он решил глупо понадеется, что может быть кем-то другим. — Хорошо, я останусь чудовищем для тебя, — терпение лопнуло, и появилось вязкое неудержимое желание обладать омегой. — Беги. Чимин опешил, растерянно бегая серыми глазами по лицу альфы. Заглядывал в эти темные глаза, как в черное вязкое озеро; заметил заострившиеся клыки и напрягающие мышцы челюсти, а промозглая морось пробила до костей. Одно слово «Беги» было произнесено так холодно и несло за собой только опасность. Чимину не нужно повторять дважды; он сорвался с места, широко распахивая двери и ныряя в темный коридор. Ноги были еще ватными и подкашивались; легкие кололи лишь при одном судорожном вздохе, но он бежал, не оглядываясь, ударялся всем телом об закрытые двери, желая закрыться в одной из них или найти кого-нибудь. Но кто его защитит от этого дьявола? Чимин знал, что полагаться может только на себя, поэтому бежал дальше, а присутствие холодной, забирающей все живое, осени дышало ему в затылок. Омега не понял, как оказался на улице подхваченный сильным ветром с дождем. Он не знал куда бежать, ведь дальше ждала опасность, но, услышав тяжелые шаги массивной подошвы, он все же подался слабости и обернулся. Деревянные двери, ведущие на задний двор с потрескавшейся краской, хлопнули, напугав и скрыв с его глаз то, что следовало за ним, но в эту же минуту распахнулись, скрипнув, как железом по асфальту. В темном помещении он мог различить большой силуэт, как фантом, преследующий его всю жизнь. Голова отключилась, и лишь один сигнал в ней побуждал только бежать дальше. Чимин преодолел крыльцо, не обращая внимание на холод и сырость, в горле застряли слова о помощи, язык будто онемел, а на глаза набежали предательские слезы. Поле с пожухшей высокой травой приняло его в свою ловушку, и омега был как на ладони — ни деревьев, ни домов — ничего подобного, где он мог спрятаться. Еще раз обернувшись, Чимин вздрогнул: Чонгук стоял на крыльце. Свет молнии осветил его холодное лицо настоящей убийцы, черные волосы прилипали к мертвецки - бледной коже, а вены сеткой заполонили его участки тела. Кошмар. Тот самый из детства, когда папа прочитал ему сказку, где бедного омежку, сбежавшего из дома, съела нечисть, похожая на самого опасного зверя. Съела, оставив семье кости у порога. Дыхание вырывалось из легких, трава намочила брюки, а дождь путал и мешал, играя на стороне дьявола. В груди начало гореть, бок колоть, но несмотря на эту боль, Чимин бежал. Бежал от очевидной судьбы. Чонгук, проводив взглядом одинокую удаляющуюся фигуру в поле, глубоко вздохнул, удерживав альфу на цепях; он еще не знал, каким может быть в ярости, и всегда сохранял свою сущность в узде, ведь таил крошечный страх, что может причинить боль этому ангелу. Но альфа царапал когтями по его груди, требуя свободы. Игры закончились. Последующая молния, разрезавшее это грешное небо, дала сигнал, и он выпустил своего альфу. Трава моментально сминалась под ним, оставляя после себя дорожку, капли холодили разгоряченную кровь, напитанную темной смолой, а грудной рык рвался из груди. Взгляд словно прилип к спине омеге, и фигура становилась к нему все ближе и ближе. Перед глазами Чимина упало небо, а сам он оказался в траве, которая готова была проткнуть его как иглы. Ноги подвели, распластав его тело. Но чужая хватка, как неведанная сила подняла его, не дав коснуться ногами земли. Чимин шумно сглотнул, готовый встретить саму смерть. Но тут его тело прижали вплотную к мощному, сильному и, несмотря на холод, горячему телу, жар которого чувствуешь через слои одежды. Вторая хватка оказалась на его шее, фиксируя на месте. — Nu vei mai fugi, (Больше не убежишь,) — голос шипением коснулся его уха, а чужой нос провел невидимую линию по виску, зарываясь в волосы. Чимин пах как жизнь. Это то, что ему так не хватало. Чимин — его лекарство, которое он так не хотел принимать. — Чонгук… — голос ослабел, произнося его имя с мольбой. Омега впился пальцами в его руки, не в состоянии привести грудную клетку в норму. Альфа держал его так крепко, не давая коснуться земли, и обволакивал удушающим присутствием холодной плаксивой осени. Чужое дыхание замерло на изгибе шеи, и Чимин боялся того, что последует дальше. — Да? — губы с придыханием касались нежной кожи. — Отпусти, — просил он, становясь ватной куклой в его хищной хватке. Смех коснулся колкими мурашками, а затем последовала оглушающая боль. Пухлые губы широко распахнулись, но крик так и умер в нем. Чонгук впился клыками в его шею, зарычав так громко и по-собственнически, что Чимин сдался, позволяя ему поставить метку. Он продал свою душу и сердце дьяволу Мэривейта.
