Birth of the Devil
18 октября 2025 г., 22:27
«Рождение дьявола»
Утренний туман окутывал мрачные склоны и лес, ложась плотным покрывалом на умершую землю. Мрак остался на месте, создавая обманчивое впечатление ночи. Гроза оставила после себя грязь и лужи. Ветер утих, оставаясь шумом в осенней листве деревьев. Чимин вышел на улицу, опираясь о стены и о покосившиеся в плесени когда-то белые колонны. Даже птицы не пели, оглушая тишиной. Ноги были по щиколотки в траве, а осенний холод больше не пугал. Омега был в одной блузке и в брюках, голова продолжала болеть, а тошнотворное состояние не отпускало всю ночь, которую он провел почти без сознания под присмотром Юнги. Помимо его и угнетенного пейзажа, неподалеку с лопатами стояли Зоря и Тэхен. Последний припал к вскопанной земле, выросшей небольшом холмиком. Зоря опиралась о лопату, слушая тихий плач внука и мольбы вернуться. Губы Чимина плотно сжатые в одну линию дрогнули; во рту было сухо, а вкус крови не покидал. Он смотрел застывшей куклой на то, как омега скорбел на могиле дьявола. Зоря заметила его первой, и, прихрамывая, приблизилась к нему. Чимин не мог смотреть в ее глаза, как и в глаза Тэхена. Он давал обещание позаботиться об его брате и не выполнил его. — Ты как? — женщина слабо улыбнулась, пряча руки в широкие рукава. Чимин передёрнул плечами. — Тэхен ненавидит меня, а я убил вашего внука. Серое лицо и яркие голубые глаза смотрели на него с потаенной грустью, а потом на перебинтованное место, где скрыта ото всех глаз метка, но по присутствию несложно было догадаться. — Тебя не должно волновать его мнение о тебе. Вы чужаки друг другу. — Но он готов был пожертвовать собой, — вырвалось чуть ли не жалобным всхлипом. Чимин прикусил губу, не в состоянии даже слушать плач омеги. Зоря вдруг коснулась его холодных пальцев, достав одну руку из рукава теплой накидки. — Это твое вынужденное решение. Ты молодец и защитил себя. Впервые я спасала онежца, который мог повторить мою судьбу и судьбу моей дочери. Пак недоуменно нахмурил брови: — Как вы так можете говорить? Чонгук ваш внук. Он любил вас! Зоря, сухо улыбаясь, продолжила говорить: — Я боялась и предполагала, что он может оступиться. Я очень хорошо знаю его, но все же мое воспитание было бесполезно после суровой руки отца. А ты очень красивый и смелый омега, который не может не понравится Чонгуку. Ты отказал ему, и он не смог совладать собой, за что и поплатился. Перед глазами Зори тут же всплыли картинки прошлого, и она решила рассказать, как ее нога вступила на эти земли. — Это было очень давно. Группа из четырёх человек — ученых-исследователей смогла проникнуть за границу Онега и войти в Мэривейтинские земли. Среди них была я — еще молодая, наивная и наполненная энтузиазмом. Лидером нашей группы был — Энтони. Он очень умен и хитер, без него нам бы не светило пересечь границу, даже попасть в колонии — ведь это был единственный вариант оказаться в Мэривейте. — Наш путь лежит по проселочной дороге на юго-запад, — альфа со светлыми волосами и круглыми очками на переносице провел пальцем по листку плотной бумаги. Сохен — картограф. Он находу составлял карту. — Чтобы мы без тебя делали, — похлопал его по плечу Энтони. Телегу трясло по неровной дороге, пробираясь через тонкое покрывало тумана. — Нам нужно пополнить запасы воды, — сказала я и посмотрела на Лео — самого старшего из нас. Раньше он был военным, но, получив травму, вступил в ряды ученых. Он сидел на месте кучера, угнанной нами телеги, и был крупнее Энтони и Сохена. Я была единственной девушкой, и изначально парни не хотели брать меня в столь опасную экспедицию, предупредив сразу, что это билет в один конец, но меня это не остановило. Сколько сказок было прочитано мной о мэривейтинском народе! Я с самого детства горела желанием своими глазами увидеть нечисть. А из архивов смогла узнать настоящую ценную информацию о богине, которой поклоняются местные и отдают себя в жертву. Меня взяли, потому что я была из богатой семьи и смогла спонсировать нашу экспедицию. Что нас ждало дальше — никто не знал. Прошла неделя, мы уставали, так как нам приходилось не привлекать внимание и маскировать нашу внешность под шапками и капюшонами, носить закрытую одежду и тихо разговаривать, чтобы не распознали нашу речь. Нам еще везло избегать многолюдных деревень, но были трудности, которые без Энтони мы не смогли бы преодолеть. Изначально я не нравилась ему. Он считал, что девушки и омеги — обузы для альф, но я ни разу не жаловалось на холод, боль и страх. За последним шло дикое желание идти вперед за знаниями. На горизонте появились первые проблески, и чем ближе мы были, тем лучше видели огроменное озеро, в котором утонуло солнце. Не могли пройти мимо и отдохнуть пару дней около него. Оно было настолько красивым, что никто не хотел уходить. Мы не стали долго задерживаться. Южнее была одна проблема — это густо непроходимый лес; телегу с лошадьми не хотелось оставлять, но другого выхода не было, как идти пешком. Ветки деревьев переплетались, создавая плотный навес, через который не пробивался солнечный свет. Но лес не был к нам жесток, кормил и показывал следы хищников, которые мы удачно избегали. Он отпустил нас уставших и изможденных оттого, что в нем ничего интересного мы не нашли и чуть не заблудились. Не забывали следить за временем и по нашим расчетам должно быть утро, но здесь было так темно, что сами терялись. Преодолели очень длинный и энергозатратный путь, иногда Лео или Сонхва хотели развернуться и вернуться в Онего, но Энтони не давал нам падать духом. За этот путь мы хорошо с ним сблизились и начали симпатизировать друг другу. А лес помог нам понять это. Следующую ночь мы спали вместе, смотря на черное полотно неба. — Ни одной звезды, — выдохнула я. — Как в сказке. — В одиноком государстве, на краю мира, где тени подолгу сидели в ожидании, а воздух напоминал забытую песню, однажды потухли все звезды. Ночное небо, прежде сверкающее огнями, обернулось безмолвной чернотой, в которой жили чудовища, не знавшие любви и света. Этони пристально смотрел на меня, скрестив пальцы в замок на животе, пока я смотрела на небо, а на моих губах проявлялась грустная улыбка. — Я тоже чудовище, — сказал он и навис надо мной, скрывая, заманивающую мое внимание, черноту. А затем на моих губах опечатался горячий поцелуй. После этой ночи между нами образовалась крепкая связь. Я была очень счастлива: у нас много собранной информации, это путешествие, которое я запомню до старости лет и любимый человек. Ушло еще пару недель, чтобы оказаться в полной пустоши — ничего кроме утесов, кривых деревьев и заброшенных зданий. Но самое интересное, что нас удивило и поразило это заброшенная часовня рядом с утонувшим кладбищем. Тени высохших деревьев, стоявшие как молчаливые хранители, окружали это печальное место. Заброшенные могилы, подернутые мхом, а время словно остановилось, и ветер, пронзая тишину, шептал о потерянных душах. — Неужели когда-то эти чудовища придерживались нашей религии? Что у нас был один Бог, — удивленно раскрыл рот Сонхва, смотря на прогнивший крест. — Абсурд. Наш Бог не стал бы поощрять жертвоприношения, — сказал Лео, делая зарисовки часовни в альбом. Вся эта местность ему не нравилась до мурашек по коже. Энтони был серьезен, держа в руках свой полевой дневник, а в другой руке мешок с тем, что он нашел в земле со мной. В нем были человеческие кости, части посуды и амулеты — все это нам пригодиться для изучения, когда вернемся. — Возможно это след наших предков, которых не приняли эти чудовища. Взгляните на это сгоревшее дерево — пугает до ужаса, — Энтони кивнул на склонившуюся на утесе хурму. — По находкам мы поймем, чья эта часовня, — улыбнулась я, и парни одновременно кивнули. Мы прибыли еще к одному озеру, который был по размерам таким же большим, как и первое озеро, но пронзал бездонной темной глубиной. На другой её стороне предстала большая деревня, даже говор и смех нам был слышен оттуда. Мы смогли незаметно угнать еще одну телегу, но хозяин смог заметить и обратить лишнее внимание жителей, но нам удалось скрыться. Путь был недолгим, но потом увидели каменную башню, окруженную странными артефактами и тотемами. О богине из сказок мы ничего не знали, не смогли найти нужной информации, и эта башня была очень похожа на место поклонения. Были риски быть замеченными, а Лео так и не спускал руку с рукоятки меча. Внутри сырых каменных стен нас встретила большая статуя женщины, вокруг которой были возложены местные дары. Мы, чтобы не гневить богиню, на каком-то интуитивном уровне все поклонились. Я чувствовала, что помимо нас были люди, но здесь было так темно, что глаз выколешь. Лео сделал пару зарисовок статуи, Энтони осматривал дары, записывая информацию в дневник, Сонхва ходил по первому этажу, а я замерла, всматриваясь в красивое лицо юной девушки. Оно было грустным, но в пустых глазницах будто затаился гнев. Как вдруг раздался лай собак, а после чужой говор. Мы синхронно обернулись, оказавшись в ловушке. Напротив меня стояли настоящие мэривейтинские воины со страшными масками на лицах и в соломенных накидках. Местные сверкали в нашу сторону факелами, а воины обнажили свои клинки. Оказывалось, что они уже с утра знали о чужаках и с осторожностью наблюдали за нами. — Ucide-i! (Убить их!) — произнес на своем языке грозный голос мужчины, который стоял в центре. — Прячьтесь за меня! — крикнул нам Лео, и мы быстро сориентировались, прижимая сумки с ценной для нас информацией. Лео обнажил меч, и альфа, который был больше остальных, вышел вперед. Остальные воины взяли нас в кольцо. Энтони крепко прижимал меня к себе, но нас быстро разняли. — Энтони! — я кричала, срывая горло. В моих руках его сумка с полевым дневником, а на стены и пол брызнули первые капли крови. На моих глазах эти чудовища убили моего альфу, а после и остальных товарищей. Прежде чем встретиться со смертью — Энтони смотрел на меня, прося прощения. Меня откинуло в сторону от удара чем-то тяжелым, но сумку я сжала так крепко, что побелели пальцы. Лео храбро сражался, но он был один, а травма мешала ему биться в полную силу. Нечисти вонзили мечи в его спину, заставив замертво свалиться на пол. — Marea Maria este complet mulțumită. (Великая Мэри насытиться сполна.) — I-am alungat pe străini, Mare Maria! (Мы изгнали чужаков, Великая Мэри!) — Femeia este încă în viață. (Женщина еще жива.) Их голоса пульсирующей болью впились в сознание. Меня подняли за волосы, заставив сесть на колени. Я не плакала и не осознавала того, что мои товарищи и Энтони мертвы, и скоро умру и я. Грубые пальцы схватили меня за подбородок, заставив поднять голову и посмотреть на устрашающую красную маску. — Nu este urâtă, dar ochii ei sunt la fel de limpezi ca două mazăre într-o păstaie, (Не дурна, а глаза чистые как две капли воды,) — говорил грудной голос. Они оставили меня в живых, потому что я женщина, потому что главарь деревни Сатул Мария выбрал меня, чужачку, своей женщиной. Его люди убили моего возлюбленного, лишили меня мечты, цели и родины, заставив стать рабыней их богини, которую они называли Мэри. Меня не любили местные: считали одним из проклятий, настигших их деревню. Называли ведьмой. Я была белой вороной среди них, а Ыну бил меня изо дня в день, когда я делала что-то не так. Насиловал на глазах своих же воинов, пока я кричала и материла его. А они смеялись над моим языком и верой. С годами приходило смирение, боль после утраты притупилась, побоев становилось меньше, когда я адаптировалась и стала понимать чужой язык, и почему они носят эти страшные маски и соломенные накидки. Я убедила себя, что для меня ничего не потеряно — я продолжу изучать этот нечестивый народ, который не выбирал быть проклятыми. Проклятье Мэри — это часть их жизни, а избавиться от него побуждало жертвоприношение раз в пять лет. Оказалось, что за масками были такие же люди, когда я видела слезы тех, у кого сыновей или дочерей избирались Луминой. А потом я забеременела от Ыну. Он любил демонстрировать меня, как цирковую обезьянку перед остальными, а когда он узнал, что я беременна, то сказал одно: — Если родиться альфа — ты подаришь наследника Сатул Мария. А если родиться омега или дочь — я буду ненавидеть этого ребенка и презирать его за вашу ничтожную кровь. Но для себя знала, что альфу я точно не хотела — не хотела, чтобы он был копией Ыну. Пусть у меня родиться омега или дочь, зато я буду любить. К моим молитвам на свет появилась дочь с черными волосами и голубыми глазами. В младенце я видела будущую красавицу, у которой будут проблемы и похуже моих. Ночами просила прощения у нее за то, что родила ее не на той земле и не от того человека. Аи росла быстро и хорошела с каждым днем. Отец относился к ней с презрением и иногда забывал о том, что у него есть дочь. Но не забывал упрекать ее за онежскую кровь и всегда напоминал ей — кто она — Străin, (Чужачка) — выплевывал с отвращением в сердце, будто это вовсе не его дочь, не его кровь. В школе у нее было много завистниц, а альфы с потаенным желанием владеть онежийкой не теряли минуту самоутвердиться перед ней. Дочь приходила со слезами на глазах и с порванными и испачканными вещами, но я успокаивала ее тем, что они завидуют, а альфы не знают, как к ней подступиться. Они видели перед собой красивую девушку, но их сознание отравлено ненавистью родителей ко мне. Но нас никто не смел трогать, потому что я жена главаря, и только он имел право принижать меня. Я в тайне молилась за Аи, чтобы бог был благосклоннее к ней, не позволял проклятью брать свое, но не всегда я была сильна. Когда дочь была угнетена и печальнее всех дней на свете, то проклятье проявлялось на ней. Она боялась его так сильно, что я хотела бы забрать ее страх. Аи росла добрым ребенком, даже несмотря на отсутствие отцовской любви. Ритуал обошел ее стороной. Дочери было уже девятнадцать; альфы поглядывали на нее по-другому, но никто не смел трогать ее без разрешения главы деревни. Никому в Сатул Мария не нужны были проблемы. В один из холодных осенних дней к нам из северной провинции прибыли воины. Разгоралась вторая война с Онего: в этот раз мэривейтинцы решили дать бой и вернуть колонии. Они ездили в разные деревни, чтобы собрать армию для войны. Прибыв сюда, Ыну принял их с честь, восхваляясь самыми сильными воинами, которые не видел Чон Намгу — альфа средних лет, сын старейшины деревни в северной провинции и командир своих воинов, правая рука лидера воинов из семьи Мин. Древний род Мин жил в столице Мэри и хранил традиции народа. О них я слышала, но честь пообщаться не имела, хоть и очень хотелось. Они наверняка знали больше о проклятье, что потом оказалось правдой. Намгу был видным альфой: красивым, черноволосым, с темно-карими глазами и белой кожей. Он восседал на сильном черном коне и смотрел на всех жителей Сатул Мария холодным расчетливым взглядом. Ыну устроил для них вечерний пир, где они могли познакомиться с нынешним Луминой и собрать воинов для своей благодарной цели. Сам Ыну отказался, не желая оставлять столичную провинцию без главы. Хоть и сам тайно желал показать себя — на что он способен. Аи тогда стала большим центром внимания для Намгу, чем набор воинов. — Fiica ta are ochi frumoși. Pentru prima dată le văd la fel de limpezi ca cerul albastru pașnic, pe care l-am văzut doar în cărți, (У вашей дочери красивые глаза. Впервые вижу их настолько чистыми, как голубое мирное небо, которое мы видели только в книжках) — отпив пару глотков вина, он это сказал так громко, что почти весь стол слышал, как и моя дочь. Я не знала, что из себя представлял Намгу и не доверяла, как и всем альфам. Знала, что все хотят причинить моему маленькому лучику солнца боль. Аи от комплимента не зарядилась, как местные омеги при лишь одном взгляде на северных воинов. Она отстранено смотрела в сторону и желала уйти. Ыну хмыкнул, хищно улыбаясь, что мне не понравилось. Алкоголь выдавал его красные щеки и замыленный взгляд. — Ți-a plăcut? Ia-o! (Понравилась? Забирай!) — Ын… — Taci, Onezhika! (Молчи, онежийка!) Да, он меня заткнул, и я замолчала ради дочери, когда ее рука коснулась моей ладони в умоляющем жесте. — Onezhika? (Онежийка?) — Намгу заинтересовала эта новость. Ыну, чтобы доказать, сдернул с меня платок, бросая в грязь, и все жители и северные воины смотрели только на мои белые волосы. — Încetează! M-am săturat de asta! Nu ești tată, nu ești soț, nu ești o persoană — ești cu adevărat un monstru adevărat! Te urasc ca sangele meu sa te omoare! (Прекращай! Надоел! Ты не отец, ты не муж, ты не человек — ты и правда настоящее чудовище! Ненавижу тебя, чтобы моя кровь убила тебя!) — никто не ожидал того, что всегда тихая, робкая Аи взорвется. Она вскочила с места, пронзая голубыми глазами отца на месте, а по щекам катились слезы от сказанных слов, но девушка не могла остановить истерику. — Creatură nerecunoscătoare! (Неблагодарная тварь!) — Ыну вскочил с места и с размаху хотел занести удар. Аи вскрикнула, закрыв уши, и содрогнулась в моих объятьях. Но Намгу перехватил удар, удержав мужчину за запястье, и произнес предупреждающим голосом: — Mulțumesc pentru ofertă. O voi lua cu mine. (Спасибо за предложение. Я заберу ее с собой.) — Nu, te rog! (Нет, прошу!) — взмолилась я, не отнимая рук от дочери. — Ai crescut o adevărată frumusețe, dar, cu tot respectul pentru familia ta, ea este nefericită aici, trăind sub cupola mohorâtă a cerului. Și pot să-i dau fiicei tale tot ce vrea. Nu sunt atât de bogat, dar nu vei găsi nimic mai valoros decât dragostea. (Вы вырастили настоящую красавицу, но, при всем уважении к вашей семье, здесь она несчастлива, живя под мрачным куполом неба. А я могу подарить вашей дочери все, что она захочет. Я не так богат, но ценнее любви ничего не найдешь.) И после его слов я посмотрела на этого альфу с другой стороны. Он отличался от остальных и смотрел на Аи не так, как ее обидчики. Она понравилась ему из-за внешнего облика, но, я была уверена, что со временем он может дать ей то, что не дал отец. Аи забирали у меня с истериками и разрывающим сердцем. Она не желала быть в чужих руках и обещала покончить с собой, а я предала дочь, взяв слово с Намгу, что он присмотрит за ней. Прошло пару лет. Дочь наконец-то простила меня и начала присылать письма. Дорогая мама, Я живу хорошо. Намгу поселил меня в его доме. Местные не контактируют со мной, но в их глазах я вижу интерес. Сейчас Намгу на войне, а я беременна. Но кто у меня родиться — мне все равно. Его родители помогают мне, и никто не знает, что я онежийка благодаря ему. Но, как бы Намгу ко мне не относился, я ничего не чувствую к нему. Я все еще остерегаюсь его и жду, когда он сорвется и покажет свое чудовище как отец. Даже если условия жизни стали лучше, я все равно скучаю по тебе. Здесь пейзажи другие, а люди боятся наступившей войны. Они знают, что первая атака будет направлена на их провинцию, когда южан защищает лес, болота и богиня Мэри. Я люблю тебя, мама. Надеюсь, с тобой все хорошо, а отец пусть горит в аду. Я не смогла ей ответить. Ыну в последнее время стал параноиком; ему казалось, что у меня на стороне появился альфа, и больше не ложился со мной в постель. Видимо, боялся, что я рожу вторую дочь или омегу. Письма получала тайно и читала их тогда, когда муж спал. Следующее письмо пришло через два года. Мэривейтинцы сражались против своих же. Онежцы отправляли на войну мэривейтинцев из колонии, и война затянулась, а наши ресурсы быстро расходовались. Мы помогали, чем могли. Ыну решил отправиться на войну и оставить деревню на своего друга. Теперь я могла спокойно ждать письмо дочери, на которое обязательно отвечу. Здравствуй, мама! Прости, что долго не писала. Мы живем на последние деньги, а бумага стала дорогой, как и отправка. Я откладывала каждую копейку, чтобы написать тебе письмо. У меня родился сын-альфа. Намгу назвал его Чонгук. Он был очень рад наследнику, как и его родители. Его папа даже плакал от счастья и благодарил меня, когда я ничего не чувствовала. У меня даже сердце не дрогнуло, когда у меня в руках оказался младенец — чистая копия отца. Наверное, я буду плохой матерью. Чонгук быстро растет и развивается, даже начал говорить, хотя ему только полтора года. Сама я начала работать посыльной, почти дома не бываю, а за Чонгуком смотрят родители Намгу. Надеюсь, что с твоим здоровьем все хорошо. Люблю тебя, твоя дочь Аи. На это письмо я ответила с переполняющими чувствами, и, несмотря на то что у моей Аи родился альфа, я хотела увидеть его. Ыну на войне, и я надеялась, что он не вернется, поэтому собрала вещи и решилась на опасный путь. Я уже пересекала эту землю и мне больше нечего было бояться. Ливаде де Аур — центральная деревня, стоящая во главе остальных. Все деревни держались вместе. Их цель — быть на передовой в случае нападения врагов. Я преодолела довольно утомительный путь, каждое место и пейзаж мне больно напоминали о бывших товарищей, об Этони и нашей общей мечте. Аи встретила меня впервые с улыбкой на сером лице. Она стала стройней и женственней. Я не могла налюбоваться, что родила от чудовища такое несчастное красивое чудо. Чонгук уже бегал на двух ногах и был непоседливым альфой с большими очаровательными глазами. И правда был очень похож на Намгю. Аи просила меня остаться жить здесь и смотреть за ним. И я согласилась. Не думала, что могу испытать любовь к альфе. Чонгук был одарённым мальчиком, но я наблюдала за ним странные наклонности к тайной жестокости. Он думал, что никто не видит, как он рвет бабочкам крылья и собирает всех насекомых, а после убивает изощренным способом — поливает кипятком или разделывает их отцовским ножом. Аи отмахивалась, называя это поводками чудовищ. — Но это же твой сын. Не боишься, что он может быть таким же, как и твой отец? — Мне все равно, — говорила она, отворачиваясь. Но я видела, что она любит его и беспокоится; ночами поет ему колыбельные и засыпает с ним на одной кровати, играет ему на старом пианино, которое подарил главнокомандующий Мин на их свадьбу. Просто она не хотела признавать, что и правда полюбила Намгю. Я решила поучать внука; объяснять разницу между хорошим и плохим, но воспитать альфу оказалось сложнее. Чонгук был упрям, но, когда я увидела, что тот часто рисует на песке пальцем, я нарвала бересты и купила уголь из шахты. В последний раз я рисовала давно, но руки все помнили. Чонгук зачаровано смотрел на мои рисунки, выходившие из-под моих пальцев. Мальчишка быстро все схватывал, а рисование сделало его покладистым и спокойным. В четыре года ребёнок умел осознано мыслить и принимать правильные решения. Он задавал много вопросов об окружающей среде и даже не хотел гостить у родителей отца. Со мной ему всегда было интересно. Война закончилась с поражением. Мэривейтинцы не смогли забрать территории и полегли вместе со такими же мэривейтинцами. Ыну тоже погиб со слов Намгю. Погиб смертью храбрых, и перед смертью он ничего не передал мне. Наступил голод, и люди часто стали заболевать и подвергаться сильному проклятью, что теряли разум. Намгю решил забыться в семье. И, пока я сидела с Чонгуком, он помогал заболевшему папе. Его отец передал свое место главы, после того как он вернулся с войны, а после умер, покоренный болезнью. Аи тоже была рядом. Мне разрешили взять Чонгука и вернуться в Сатул Мария, пока ситуация не станет лучше. Намгю боялся, что онежцы ответят, поэтому хотел уберечь семью, но Аи все же осталась с ним. Когда Чонгуку исполнилось семь, прошло три года с того момента, как он жил на южных землях. Он легко находил друзей, несмотря на то, кто его воспитывал. Учителя в нем души не чаяли и часто хвалили его. Он преуспевал везде, где только мог и был не по годам старше сверстников. В какой-то день Аи прислала письмо с новой новостью. Голод, болезни и проклятье забрало с собой половину деревень, но новость о том, что Аи родила — меня тронули до слез. Омега. Дочь хотела назвать его Зоря. Но я не желала, чтобы у этого омеги были проблемы с чужим именем. — Пусть назовут Тэхен. Все мечты сбываются, — предложил Чонгук, когда я прочитала письмо вслух. — И, даже если они назовут его в честь тебя, то у него не будет проблем, потому что я его старший брат — его защитник. — Тэхен — очень хорошее имя, — кивнула я, потрепав черноволосую макушку внука, пока он сидел за столом, вырисовывая углем вид из окна. — Ты вырастишь хорошим защитником. Я уверена в этом. — Я хочу быть как отец — защищать свое и любить семью. Близкие делают нас сильнее. — Ты так хорошо стал говорить на моем языке, — улыбнулась я, довольная тем, что наконец-то в этом темном родословном дереве появился лучик света. — Повезет же твоему омеге или девушке. — Я буду любить сильнее, чем мой отец любит маму, — уверенно кивнул он. — И отдам свою кровь за семью. Воинственности ему было не занимать. Но я не хотела, чтобы он стал одним из них. Спустя год приехала Аи и Намгю с двухлетним Тэхеном, чтобы повидать нас. Ситуация на северных землях не менялась, и Намгю собирался оставить Аи и Тэхена здесь. А когда увидел Чонгука то, альфа вдруг поменялся в выражении лица. Он не узнавал сына, которого нарисовал в своих фантазиях. За ужином скопившееся недовольство мужчины вылилось наружу в кругу семьи. Чонгук был слишком ласков, слишком добр, слишком послушный. — Cine eşti tu? Alfa sau Omega?! (Ты кто? Альфа или омега?!) — взревел мужчина, стукнув кулаком по столу, когда сын хотел показать свои рисунки. Те самые наброски смялись в один большой клок бумаги под натиском отцовских рук. Чонгук опустил голову, сдерживая слезы, пока уничтожали то, во что он вложил душу. Даже маленький Тэхен, сидевший на моих руках, больше не заливался звонким смехом, испугано смотря то на отца, то на брата. — Alfa, (Альфа,) — тихо произнес Чонгук, не поднимая глаз, но по щекам уже текли слезы. — Mai tare, (Громче,) — загремел отцовский голос. Аи тяжело вздохнула, не собираясь вмешиваться. — Намгю, — обратилась я к нему. — E doar hobby-ul lui. Nu e nimic în neregulă cu asta. (– Это всего лишь его увлечение. В этом нет ничего плохого.) — Normal că nu. Aceasta este toată educația ta. L-a făcut un slob! Acesta nu este viitorul apărător al pământurilor noastre nordice, (Естественно нет. Это все ваше воспитание. Оно сделало из него размазню! Это не будущий защитник наших северных земель,) — он схватил сын за подбородок, крепко сжимая и смотря в стеклянные глаза. — Gata cu desenul! (Больше никакого рисования!) — Părinte…. Nu-l răni pe Gookiе, (Отец... Не обижай Гуки,) — с плохо произносимыми звуками сказал Тэхен, сжимая кулачки. Губы так и дрожали, а в глазах было то, что у двухлетнего ребёнка не увидишь. Он был очень похож на свою мать. Аи шикнула на него. — Te duc să ne aperi pământurile și nu te voi mai lăsa cu bunica ta. (Я забираю тебя защищать наши земли и больше не оставлю на бабушку.) Я прикрыла глаза, Тэхен спрятал лицо в складках моей одежды. А после увидела, как последняя слеза скатилась по щеке Чонгука, а губы перестали дрожать. Отец на его глазах сжигал рисунок за рисунком, поднося к свече, а после кинул в железный таз на полу. Намгю решил для себя, что, несмотря на опасность, его семье — место в Ливаде де Аур, а здесь они больше не появятся. Я видела в его глазах презрение к трусости южан, и он был прав. Здесь жителям предпочтительнее быть нечеловечными, отдавать в жертву своих сыновей и дочерей, прятаться под проклятьем Мэри. Я больше не надеялась, что увижу Чонгука прежним и отпустила его по предназначению судьбы, навязанной отцом. Я осталась одна. Без Ыну и детей. И у меня наконец-то появилось время заняться изучением проклятья Мэри. Я снова маскировалась, надевая маску и соломенную накидку, и ходила в башню, узнавала нужное в архивах, а на ритуале познакомилась с госпожой Мин, ставшей на слуху всем известной. Все приносили ей честь за доблестную смерть командира Мина. Сейчас его роль забрал Чон Намгю. И его мотивы сделать Чонгука своим приемником и добиться возвращения своих земель были понятны всем. Я была ближе с каждым шагом к разгадке, а в голове у меня вырисовывался один план, с которым поделилась с госпожой Мин. Она была ближе всех к богине. Хранительница ее покоя, и поэтому ее будущее сыновья не станут жертвами, но я подозревала, что она откупалась деньгами, чтобы Лумины даже не смотрели на ее детей. Я не видела своих детей два года. Аи не имела возможности писать, а я не знала доходят ли мои письма и подарки внукам. Пока не получила клок бумаги от нее. Теперь она писала на мэривейтинском языке. Satele noastre sunt arse și copii și omega sunt uciși. Namgyu și fiul meu în vârstă de unsprezece ani apără apărarea, dar sunt atât de puțini dintre oamenii noștri, iar oamenii Onezh au venit cu zeul lor. (Наши деревни сжигают и убивают детей и омег. Намгю и мой одиннадцатилетний сын отстаивают оборону, но наших мужчин так мало, а онежцы пришли со своим чертовым богом.) Я коснулась крестика, который начала носить после смерти Ыну. Мое сердце плакало оттого, что мой народ воюет против моих детей. Все южане всполошились от новости о вторжении онежских войск на северные земли. Я тут же собрала вещи и, несмотря на отговоры госпожи Мин, поехала верхом на лошади в пылающий от огня провинцию Ливаде де Аур. По приезде меня встретила черная земля и леса; пепел летал как хлопья снега, пахло кровью и дымом. Дома пылали неукротимым огнем, плачь и крики местных ранили мое сердце. Все они бежали от кровавой бойни. Ливаде де Аур больше не было — под копытами моей лошади лежали павшие тела северных воинов, среди них я нашла Намгю и Аи… Крик боли я сдержала, надеясь, что дети хотя бы живы. Дома Чонов больше не было — лишь обугленные стены, свалившиеся балки и крыша. Вдалеке я слышала, что бой еще не закончился. И наверняка Чонгук был там в самом пекле. Биже к западу, я нашла еще больше тел, как онежских воинов, так и мэривейтинских с потрескавшимися масками и обгоревшей соломой. А среди дыма и кровавого моря мой Чонгук на моих же глазах пронзил мечом тело онежского командира его же крестовидным мечом, освещённым в храме нашего бога. Только Чонгук не боялся силы этого меча, отчего остальные мэривейтинцы за его спиной утомленные и изнуренные до смерти пали на колени и твердили одно и тоже: «Дьявол» Одиннадцатилетний мальчишка убил больше ста онежцев, а его проклятье не стала для него обузой. В глазах Чонгука потух свет — они стали холодными под стать его присутствию. Когда все улеглось, у северян больше не было прежнего дома, и южане приняли их к себе. Тэхен и Чонгук росли вместе под моей крышей. Я старалась вложить в них максимум своей любви и заменить родительскую любовь. Чонгук был еще упрямее, и на него я уже не могла влиять. Он был умен и теперь слушал только себя, но к рисованию вернулся. Рисуя, альфа выплескивал свои эмоции и чувства, а еще он стал тем, кем хотели видеть в нем мэривейтинцы. Зоря закончила рассказывать, молча развернулась и последовала к зданию театра. Тэхен попрощался с братом и пошел следом за ней, кинув на Чимина тяжелый заплаканный взгляд. А он ближе подошел к могиле, присаживаясь рядом. Вина. Могло быть все иначе. Его ладонь легла на свежую землю. Сожаление, которое подкатило непроходимым комом в горле, наворачивало слезы на светлых глазах. Печаль и облегчение. Холодный осенний ветер стер его одинокие слезы, запутавшись в светлых волосах. Страх. «Я теперь один». Боль. Ее объятья были холодными и безжалостными, терзавшие омежье сердце и лишавшее дыхания. Принятие. — Прости, Чонгук. Прости… Чимин больше не мог держаться, поднимая голову к серому угнетенному небу. Ведь время не вернешь. Каждый вдох становился испытанием, каждая попытка сдвинуться с места приводила лишь к новому уколу. Из Чимина забрали часть души, выдрали силком, оставив дыру в груди. Он снял себя крестик, оставив на его могиле, как вдруг ощутил холодное касание. — Înger, (Ангел,) — шепот мурашками прошелся по коже, и Чимин обернулся, сжимая горсть земли в руке. Перед ни возвышалось старое здание с колонами, вороны с криком перелетели с крыши на голые ветки рядом стоящего дерева. Ветер зашумел, обгладывая кости холодом. «Показалось», — Чимин прикрыл глаза, положив руку на беспокойнее сердце. Одна секунда — две, и омега глубоко вздохнул, как крик вороны пронёсся над его ухом, а птица ударила крыльями по лицу. Чимин упал, прикрыв себя руками, а голос снова позвал его. — Ангел. Он как одержимый поднял свои глаза, устремив взор на могилу, на которой сидел Чонгук. Темные глаза, как два обсидиана на фоне белого лица смотрели на него нечитаемым взглядом, а в руках висел его крестик, покачиваясь из стороны в сторону. — Я приду за тобой. Ты мой. Чимин прирос к земле, не смог сдвинуться, а дышать становилось труднее, пока в глазах не потемнело. Он сжал голову ладонями, скрепя зубами, а на языке ни одной молитвы. Липкий холод пропал, когда он услышал зовущий голос Хенджина. Чимин вновь открыл глаза, но на могиле никого не было. Крестил спокойно лежал на том месте, на которое он положил. «Мне нужны таблетки…»
