Точка покоя

       Айзек развалился в одном кресле, вытянув ноги на другое. Кризис миновал, надо бы поспать, но весь выпитый кофе не дает сомкнуть глаз. Да и светает уже. Причину приступа у Вика он по совокупности симптомов и показаний поделил между обычной алкогольной интоксикацией и отравлением синильной кислотой. А вот не надо ставить вишню бродить вместе с косточками, а потом отпивать из банки после всех прочих возлияний, когда нос уже не различает миндальный запах. Но на всякий случай все остальные наливки тоже объявлены опасными. Вик вздыхает и соглашается потом отправить их в могильник химотходов за сараем. А вздремнуть отказывается, хотя кофе ему никто не давал. То ли боится не проснуться, то ли пользуется моментом, пока Адель ушла досматривать сны, а Уилл остался все в той же роли грелки, опоры и измерителя пульса. С огромным облегчением Айзек смотрит (в отражение в окне, не прямо, чтобы не мешать), как Вик в один момент задирает голову и, дождавшись, когда Уилл наклонится, шепчет ему что-то на ухо. Тот слушает внимательно, а потом тихонько смеется и отвечает, что и так это знает, а потом понижает голос тоже. Можно представить, про что. Да, точно — Уилл стискивает рыжего крепче и целует бегло в висок. Ну наконец-то. Айзек прикрывает уставшие глаза, но через минуту-другую его окликают шепотом. Уилл. Прямо сияет от радости. — Спасибо! — шепчет он громко и похлопывает Вика по плечу, намекая, за что именно. — Я понял, кстати! Помнишь, в самом начале ты говорил, что знаешь много всяких нехороших штук, вроде ядов и тэ дэ… Так вот, это не для того, чтобы использовать их, а чтобы защищать нас от них! Айзек замирает. И в самом деле, такой вариант ему даже не приходил в голову. Хочется хлопнуть себя ладонью по этой непутевой голове или подойти к Уильяму, сгрести в охапку и уткнуться лицом в теплый свитер, но место занято пока, и Айзек просто откидывает голову на спинку кресла и закрывает глаза, и никак не может перестать улыбаться. Задремать не получается не только от приступа хорошего настроения. Сзади, оказывается, что-то тихо трепещет-хлопает. Как будто мотылек бьется в лампу, но, во-первых, мотыльки при этом быстро обжигаются и замолкают, а во-вторых, за креслом книжная полка и никакой лампы. Айзек оборачивается. На полке между книг стоит банка с коконом плодожорки Жучки. И там что-то мельтешит. Айзек тянется за банкой, рассматривает на просвет. Ну надо же. Мотылек зацепился лапками за марлю на горловине и тщетно пытается освободиться. А ведь справочник уверял, что у этого вида гусеница зимует в коконе, а окукливается и вылупляется только весной, к цветению яблонь. Чудеса. А впрочем, какие к чертям правила в этом мире? *** Через пару часов, когда светает окончательно, а Адель нисходит в библиотеку, все четверо стоят на крыльце. Вик заявил, что не пропустит исторический момент, и теперь почти висит на Уилле, закутанный в плед. Снаружи холодно, но дыхание уже не сгущается облачками, как с раннего утра. Банка открыта, мотылек вырывается на свободу… и садится на перила отдохнуть после борьбы с марлей. Шелест, промельк — рядом с плодожоркой пикирует синица, и через миг крапчатые бабочкины крылья торчат из тонкого клювика. Синица разглядывает людей секунду-две черным глазом и улетает с добычей обратно. Птица. Впервые. Пока остальные провожают ее изумленными взглядами, Айзек всматривается прямо вперед, туда, где за поляной с сухим фонтаном всегда висит плотный туман. И первым замечает, что туман темнеет, особенно снизу — вернее, поднимается, как занавес, открывая взорам почти черный ельник. Свет чуть гаснет. Туман остается висеть в небе тяжелой тучей, и из нее на землю, на ступени и подставленные ладони падают снежинки. Айзек сходит с крыльца и шагает по хрусткой от инея траве в сторону леса. Там видны голые нижние сучья, продолговатые шишки на верхних ветвях, сухая хвоя на земле… Он останавливается. Оглядывается назад. Все остались стоять на крыльце. Адель кутается в наброшенное на плечи пальто и переступает с ноги на ногу. Вик, бледный и помятый, тяжело опирается на перила, Уилл его придерживает. И улыбается, заметив замешательство Айзека. — Иди, не беспокойся. Ты же больше всех хотел наружу. Мы подождем пока. Айзек колеблется. От дома он бы ушел легко и просто. От троих людей на пороге… Почему-то это кажется неправильным. Символическим. Но лес стоит темно-зеленой неизведанной стеной впереди, и для очистки совести он бросает назад: — Я только на разведку, туда и обратно. *** Возвращается он, когда часы в библиотеке как раз бьют полдень — тоже впервые, раньше они шли без спецэффектов. И впервые со скрежетом знаки в окошечке даты на циферблате меняются на «1 ноя». Вик с Аделью поднимаются, зевая и потирая глаза — надо полагать, вздремнули. Уилл вскакивает с кресла, откладывая книгу. — Ну как прогулка? Есть хорошие новости? — Одна, — объявляет Айзек и проходит к камину греть руки. — Лес очень натуральный. — А плохое что? — Адель смотрит на него недовольно, будто это он отвечает за порядок и гармонию во всем мире. — Плохо, что в лесу нет троп. Я обежал весь парк по периметру — везде сплошные елки, сучья почти до земли, продираться будет очень сложно. — А зачем продираться? — зевает Вик. — Ты же говорил, тебе достаточно знать, что выход есть, а так ты не против остаться. — Так-то да… — Айзек замолкает. Очень не хочется быть вечным пессимистом, но других вариантов он не видит. — Сомнительная новость номер два: я возвращался через парк напрямую и обнаружил, что все искажения пространства исчезли. Идешь, никуда резко не перемещаясь, как по нормальной карте. Поэтому я боюсь, что аномалии пропали и в доме. Пока Адель требует объяснить этот ребус, Вик ковыляет на кухню. Хлопает там дверцами, чертыхается и возвращается с кислым видом. — Ну Изя, ну ты не пробовал хоть раз сказать что-то хорошее, а? Так и есть, из еды осталось только то, что я сам делал, а новые продукты не появляются никак. — Иными словами, нам придется уйти отсюда, причем в ближайшие дни, пока не начались зимние холода, раз уж календарь сдвинулся с места. Иначе зиму нам без запасов провизии пережить будет очень сложно. Адель ойкает и сжимается в комок в кресле. И конечно, Уилл бросается на выручку. Гладит ее по макушке, улыбается до ушей остальным и объявляет как ни в чем не бывало: — А что плохого? Соберемся за два-три дня, пока Вик поправляется, и двинемся навстречу приключениям. Можно посмотреть с крыши или с дерева, в какой стороне есть просветы в лесу, или речка, или горы. Или даже дым или огни поселения. И дорогу зарисуем, чтобы вернуться. Возражение зудит у Айзека на языке, распирает изнутри, но он сжимает зубы. Это уже не факт, а голая интуиция, так что, может, и не надо зря расстраивать друзей. Но когда знаешь, что являешься персонажем, любая мелочь кажется символом. Предзнаменованием. И судьба выпущенной на волю плодожорки ему категорически не нравится.