Точка покоя

       У моли очень хрупкие кости — то есть, технически, конечно же, не кости, а хитин, но скелет же, пусть и наружный. Крылышки крохотные, вся букашка с рисинку. Чуть неровно надавишь на булавку — панцирь сомнется, пегое крыло оторвется, изящное насекомое превратится в комок хитина и внутренностей. После нескольких «блинов» комом Айзек понимает, что взятые у Адель булавки слишком толстые. Так что теперь он лишь раздвигает крылья и усики очередному шедевру природы, а потом аккуратно капает сверху бесцветным лаком. Взятым у Адели, конечно же. Ей пока не нужен лак, она сидит под пледом в библиотеке, листает хрупкие, как крылья бабочки листы старинных книг, уходит сквозь буквы в другие миры. Айзек так не может, ему почти больно смотреть на книги и вспоминать, что… С принципами искривления пространства парка Айзек сегодня уже разобрался, карту сада с инструкциями составит завтра, при свете. А сейчас, в вечернем мраке, сидит на кухне и делает коллекцию крохотных мотыльков. Удивительно: ни одного одинакового узора на их крыльях. Неудачные первые экземпляры он сдувает на пол, в сырье недостатка нет. Моль вьется вокруг лампы. Легкий щелчок — и еще одно тельце падает прямо на картонную подложку. Свежие трупики расправлять удобнее, пока они не закоченели, не высохли изнутри до невозможной ломкости. Айзек поддевает моль зубочисткой, переносит на удобное место, аккуратно раздвигает золотисто-бежевые пылинки крыльев. На кухне никого, но память на пару с воображением дорисовывают призраков друзей. Вик стал бы ворчать, зачем ему такие белковые добавки на кухонном столе. Адель бы взвизгнула тихонько и отскочила, она не любит букашек. Уилл… От неуклюжего толчка мысли по сознанию бегут трещины, умиротворенное настроение осыпается, как чешуйки с крыльев. Уилл даже мух на кухне ловил аккуратно и выпускал в сад — живые же. Уилл бы закрыл форточку, чтобы бедные мотыльки не убились об лампу. Форточку, которую Айзек открыл специально, чтобы они залетали и да, убивались, чтобы ему было чем заняться. Очередной удар из памяти, голос Вика: «Не за красивые же глаза тебя в прошлый раз автор назначил главным злодеем?» А вдруг он прав? Вдруг все это благодушие, якобы искреннее желание быть как все, быть вместе со всеми — лишь ломкий панцирь из хитина, под которым то ли дерьмовая кашица, то ли полная пустота. Скорее, последнее, ведь… Зубочистка ломается в пальцах, очередная моль разлетается в пыль. Как они могут вести себя как обычные люди, постоянно забывать, что они лишь персонажи? Фикция. Оформленная словами пустота, и если среди этих слов вписано что-то про хладнокровные убийства, ложь и коварство, то никуда не денешься и однажды снова попробуешь чужие кости на прочность, деловито и равнодушно. Как в тот раз. Тот малый не был человеком — лишь абстрактным персонажем, его бумажное тело рвалось почти легко… Айзек прижимает ладони к столу, словно боясь, что мир и они сам вот-вот рассыплются на чешуйки. Стол остается твердым и деревянным, картон — картонным, обломок зубочистки впивается занозой в подушечку пальца, голова начинает болеть очень даже натурально. Вдох, выдох, сердце колотится, совсем как настоящее. Хотя кто знает, что там чувствуют настоящие люди? Айзек вздыхает пару раз на пробу, закрывает глаза, открывает. Мир на месте. Хрупкие косточки реальности держатся, сознание спешит залатать трещины. Это минутный страх, не больше. Темнота, одиночество, дурацкая привычка вечно о чем-то думать. Раз так больно, раз так не хочется оказаться врагом, значит, это не его предназначение, как-то так. Надо встать, выкинуть в очаг неудачный эксперимент, закрыть-таки форточку и отправиться спать в библиотеку под шуршание страниц и шепоты тех, кто свято верят, что они настоящие люди. Утром, на свету, все срастется снова.