Точка покоя

       Добавлять сахар в коллекцию настоек Вик заканчивает за полночь. Некоторые образцы хороши, вишневка — вообще чудо, и он отпивает ее три глотка вместо чайной ложки, как от остальных сортов. И понимает, что эти все ложки и глотки были лишними. И сидра-то за полдня хватило до среднего такого опьянения, а сейчас и вовсе голова поплыла. Пятьдесят шагов до флигеля кажутся кругосветным путешествием, тут в дверь из кухни бы вписаться. И Вик плетется спать на кушетку в библиотеку. Там и пледы есть, и… И где? Почему так далеко? Целых три шага до кресла, и ни единой опоры. Не раздеваясь и кое-как бросив сверху плед, он падает на кушетку и закрывает глаза. Тут же пространство начинает вертеться и крениться, и Вик снова таращится в потемки. Если зацепиться взглядом за какой-нибудь предмет, голова кружится меньше. Якорем служат огромные напольные часы. Маятник издевается, качается туда-сюда, чуть поблескивает в слабом свете от окон. Хорошо Адель придумала со светлячками, хоть не совсем полная темнота. Но до чего же часы громко тикают. Как их днем не замечаешь? Вик вспоминает, что забыл завести часы, как делал каждый вечер. Ну и ладно. Может, они остановятся скоро и дадут заснуть по-нормальному? Он считает механические щелчки вместо овец. Вроде реже тикают. Хорошо. Душно только. Почему — непонятно. На кухне целыми днями ему не душно, а тут большой зал, и окна не герметичные. Вон, холодно как. Надо натянуть плед получше. Вик хочет подняться… и не может. Тело внезапно тяжелеет, воздух ложится на грудь плитой и никак не хочет просачиваться в легкие. Все силы уходят на вдох, другой, еще один, собственное дыхание эхом отдается в ушах, но не может заглушить издевательски медленного тиканья. Когда тяжесть в груди перерастает в боль, Вику становится страшно. Но голос тоже не слушается, вместо крика лишь громкий выдох, на втором этаже не услышат, спят же крепко после сидра… Или не спят, а тоже?.. И все, что Вик может — вцепиться в нагрудный карман рубашки: то ли оттянуть ворот, то ли проверить, бьется ли сердце, или обратилось в колючку. Ну же, тикай, дурацкий организм! Время тянется еле слышными толчками под ладонью, резкими вдохами, щелчками часов. За всем шумом Вику мерещится, что его зовут по имени. А быстрый топот шагов по лестнице точно не мерещится. Свет бьет по глазам, как будто это не керосиновая лампа, а прожектор. — Вик! Что случилось? Тебе плохо? Вик хочет сказать, что тут опять «какая-то хрень», но воздуха все еще не хватает, и Уилл громко зовет остальных, а сам бросается открывать окна, приносит еще пледы, расстегивает Вику ворот рубашки и непрерывно шепчет, что все будет хорошо. Айзек приносится почти мгновенно. Проверяет пульс, задает четкие вопросы. Пальцы у него холодные, и Вик вздрагивает от любого касания. Кое-как выдавливает ответы, «да» или «нет». Нет, паук его не кусал. Да, голова кружится. Нет, живот не болит, Да, холодно. И нет, это не попытка самоустраниться! Рядом ахает Уилл — что, какая-такая попытка? У него такой напуганный голос, что Вик начинает злиться на Айзека за дурацкие вопросы, и от злости сил прибавляется, чтобы попросить завести часы и через пень-колоду объяснить, зачем. Ну очевидно же — это вслед за стихающим тиканьем часов медленнее стало биться сердце. Сколько там пульс намерили — сорок пять? Однако Айзек не согласен на мистику, пока на очереди полно естественных причин, начиная со злоупотребления алкоголем. Уилл удивляется — пили-то все вместе, но Айзек возражает, что Вик еще добавил сверху других напитков, и индивидуальную непереносимость никто не отменял. И отправляет Адель искать аптечку или хотя бы просто активированный уголь, марганцовку или нашатырь, Уилла — на кухню за водой и тазом, а сам уходит из поля зрения и хлопает и шуршит книгами. А, наверно, нарыл медицинских справочников из библиотеки. Это хорошо. Уж Айзек-то разберется. Вик изо всех сил слушает чужие шаги и возню, лишь бы отвлечься от капающих на мозги механических секунд. *** Дышать стало полегче, а двигаться — нет. Вик вымотан и чувствует себя тряпкой. Еще бы, выпить целый ковш марганцовой воды, чтобы тут же отдать обратно, и так раза три подряд. Угля или нитроглицерина не нашлось, аспирин Айзек в последний момент запретил давать, и на том доступные химические средства помощи исчерпаны. Остается только ждать и держать больного в тепле и сидячем положении. Айзек поручает это Уиллу. И Вик полулежит, привалившись к теплому товарищу. Тот удерживает его, то и дело проверяет пульс, вполголоса уверяет, что все обойдется, и говорит дальше, говорит, про планы на день и на неделю вперед, про погоду и парк, и что интересного попадалось в книгах… Вик вникает вполуха, другим прижимается к футболке на груди Уилл и слушает стук его сердца, быстрый и ровный, и надежный, не то что дурацкие мертвые часы. Под это живое биение последние отголоски боли тают, остается только усталость. Недалеко ойкает и возится Адель. Ага, запомнила про часы и лезет за ключом, завести их все-таки. Вик хочет сказать, чтоб не трогала ничего своими кривыми ручками, у него уже есть метроном, но речь требует слишком больших усилий. А, пусть. Сломает так сломает. И правда, ключ в руках Адели скрежещет совершенно неправильно, в часах что-то чакает, хрустит и звенит, будто отваливается. Но часы идут себе, так же бодро, как раньше. А ведь и правда обошлось.