зеркало раскрытия демонов

Заброшенный охотничий дом не пестрил обилием пышного убранства, очевидно, не ожидая таких высокопоставленных гостей у себя. Его безжизненность выдавали и многолетний слой пыли на всех разваливающихся поверхностях, и паутина по углам, разросшаяся симпатичными узорами. Из мебели тут всё тоже скудно, но место, чтобы уложить Вэй Усяня, нашлось. Пока Фэн Цин молча второй час проворачивала фокусы целительского искусства над его телом, периодически ворча на Цзян Чэна, взволнованно мельтешащего рядом и говорящего под руку, стоило озаботиться теплом. Им-то — с золотым ядром — оно особо не требовалось, а вот Вэй Усяню, и без того собирающемуся перелезть с плеч Цзян Чэна на тот свет, — необходимо. По большей части, Чэн искал, чем занять руки, отвлечься, чтобы не загнаться яростнее, так-то отчаяние и беспомощность бьют похлеще удара молнии. Камин тоже был захудалым, но его рвение это мало остановило. Перспектива непригоже выглядеть при сборе древесины как глава ордена его не пугала, а Призрачный Генерал, прячущийся за деревом возле дома, им моментально был обнаружен и проигнорирован. Цзян Чэн разве что к кольцу на пальце потянулся, прокрутил и попытался ещё раз согнать образ вывернутых наизнанку усяневских рёбер. Кольцо ему отдала Фэн Цин, сам виновник произошедшего боялся к нему подойти и на ли. Чэн, конечно, сомневался, что тот и впрямь боится — судя по всему, чувство вины переполняет его сильнее, чем большинство людей в принципе умеют ощущать; тут уж каламбур неоспоримый: мёртвое оказалось человечнее живого. Без разницы Цзян Чэну, что он там чувствует! И головой понимает, что вина и впрямь исключительно на бестолковости Вэй Усяня, но ярость ищет, на ком сорваться, в чью глотку вцепиться отчаянием и страхом потерять то, что и не было его. Выбор пока что падает на несчастные сухие ветки, ломающиеся под дрожащими пальцами, и Чэн бы весь лес голыми руками переломал, если бы не спешил обратно в дом, чтобы убедиться в том, что Фэн Цин справляется. И она с руками по локоть в крови — даже не метафора — умудряется выглядеть лучше всех присутствующих вместе взятых. Чэн поспешно смыл с ладоней засохшую усяневскую кровь в ближайшем источнике, пока собирал древесину, однако ханьфу всё ещё было пропитано ею. Огонь вышел жадным, дрожащим и спешащим поглотить каждую сухую ветку, подкинутую в свою пасть, а Фэн Цин позади ополоснула руки в принесённом им ведре с водой.       — Я закончила, — Цзян Чэн поднялся нервно с корточек, поворачиваясь к огню спиной, и сразу же ухватился взглядом за лежащего Вэй Усяня, накрытого верхними одеждами Фэн Цин. Та его панику за версту чуяла, ртом необязательно было говорить, в напряжённой тишине и так повис вопрос: «всё ли с ним будет в порядке?». — Глава Цзян, мои усилия не были напрасны: господин Вэй…       — Опусти формальности. Только мешают адекватно воспринимать информацию. Чэн опустил взгляд в пол, а Фэн Цин слегка улыбнулась.       — Как скажешь. Вэй Ин в тяжёлом состоянии, но его жизни почти ничего не угрожает. Однако есть одна существенная проблема, — Цзян Чэн выдохнул, почувствовав мерзостную слабость, одолевшую его в тот же миг, но снова напрягся. Фэн Цин движением руки подозвала его к себе, и как бы Чэну не хотелось ближе видеть белоснежное лицо Вэй Усяня — подойти пришлось. — Как ты успел заметить, оставшиеся раны с тёмной энергией мне залечить не по силам. Некоторым из них, навскидку, уже недели две, а выглядят совсем свежими, не так ли?       — Недели две?! — Цзян Чэн громкость поубавил, хотя вряд ли Вэй Усяня сейчас что-то способно было разбудить. Даже не шелохнулся. — Это и есть существенная проблема? Фэн Цин кивнула.       — Они отупляют процесс заживления… серьёзного ранения. Цзян Чэн не поразился её умению подбирать слова помягче с ним, хотя с остальными пациентами, как он успел заметить за два месяца, она всегда была резка и прямолинейна. Обращать внимание на сей факт не хотелось, мир сжался до Вэй Усяня под лиловыми тёплыми одеяниями, выглядящего не лучше своих ходячих трупов.       — Что я должен сделать? — коротко и ясно. Что тут церемониться?       — Сосуд иной подобрать. Артефакт, труп, возможно? Иначе тут никак не поступить — просто избавиться от них на теле Вэй Ина не выйдет лёгким путём, а времени на поиск божественных реликвий у нас нет. Когда Фэн Цин это проговаривала, она, ясное дело, не имела в виду тотчас собираться на поиски. Тем более, Чэн и так был вымотан, сесть и перевести дух ненадолго, а потом отправиться на поиски — лучший исход. Однако Цзян Ваньинь, по всей видимости, чувствовал небывалый прилив энергии, раз моментально отправился к выходу твёрдой походкой.       — При правильной мотивации и горы свернуть можно, верно, — негромко пробормотала она, усаживаясь рядом с Вэй Усянем, но Цзян Чэн всё услышал. Спустя некоторое время дверь в охотничий дом с грохотом отворилась, а на лице Цзян Чэна нарисовалась бесконечная ненависть к этой двери, создающей такой шум, будто не он ей так шарахнул, что она почти с петлей сорвалась. Злость и пыл впрямь поубавить необходимо, но те достигли такой шкалы, что контролировать едва ли возможно. На лице мужчины — не трупа, точно живого мужчины — рисовался неподдельный страх и непонимание происходящего. Цзян Чэн его швырнул ещё в центр коридора с такой силой, даже удивительно, что тот после удара не отключился. Фэн Цин подскочила с места, оборвав передачу духовной энергии Вэй Усяню для поддержки сносного состояния, и выпучила глаза, уставившись на обоих прибывших с неменьшим непониманием. У одного Цзян Чэна, кажется, всё было понятно и просто: после устроенного представления он перешагнул растянувшегося на грязном полу мужчину и прошёл в глубь дома, к Вэй Усяню на постели, сел рядом и взял за холодную руку, вдохнув поглубже и закрыв глаза, чтобы отдача духовной энергии не являла собой хаос, в коем приходил его внутренний мир сейчас. На удивление, успокоиться вышло. Всё же, в правильной мотивации и впрямь есть свой толк. Вот только усяневская ладонь такая ледяная, хоть бери и второй камин тут строй…       — Объяснишься? — тишина треснула звонким голосом Фэн Цин, которая, как успел заметить Цзян Чэн, поспешила к новоприбывшему.       — Не трогай его, — её брови подлетели кверху, а Чэн и второй рукой обхватил ладонь Вэй Усяня, силясь отогреть хотя бы отчасти. — Ты сказала сосуд — я его привёл. Притащил.       — Живого человека?! — от её громкости в ушах заложило, а мужчина и вовсе отполз в угол, побаиваясь глядеть теперь и на неё, а не только Цзян Чэна. — Глава Цзян, я абсолютно точно понимаю ваше желание помочь господину Вэю в сложившейся ситуации, но не ценой же чужой жизни!       — Успокойся, — кратко выдохнул он, устало закрыв глаза. Открыв их вновь, он вперился взглядом в безжизненное усяневское лицо, мимолётно скользнув по голым плечам с сочащимися тьмой ссадинами на них. — До меня доходили донесения из соседнего поселения не так давно. Уж поверь, тебе не стоит знать подробности жизни этого человека, а лучше на слово поверить, что его в любом случае бы ждала казнь. Мужчина в углу разразился горестным хохотом, заставив Чэна бросить на него убийственный взгляд, а Фэн Цин издала короткое «О», прежде чем осесть на табурет, сложив руки на коленях. По всей видимости, ждала продолжения. Цзян Чэн вздохнул.       — Растление несовершеннолетних, издевательства и убийства чужого домашнего скота, воровство и поджоги, продажа яда старикам под видом лекарственных настоек… Мне продолжать? Заметив, что Фэн Цин теперь с узнаваемой яростью и брезгливостью глядела в сторону мужчины, Цзян Чэн закатил глаза. По её мнению, он и впрямь был способен на убийство невиновного? Суд прошёл без зрителей как таковых, приговор вынесен. И плевать он хотел на то, что нагло пользуется своими полномочиями. Никому от смерти этого мерзостного человека не убудет!       — Прости, мне показалось, что у тебя тормоза слетели. И нельзя сказать, что она неправа.       — Рассказывай давай суть своего ритуала, нечего тянуть кота за яйца. Заранее избавившись от возможной проблемы, Чэн активировал яростно искрящийся Цзыдянь и обвил им мужчину, вовсе обездвижив и лишив перспективы побега. Его мягкий взгляд в сторону Вэй Усяня ярко контрастировал с гневным, почти испепеляющим на месте, что он бросал в сторону дёргающегося и подвывающего плачем человека. Злость искриться не прекращала, Цзян Чэн и сам был словно наэлектризован своими выходящими за края, как воды озёр Юньмэна после ливня, эмоциями. Однако указания Фэн Цин выслушал со всем вниманием и сосредоточенностью, уяснив свою роль в предстоящем процессе.       — Ты только его духовные каналы контролируй. Ясное дело, у Вэй Ина отсутствует ядро, но светлая ци — неотъемлемая часть и тех, кто заклинательство вовсе не практикует. Подобная практика может поглотить не только потустороннюю тёмную энергию извне, но и его слабые меридианы ян разрушить. Фэн Цин волновалась, чтобы заметить это — не нужно быть эмпатом. Чэн и сам являл собой олицетворение разбушевавшегося громом неба, но взял себя в руки, вместе с ней приподнимая Вэй Усяня со всей осторожностью, ведь нарисованные ими наспех талисманы должны были перекрывать каждую царапину, дымящуюся тёмной энергией. На каждом из талисманов был свой иероглиф, в противовес им, те, что необходимо было прицепить на находящегося в ужасе мужчину, были нарисованы вверх тормашками. Фэн Цин со всей точностью зеркалила каждую царапину на Вэй Усяне, прилепляя талисман именно на этот же участок тела на их подопытном кролике, и по её виду можно сказать, что ей очень бы хотелось обозначить эти же увечья не только бумажкой, но и поскорее её собственным мечом, лежащим неподалёку. Цзян Чэн не чувствовал жалости. Только бесконечную ярость, адресованную всему миру. Закончив с приготовлениями, Фэн Цин расположилась на полу напротив мужчины, в чей рот предварительно запихнула перевязанную горсть полыни. В целях ритуала или чтобы заткнуть — Цзян Чэн решил не уточнять, усаживаясь на постель и раскрывая Вэй Усяня совсем. То, что происходящее носило подтекст тёмного пути, уточнять не нужно, и так всё ясно. Интересоваться, откуда Фэн Цин известно о подобном, он не собирался. Просунув пальцы между усяневских, Цзян Чэн постарался собраться с силами для погружения в поверхностную медитацию, чтобы обрести полный контроль и над циркуляцией своей ци, и над минимальными вспышками в меридианах Вэй Усяня. Трудновыполнимо, но задача Фэн Цин и вовсе была напряжной. Обозначив готовность Цзян Чэна, Фэн Цин кивнула и шёпотом принялась читать неизвестную Цзян Чэну молитву, небольшим кинжалом отмечая на теле мужчины каждую царапину, каждый порез, что украшали Вэй Усяня. Цзян Чэну даже показалось, что она вонзает лезвие глубже необходимого, борясь со своими внутренними демонами, однако всё внимание мигом забрал вздрогнувший рядом с ним Вэй Усянь. Он поморщился, чуть выгнулся, едва ли заметался на постели. Тёмная дрянь всколыхнула его покой, будучи потревоженной их вмешательством, и Цзян Чэну пришлось и второй рукой пригвоздить его к постели, чтобы это дёрганье не привело к нарушению системы налепленных талисманов. Цзян Чэн ласково огладил большим пальцем ладонь в его руке, чуть настойчивее внедряясь своей духовной энергией в усяневские меридианы, подталкивая постороннюю тёмную энергию к выходу. Некогда было обращать внимание на рыдающего позади мужчину, и уже не от боли, наносимой Фэн Цин, а от тёмной энергии, меняющей место проживания. Быть может, Вэй Усяню не было так же больно, как и ему: с золотым ядром, разрушающимся под натиском подобной гадости, наверняка невыносимее, уж Чэну-то не знать. Окончание сего ритуала ознаменовала Фэн Цин, выронившая кинжал из рук на деревянный пол. Цзян Чэн раскрыл глаза, оглядел Вэй Усяня более, чем просто внимательно, и, лишь убедившись в отсутствии искомого, развернулся. Мужчина пластом растянулся на полу, пребывая без сознания, весь измазанный кровью и разукрашенный неаккуратными глубокими порезами, из которых просачивалась дымка тьмы. Фэн Цин во все глаза смотрела на это зрелище, видимо, происходящее лишь сейчас достигло её сознания. Цзян Чэн бережно накрыл её худое плечо рукой.       — Ты молодец. Спасибо. Она заметно выдохнула под его взглядом, даже расплылась в уставшей улыбке и поспешила подняться, чтобы приняться осматривать Вэй Усяня, что Чэн даже не успел ей ответить приподнятыми уголками губ. Ярость постепенно сходила на нет, а ладонь Вэй Усяня в его руке теперь казалась теплее. Решив покончить с этой историей раз и навсегда, Цзян Чэн поднялся и подхватил бессознательного мужчину за шиворот. На вопрос Фэн Цин — куда это он — ответил краткое: «сейчас вернусь». «Сейчас вернусь» затянулось на минут двадцать от силы, потому как Цзян Чэн здраво рассудил и пришёл к мысли о необходимости отойти подальше от дома. Вэнь Нин вдалеке незаметно — как он думал — следовал по его пятам, в дом-то не пускали, да он и не спрашивал, но сейчас было абсолютно плевать. Бросив мужчину в стог сена, Чэн поджёг его без особых усилий и отскочил в сторону — он оказался прав, из-за тёмной энергии пламя разразилось чудовищное, достигающее по высоте двадцатилетнего дуба, растущего неподалёку.

***

Усталость наконец соизволила сцепить Цзян Чэна в свои ласковые объятия, придавив тяжёлым весом прожитого дня. Руки мелко тряслись, но это лишь побочное после длительного напряжения, а ещё, возможно, голода. Фэн Цин уже с этой проблемой поспешила разобраться — с кухни доносилась уютная возня посудой и её мягкие неразборчивые слова, адресованные, очевидно, Вэнь Нину, с которым она вела беседу украдкой, будучи уверенной, что Чэн ни сном, ни духом об этом. Принесённый ею отвар поспособствовал усыплению его окончательной бдительности. Даже возмутиться нечем, только послушно осесть на пол, вытянув неподобающим образом ноги и привалиться затылком к постели, на которой Вэй Усянь пребывает уже не в беспокойном, а оздоровительном сне. Его адепты озаботились необходимыми удобствами, пока он со слипающимися глазами выслушивал их доклады, стоя на пороге. Потому и ханьфу больше не смахивала на одеяния головореза, а пахла свежестью. Вэй Усянь более не прикрыт не слишком тёплыми верхними одеждами Фэн Цин, а полноценно завёрнут в махровое покрывало. В целом, их дальнейшее нахождение здесь объяснялось лишь нежеланием в столь поздний час устраивать очередное путешествие до Пристани Лотоса. Да и Фэн Цин предупредила, что Вэй Усяня лишний раз лучше не тревожить — повязки, наложенные ею, пусть и сидели плотно, но не гарантировали прочность швов, которые вполне могли разойтись. Потому Чэн был вынужден дремать, полусидя на деревянном полу, однако жаловаться не думал: в Юньмэне снова тишина, на кухне Фэн Цин тихо смеётся чему-то своему, а позади Вэй Усянь негромко дышит и выглядит не подобием ходячего трупа. Свеча на табуретке тёплым свечением гладит бедно обставленную комнату, но в целом атмосфера не располагает к кошмарам. Но они и не спрашивают — никогда не спрашивали. Даже на периферии сна, не позволяя себе полностью отключиться, вполуха внимая посторонним звукам как на улице, так и в доме, они достигают его. Быть может, не в полную меру; вместо полноценных образов, повторяющихся ощущений и даже запахов, — обрывки, вырванные неаккуратно из страниц с целыми историями. Неудачные клочки, брошенные слова, втоптанные в грязь обещания. «Объяви всем, что я предатель». Чэн фыркает во сне и морщится наяву, фиксируя осознанный сон и желая ответить чем-нибудь едким, вроде: «Болван ты невыносимый, а не предатель!», но с губ срывается нечто иное, и история повторяется, начинается заново, не думая заканчиваться на смерти Яньли. Бесконечный круговорот, нарушить который ему не под силу, ведь тёмное зеркало пользуется подлыми приёмами и давит на самые больные места, а Чэн соврал, сказав, что оно не сработало. Кошмары — не худшее, что могло случиться. Отсутствие спокойного сна, разумеется, неприятная вещь, но Цзян Чэн — взрослый мальчик, который несёт ответственность за свои поступки, совершённые даже поспешно и на эмоциях. Более того, у Фэн Цин выходит их подзаглушить своими усыпляющими настойками, пьющимися Чэном по лошадиной дозе, чтоб наверняка. Злоупотребление подобным, конечно, к хорошему не приведёт, но Чэн и пользуется данным способом крайне редко. Ему мерещится во сне, в этой какофонии воплей прошлого, душащих воспоминаний, что непослушные пальцы вплетаются в его волосы. Мягко гладят, убаюкивают обиженного и преданного щенка в груди, неспособного тогда уже — в свои всего лишь двадцать лет — показывать свои настоящие эмоции и быть честным с самим собой. Скулящего по ночам в подушку, а по утрам гордо руководящего всей процессией по восстановлению Пристани Лотоса. И в сказки о двух героях Юньмэна более никто не верит. Даже длинноволосая девочка, ходившая на тот момент ещё под стол, с годами разочаровывается в дружбе, любви, и всём отсюда вытекающем. Её голос слышно с кухни — мурлыкающий, негромкий, казалось бы, ласковый, но при этом абсолютно отстранённый. Цзян Чэн поражался её схожести с Вэй Усянем, пока не обнаружил очевидную брешь, видную в общении со всеми, кроме него самого. Тут уж личная симпатия или уважение к главе ордена — непонятно, но суть в другом. Вэй Усянь во все моменты умудрялся оставаться искренним болваном, даже когда принципы сдавливали горло. Улыбался, когда было больно; лучисто смеялся, когда раскалывался на части, сохраняя беспечность и жизнерадостность, по пути на засохшем болоте выращивая лотосы. Фэн Цин не такая. Она смеётся звонко, но её ложь так очевидна, будто в насмешку специально. В её цели не входит спасение всех голодающих, обиженных и бездомных. Она готова зубами прогрызть путь для себя, едва ли помогая утопающим. Кажется благородным цветком, своей красотой и ароматом способной вдохнуть в увядающего жизнь, однако на деле ограничивается оплеухой и приказом не вешать нос. И для её двадцати лет с хвостиком подобное говорит лишь об огромном разочаровании в прошлом, что Чэну почти льстит её по-детски искреннее отношение к нему. Разве что в рот не заглядывает, но задушевные беседы ведёт. Из них Цзян Чэн и почерпнул информацию о том, что является с малых лет примером для подражания. Тогда, кажется, беззлобно фыркнул, обозвав дурёхой. Ведь образ, созданный в те года, он сплошь фальшивый. Отомстил самостоятельно всем врагам? А как же Вэй Усянь и дюжина адептов с ними бок о бок? Поднял Пристань Лотоса с колен? С ним была его сестра и всё тот же Вэй Усянь — пусть и недолго. Убил названого брата, пошедшего по кривой дорожке? Вон оно что, сердце, значит, у него шло трещинами лишь потому, что выбор убийства пал на чересчур гуманный способ, надо было что поизощрённее придумать, видимо. В целом, у этой болезни одно название — привязанность. Никто не говорил, что она сплошь приятна, а Вэй Усянь был далёк от него и в пору их юности. Потому с годами и пришло осознание элементарного: их разрыв очевиден и логичен. Это печальная история, имеющая свой конец, вот только… Зачем заново ворошить прошлое? Почему Цзян Чэн вынужден переживать его уход на другой берег от пристани снова? Человечность кроется в добре, а у главы ордена Цзян такими темпами от добра останется лишь его племянник, удивительно похожий на своего неродного дядю. Как девочка, выросшая на легендах о двух героях Юньмэна и разочаровавшаяся впоследствии, так и сами несостоявшиеся герои должны смириться с действительностью и перестать пытаться слепить из пепла песочный куличик. Ведь предаст снова, обязательно отвернётся, или Чэн не выдержит и станет первым в этом бесконечном круговороте. И эти все поганые мысли — исключительно вина тёмного артефакта, обуздавшего на самую малость его подсознание во снах. Цзян Чэн чувствует, что после пробуждения обязан всколыхнуть покоившуюся ненависть в усяневскую сторону, ведь в этом эффект и заключался, но правда в том, что ненависти толком никогда и не было. Потому и сейчас ей взяться некуда, лишь бесконечной пустоте, заполняемой делами да поручениями. Но будит его вовсе не солнце, пробившееся через дыры в занавесках, а тихие шаги и перешёптывания двух людей. Он всё ещё на грани между сном и явью, но разобрать услышанное в состоянии.       — …Нечего раскисать! Ничего с твоим молодым господином не случилось, вон, живёхонький, чуть отдохнёт и снова голова от его болтовни начнёт болеть у половины населения Поднебесной. Фэн Цин даже шептала звонко, а Чэн подивился её неподдельному желанию успокоить собеседника. И если бы её спутник был обычным человеком, так нет, мертвец из костей и загнивающей плоти! Вон оно, значит, как, на людей её сопереживания не найдётся, а на труп — так пожалуйста? Кажется, мёртвое должно оставаться мёртвым, а не имитировать рыдания. Может, Цзян Чэн всё ещё пребывает в полусне и происходящее ему чудится, однако злость, поддетая разбитым тёмным артефактом, возвращается ударной волной, как только он открывает глаза. Он ясно приказал Фэн Цин не вздумать его впускать. На самом деле, даже засомневался, что тот посмеет явиться, да ещё и ближе, чем на шаг от постели! Разум отключился, зато отлично сработал щелчок, предупреждающий об опасности не так давно представшей картинкой перед глазами: пальцы, вонзающие Вэй Усяню под рёбра. Выходит, у его ежедневных кошмаров пополнение одной сюжетной веткой.       — Зачем ты с ним разговаривала? Фэн Цин, кажется, опешила.       — Более того: я пришила ему руку… Цзян Чэн вспыхнул, как сухое дерево в пламени, и дальнейшее адресовалось вовсе не ей уже.       — Как у тебя только смелости хватило зайти сюда! — дверям громко стукаться об стенку запрещено, дышать шумно запрещено, птицам на улице петь и вовсе нежелательно, а вот самому Цзян Чэну достаточно оглушительно разговаривать вполне можно. — Ты, вэньское паршивое отродье… Цзыдянь на пальце заискрился, а на лицах Фэн Цин и Вэнь Нина застыло одинаковое выражение напряжения, и Чэн почти подорвался с места, готовясь договаривать отнюдь не лестное ругательство и швыряться всем, что под руку попадётся: табуретками, склянками, догорающей свечой. Впоследствии плетью, насколько размер комнаты позволит. Однако он даже не успел подняться, обездвиженный ладонью на своих губах. И тихим, но чётким голосом позади.       — Цзян Чэн, замолчи. Перед глазами скудные убранства комнаты расплылись, слились в одно грязное пятно, а сердце затарабанило в горле — Цзян Чэн шумно и дрожаще вдохнул, откинувшись затылком на постель и повернув голову к Вэй Усяню. Тот ему вымученно улыбнулся, но руку с чэновских губ убрать не поспешил, обратив внимание на двух других присутствующих в комнате. Цзян Чэн, возможно, подзабыл про необходимость моргать, слушая вполуха и глядя на него живого. Бледного, как поганка, с больными глазами и с очевидной слабостью в голосе, но живого.       — Дева Фэн, приветствую. Простите, что без букета ромашек! Зато с букетом того, что необходимо подлатать, тут уж тоже дражайше извиняюсь… И благодарю! Вэнь Нин, — на последних словах его тон и вовсе потеплел, а в глазах, вопреки болезни, расцвела небывалая нежность, какая бывает у давно не видевшихся друзей. — Где тебя носило так долго? Я успел заскучать! Вэй Усянь закашлялся, а Фэн Цин поспешила к нему, но была остановлена кивком головы. Ладонь на губах Чэна сомкнулась крепче, пришлось даже глаза закатить — он и не собирался пока ничего комментировать. Хотя было что! С какого гуя Усянь так разговаривает, будто бы произошедшего ранее вовсе не было и это не Призрачный Генерал едва ли не продырявил его насквозь?       — Меньше слушай Цзян Чэна. Как и было сказано ранее: твоей вины здесь вовсе нет. Исключительно моя. А Цзян Чэн, ну, он всегда становится невыносимее прежнего, когда беспокоится… — Чэн был отвёрнут от них, но ему явно послышалось хмыканье Фэн Цин. Тем не менее, разбушевавшееся сердце вовсе не ознаменовало окончание его вспышки гнева, пусть и стоит сказать, что пробудившийся Усянь её немного сгладил. Но это ненадолго: сейчас доболтается и выведет пуще прежнего. — А сейчас не обижайся на него. Возможно. Цзян Чэн понадеялся, что так и будет, а не он уже настолько безнадёжный в отношении его.       — Молодой господин… — тихо и дрожаще промямлил Вэнь Нин. На этот раз Вэй Усянь попытался приподняться, совсем уж болезненно скривившись. За этим Цзян Чэну наблюдать молча не понравилось, потому он высвободился из слабенькой хватки и поднялся, моментально пригвоздив к постели.       — С ума сошёл?! Желаешь всё тут залить кровью снова?!       — Господин Вэй…       — Фэн Цин, всё в порядке, ты мне так всё там затянула, что и вдохнуть невозможно! А ты, Цзян Чэн, постыдился бы так обеспокоенно смотреть на меня и кричать одновременно, я аж растерялся: ты так переживаешь за меня или жалеешь, что я настолько живучий! Цзян Чэн удивлённо моргнул, застопорившись. Ну, чушь несусветную городит, значит, жить будет. Фэн Цин позади прокашлялась.       — Господин Вэй, я не об…       — Да всё-всё, Фэн Цин, понимаю твои волнения. Ты ведь такую работу проделала. Премного благо… Речь усяневская прервалась более затяжным кашлем, похожим по звукам на удушье. Цзян Чэн успел среагировать и придержать его, когда тот свесился с кровати, чтобы выхаркать кровавые ошмётки под ноги.       — …Об этом я, собственно, хотела и предупредить. Застоявшаяся кровь. Ну, ладно. Переняв на себя весь вес Вэй Усяня, пока его выворачивало кровью, Цзян Чэн свободной рукой убрал с лица чёрные мешающиеся волосы, выбившиеся из испорченной причёски. Но те безбожно лезли обратно в глаза, что даже Фэн Цин поспешила на помощь, сняв со своих передних прядей красиво украшенную заколку и протянув её Цзян Чэну. Тот, не задумываясь, зацепил ею всё, что мешалось, как раз в тот момент, когда Усяня перестало рвать кровью и он обессиленно рухнул обратно на кровать, закрыв лицо руками и тяжело пытаясь отдышаться. Присутствующие позади снова зашептали, но на этот раз подобное не спровоцировало вспышку гнева Чэна. Он потянулся к кувшину с водой, налил её в стакан и поднёс к Вэй Усяню, жадно выглушившим моментально всё и в процессе подавившимся. Каков же идиота кусок. Цзян Чэн и впрямь не заметил, когда они в комнате остались одни. Видимо, Фэн Цин под шумок вывела Призрачного Генерала отсюда от греха подальше, решив, что безопаснее оставить двоих быстровоспламеняющихся и не поддающихся контролю наедине. Возможно, оно и верно, однако Чэн в наступившей тишине растерялся от своих мыслей, осознав причину бесконечной сегодняшней ярости на всё живое и мёртвое. Вины ведь Вэнь Нина и вправду не было — он это понимал. И злость эта не на Вэй Усяня, а только на себя. За то что снова не сберёг, в очередной раз едва ли не распрощался — теперь уж точно наверняка. Когда теряешь близких людей в таком количестве и скоротечно, реакция на подобные события становится совсем иной; горечь потери заглушается несправедливостью — почему вокруг меня всё гибнет? — и страхом повтора пережитого. Из этих мыслей его силком вытащил успокоившийся Вэй Усянь, взглянувший на него своими уставшими и больными глазами. «Как ты себя чувствуешь?» — вопрос завис над ними витающей здесь пылью, осел мягкой улыбкой на дрожащих губах Вэй Усяня.       — У тебя зубы стучат, — к своему удивлению, подметил глупое Цзян Чэн вместо того, чтобы просто осведомиться об очевидном плохом усяневском самочувствии.       — Холод собачий! — на «собачьем» Вэй Усянь ещё сильнее поморщился, натянув покрывало до носа. Но смотреть в упор не перестал, что Цзян Чэн аж поёрзал на насиженном месте.       — Из-за тёмной энергии?       — Из-за всего сразу, — сам Цзян Чэн холода как такового не ощущал, по итогу залипнув взглядом заколке Фэн Цин в волосах Вэй Усяня. — Болит, А-Чэн, всё болит, но жить буду. Ты ведь это хотел услышать? Цзян Чэн позарился на него поражённо, чувствуя себя внезапно открытой книгой.       — Где конкретно болит? — марафон наиглупейших вопросов! Будто Чэн — лекарь, что в состоянии помочь. Вэй Усянь, по всей видимости, придерживался того же мнения, отчего глаза у него наполнились лукавостью.       — Ох, ты хочешь поцеловать, чтобы не болело? Почти подавившись воздухом, Цзян Чэн справился с собой и лишь изумлённо приподнял брови, наблюдая за тем, как зарделся от сказанного сам же Вэй Усянь, почти с головой ушедший под покрывало. Чэн не удивлён: всегда знал, что его болтливый рот — самая главная проблема как заклинателей, так и людей. Всё равно внутри что-то перевернулось.       — Меньше слушай меня, Цзян Чэн, я тебе сейчас такой ерунды нарасскажу…       — Впрочем, ничего нового я не услышу?       — Эй! — но трясло того и в самом деле заметно. Цзян Чэн потянулся прикоснуться и ко лбу тыльной стороной ладони под совсем трогательным взглядом и обалдел от его холодности. Значит, дело не в температуре. — Мог бы совесть поиметь и не грубить больным и несчастным.       — Сможешь чуть сдвинуться в сторону, больной и несчастный? Вэй Усянь, всё же, представлял собой палитру из вариаций самых разных эмоций. Цзян Чэн приподнял покрывало, которое, как он думал, придётся отвоёвывать, но всё закончилось мирно. Просто этот болван настолько обомлел, что не нашёлся ни со словами, ни с сопротивлением. Отвис лишь тогда, когда послушно отполз в сторону.       — Ляжешь со мной? Прошептал тихо, будто боясь глюк спугнуть. Цзян Чэн цокнул, осторожно укладываясь боком рядом. Неловкости не почувствовал; откуда бы ей взяться? Это исключительно в целях помощи больным и несчастным. Только вот Вэй Усянь так смотрит, словно сейчас сознание потеряет. Третий раз.       — Видимо, не так уж тебе и холодно. Или так окоченел, что пошевелиться и подвинуться ко мне не можешь? Или больно? — Чэн сдвинул брови, уже собираясь самостоятельно и бережно сгрести Вэй Усяня в свои тёплые руки, как тот моргнул и среагировал моментально. Вопреки тому, что поморщился, елозя по постели, ни звуком не выдал болезненные ощущения после ранения. Цзян Чэн почти завозмущался, но его прервали руки, цепко вцепившиеся в его запястья, и подрагивающее тело, вплотную прижавшееся к нему. Вишенкой на торте — учащённое дыхание ему в открытую шею. Почувствовав, что руки Вэй Усяня спускаются к его пальцам, до Цзян Чэна дошло, что он нащупывает кольцо. Пришлось собрать себя ментально с пола, чтобы не поплыть совсем. Цзыдянь находится на положенном месте, и Вэй Усянь ощутимо выдыхает.       — Правильно говорят, что горячее мужчин Юньмэна нет никого, — бормочет, и покрывало вкупе с плечом самого Чэна, в которое тот уткнулся, значительно заглушают его голос. — Мне каждый раз придётся играться со смертью, чтобы ты со мной полежал? Приподняв взор кверху, Цзян Чэн взмолился небожителям. Дайте ему сил это вынести.       — Рот. Замолкни. И ты сам юньмэновец, а ледянее самых холодных озёр, так что хорош болтать. Спят молча. На каких-то несколько минут показалось, что Вэй Усянь послушно закрылся и заснул. Цзян Чэн даже аккуратно ближе пододвинулся, щекой едва ли касаясь его макушки.       — Цзян Чэн, — надежды, конечно, всегда напрасны, если дело имеется с Вэй Усянем. Чэн хмыкнул, чтобы он продолжал, раз начал. — Я, конечно, сказал, чтобы ты меня поменьше слушал, потому что я ответственность за сказанное сейчас вряд ли несу… Но я готов понести. За каждое слово.       — Если ты сейчас не уснёшь, это я ответственности не понесу за возможный гадкий усыпляющий отвар Фэн Цин. Сказанное сработало моментально: Вэй Усянь умолк, едва ли немного покопошившись, видимо, воспоминания о вкусе противоядия дали о себе знать. Спустя некоторое время он и вовсе размеренно засопел ему в шею, позволив и Чэну окончательно расслабиться. Мысли всё ещё являли собой камеру пыток: он почти лишился этого идиота. А сейчас он мирно спит и едва ли дрожит, даже во сне не выпустив Чэна из объятий. Фэн Цин за её целительские навыки заслужила, как минимум, отдыха.

***

За прошедшие месяцы Цзян Чэн ни разу не позволил себе потерять бдительность даже во сне, оттого перманентное недосыпание уже и не казалось чем-то мешающим. Даже иначе — оно вошло в привычку, не ощущалось дискомфортно, ведь сон на грани кошмаров не глубокий, а колеблющейся на поверхности, и все звуки осязаемые. Почему, заснув впритык к Вэй Усяню, он растерял всё желание сопротивляться глубокому сну — непонятно, конечно. И неприятно. Цзян Чэну принципиально всегда ощущать почву под ногами, а рядом с этим болваном она систематически выбивается. Они проспали больше половины целого дня. Точнее, проспал Цзян Чэн, от души искупавшись в мощи тёмного артефакта, ни на секунду не прекращающего пытать его разум образами прошлого. Однако с вполне материальным — а не выданным сознанием — Вэй Усянем подобное переживается проще. Тот, к тому же, всё ещё пребывает в оздоровительном сне, отчего Чэн вынужден тихо вылезать из-под его ослабших и, наконец, согревшихся рук. Голова гудит, в висках при наклоне стреляет короткой болью, но Чэн не торопится с этим что-то делать. Удобства здесь не из привычных, а Фэн Цин беспрерывно гонять совесть бы не позволила. Потому он сам шагает с ведром к источнику неподалёку, и прохладный вечерний ветер неописуемо приятно сглаживает все острые углы. Умывается водой такой же температуры, лишь на секунду бросая взгляд в сторону пепелища вблизи. Сожаления всё ещё не чувствует, пусть и на прежнюю неподконтрольную ярость силы иссякли. На кухню заносит ведро чистой воды, пугая своим тихим появлением Фэн Цин, повёрнутую к нему спиной и колдующую над какими-то травами. Она вздрагивает, но ступу не роняет, а словно готовится ей обороняться, пока не признаёт в явившемся главу ордена. Слабо улыбается, нервно выдыхая, а Цзян Чэн смотрит снисходительно и складывает руки на груди.       — Не выглядите как человек, проспавший добрую половину дня.       — Впрямь так плохо? — Чэн переводит взгляд на себя в отражении воды в ведре, трёт глаза и натягивает вид поуверенней. — А ты не выглядишь не спавшей вовсе. Бодростью так и прыщешь. Самой не тошно? Фэн Цин удивительно рдеет и отворачивается к приготовлению обратно.       — Не так плохо, — коротко и ясно. Фэн Цин кивает на прикрытую на столе еду, и Чэну становится совестно, что ей пришлось позаботиться и об этом, будто целительских дел не хватает. Но голод, вопреки этому, даёт о себе знать, и обычный рис годится за пищу богов. И позже он обязательно её отблагодарит за проделанную работу как следует. — Я всего несколько раз будила Вэй Ина, чтобы дать лекарственные отвары. И сменить повязки. Потому, в целом, не так уж и перетрудилась. Цзян Чэн почти давится кашей, вовремя проглотив. Разумеется, её контроль над состоянием Вэй Усяня был очевиден. Просто Чэн не подготовился морально к тому, чтобы она озвучила вслух понятное и так. Объясняться, впрочем, он не спешит. Так-то и объясняться незачем. И смысла в этом, наверное, тоже нет? «Ему было холодно». Из уст главы ордена прозвучало бы как неудавшаяся попытка пояснить за свои обрезанные рукава. Потом ещё объясняться, что никакие они не обрезанные, и замерзание кого попало его не волнует — лишь Вэй Усяня. Короче, Цзян Чэн решил благоразумно это отставить, с напускным интересом вперив взгляд в пейзаж за окном. К тому же, по Фэн Цин не скажешь, что она как-то смущена увиденным.       — Он идёт на поправку? — так, между прочим.       — Стремительно. Удивительно, на самом деле. Словно всё-таки имеет золотое ядро. Чэн кивает, отставляя миску с рисом. Если передача духовной энергии в таком количестве не была напрасной, и он приложил руку к его выздоровлению, то можно начать пробовать отпускать случившийся конфуз. Авось через лет пять подсотрётся образ рёбер наизнанку и факт очередного усяневского самопожертвования.       — А это что? Цзян Чэн кивает на травяную смесь, будто в этом что-то понимает. Так, чисто для поддержания разговора и отсутствия неуютного молчания. Всё же, эта девушка много для него сделала, и с ней не хочется вести себя надменно, грубо и ограничиваться разговорами по делу.       — Успокаивающий отвар, — он приподнимает брови, предполагая, что тот готовится для него, чему удивляется. В этом нет нужды. — Извините, не хотела вас…       — Тебя, — исправляет, прислоняясь к столу копчиком.       — …Тебя беспокоить понапрасну. В конце концов, для вас обоих эти дни были достаточно выматывающими. Резонно, конечно. Но Цзян Чэн всё ещё остаётся главой ордена, даже если эмоционально расколот, как прогнивший грецкий орех. А Фэн Цин сдаётся, оборачиваясь к нему и копируя его позу.       — До меня дошли слухи из соседнего поселения…       — Кто осведомитель? Впрочем, в ответе как в таковом он не нуждается, и так всё понял.       — Господин Вэнь. Но, глава ордена, могу поклясться, что он не замышляет и не замышлял ничего дурного! И очень раскаивается за содеянное. Я бы и ему успокаивающий отвар всучила, если бы это как-то помогло… Будьте снисходительней! Всё же, это и впрямь не его вина. Цзян Чэн вздыхает, трёт виски. Вот уж голосистая.       — Продолжай.       — Мгм, — она растеряно моргает и переводит взгляд на всё то же окно. — Людей, живущих там, уже длительное время беспокоят призраки. Его это особо не удивляет: за последнее время и впрямь достаточно много поступило жалоб на нечисть из разных частей Юньмэна. И всё же, это окраинные земли, которым, к совестливому сожалению Чэна, уделяется недостаточно внимания.       — Местные заклинатели пытались выяснить источник проблемы, но ничего найти не удалось. Я с ними беседовала. Более того… я попробовала выяснить сама, однако без толку. Чувствуется тёмная энергия, вот только её начало рассеивается на всю деревню, будто испокон веков обитает там. Но жители утверждают, что раньше всё было в порядке! Возможно… возможно ли? У Чэна путаются мысли и гадостно раскалывается голова. Фэн Цин мнёт в руках полотенце и продолжает.       — Сегодня ночью они до смерти напугали стариков и нескольких детей. Кто-то утверждает, что узрел своих покойных родственников, а кто-то… За окном мелькает тень, прерывающая их разговор. Цзян Чэн закатывает глаза, а Фэн Цин поджимает губы и отворачивается, хватая пузырьки с травами. Призрачному Генералу стоило бы быть не настолько очевидным.       — Вэнь Нин помогает мне привести в чувства стариков. Всё же, ты должен понять, не каждое сердце бабушки или дедушки способно выдержать столь сильный испуг.       — Конечно, — но разобраться с проблемой надо до тех пор, пока эта проблема не привела к жертвам. — Делай, что обязана. Фэн Цин кивает, кладёт свои склянки по карманам и исчезает за дверью. Цзян Чэн через окно наблюдает за тем, как к ней выходит Вэнь Нин, держащий корзинку с лекарственными травами и цветами. О чём-то говорит, а она торопит его, после чего достаёт одну ромашку и цепляет её ему за ухо. Цзян Чэн прекращает на них смотреть, чувствуя нечто смешанное. С одной стороны, здорово, конечно, что не самая дружелюбная и приветливая целительница Пристани Лотоса сумела раскрыться с кем-то с заботливой и нежной стороны. Но с другой… это Вэнь Нин. Мертвец. Видимо, с людьми в их время всё действительно плохо. Эти мысли недолго беспокоят его больную голову, он снова возвращается к размышлениям о поселении и вытекающим отсюда выводам. Но не может быть же, что действительно… Негромко шагая по комнате, где спит Вэй Усянь, на которого он бросает взгляд мельком, Цзян Чэн достаёт из бездонного мешочка свитки матери. Те самые, в которых говорится про тёмные артефакты, находящиеся в самых неожиданных местах. Он тихо присаживается на край кровати, принимаясь искать. Их не множество, если брать во внимание лишь Юньмэн. Правда, Цзян Чэн понятия не имеет, какие из них были уничтожены за прошедшее время Усянем, что затрудняет поиск. Но нужное поселение, указанное в предположительном местонахождении артефакта, находит. Точнее, даже не поселение, а эту часть Юньмэна. Составитель указателей, по всей видимости, и сам был не уверен в точности, пусть и предполагал верный маршрут. Выходит, что… Уж слишком углубившись в свои мысли, Цзян Чэн потерял связь с реальностью и не подметил ёрзанье позади. Лишь почувствовал руку, оплетающую его пояс позади, а после лицезрел и сонное лицо Вэй Усяня, что уложил ему подбородок на плечо и вгляделся в свитки в его руках, прищурившись. Цзян Чэн запоздало вздрогнул и покрылся мурашками. Прикрыл глаза и сцепил зубы.       — Наглость не знает границ, отлепись по-хорошему. Вэй Усянь забавно заморгал, однако отлепиться по-хорошему не поспешил, а даже навалился на его спину своим весом посильнее.       — Не ты обещал приглядывать за больным? И ещё таким тоном, словно…       — Больным на голову? — Усянь губы надул, спрятал лицо в его плече, и Цзян Чэна остановило лишь его ранение. Так бы без колебаний, разумеется, скинул с себя. — К тому же, ты идёшь на поправку. Жаль, конечно, что твоей бестолковой голове уже ничего не поможет.       — Какая ты язва! — снова сосредоточившись на свитках, Чэн попытался взять себя в руки. Текст слегка поплыл. — Цзян Чэн, в чём дело? У тебя такое озадаченное выражение лица, будто кто-то умер. И эта фантастическая способность перескакивать с одной темы на другую! По правде говоря, «кто-то» в действительности умер, но Вэй Усяню необязательно знать о том, что Чэн из-за него собственноручно лишил человека жизни. Пусть и этот человек был обречён на казнь, даже если не от его руки.       — Неподалёку отсюда люди жалуются на нечисть.       — И ты решил, что это имеет связь с артефактами? — промурлыкалось довольно ему в шею. Цзян Чэн впился ногтями в ладонь, ощущая провал в тестировании его выдержки. Вдох. Дурацкий Вэй Усянь. — Всё же, А-Чэн умеет не только орать, но ещё думать… Впоследствии Чэн бы пожалел о содеянном, но он особо не вкладывал силу в удар свитками по затылку. Вэй Усянь лишь показательно айкнул и — боги вездесущие — обвил его пояс и второй рукой.       — В моём ханьфу лежала карта. Где…       — Оно всё в крови, — процедил сквозь зубы Цзян Чэн, даже не подметив очевидной дрожи в голосе. — Очень надо? Вэй Усянь на нём взглядом завис, видимо, застопорившись реакцией, а после ласково улыбнулся и соизволил отодвинуться, что Чэн, наконец, выдохнул.       — Да, очень надо. Притащишь? Дважды повторять не пришлось, Цзян Чэн оказался счастлив пройтись до кухни и подышать свежим воздухом. Невозможный идиот, издевающийся над его ментальной составляющей, в обязательном порядке отхватит по полной программе, стоит ему только очухаться окончательно. А так… Чэн больных и лежачих не бьёт. Разве что легонько, что в принципе несерьёзно. В ханьфу сложенная вдвое карта нашлась незамедлительно, не рискуя Чэна понервировать своими окровавленными видами. С этим один Усянь самостоятельно прекрасно справлялся. За этим как-то головная боль отошла на второй план, а по возвращении Цзян Чэн благоразумно не стал садиться на кровать, бросив на неё карту к лежащему Вэй Усяню и встав рядом с самым недовольным и одновременно выжидающим видом.       — Смотри, — Усянь с поразительной скоростью для смертельно раненого принялся копошиться в покрывале, заворачиваясь в него полностью. Уселся, раскрыв потрёпанную жизнью карту. — Я отметил все местонахождения артефактов в Юньмэне. Красным выделены те, что я уже уничтожил… Но суть не в этом! Гляди, что у нас представлено в центре. Всё-таки присесть пришлось, но не на кровать, а на корточки перед ней. Цзян Чэн поразительно застыл, вглядываясь в точку на центре карты, отмеченную, к тому же, не красным, а фиолетовым цветом, когда оставшиеся — чёрным.       — Зеркало? — изумительно прохрипел, подняв взгляд на Вэй Усяня. Тот склонил голову набок, кивнул и снова обратил внимание на карту. — Выходит, что они взаимосвязаны.       — В яблочко, А-Чэн. Забавный факт: если соединить все точки местоположения, то получится иероглиф, обозначающий смерть. Вот так создатель шут! Так ещё страдающий безвкусием. Цзян Чэн забавного ничего не находил, поражённый и пытающийся сложить всю целостную картинку в голове.       — Но почему сейчас они пробудились? Опять же, полвека никого не трогали!       — Потому что я разбил зеркало в той пещере, — Цзян Чэну показалось, что Вэй Усянь на мгновение потянулся к нему, но тут же себя одёрнул, выпрямившись. Поморщился от боли, приложив ладонь к рёбрам. — И это, видимо, нарушило баланс изначальной системы артефактов. Я почему их уничтожать начал… Цзян Чэн? У Вэй Усяня голос слегка сорвался на его имени, но Чэн слушал внимательно и пребывал в оцепенении. Что, в общем-то, не помешало ему вдруг самостоятельно потянуться к ладони Вэй Усяня, обхватить её мягко и поделиться духовной энергией для обезболивания и скорейшего затягивания раны. Это действие и заставило Вэй Усяня замолчать.       — Ты уверен в своих предположениях? Вэй Усянь снова впустил осознанность в свой взгляд, печально улыбнувшись и сжав его руку. Что было необязательно в передаче духовной энергии, так-то.       — Более чем. Я почему их уничтожать начал… и планирую продолжить! Цзян Чэн выругался вслух, но зацепился за карту снова. Выходит, что всё происходящее висит на нём виной и ответственностью, если догадки Усяня верны? Превосходный глава ордена, вносящий сплошные неприятности своим гражданам уже с два месяца.       — У тебя постельный режим, — всё это ещё переварить нужно. Едва ли возможно не углубиться в чувство вины и сосредоточиться на решениях проблемы. — Снова всякой дряни нахватаешься, а мне… нам тебя потом вытаскивай с того света. В этот раз Вэй Усянь рассмеялся. Так звонко и искренне, что у Чэна сердце засбоило.       — Я планировал для начала подлататься, а потом вершить подвиги. Можешь отправиться со мной, например, если так волнуешься о моём благополучии. Но я бы и сам разобрался. Всё же, это моя вина. И дело не в том, о чём мы с тобой не разговариваем! Ведь я разбил зеркало, а не ты. Невероятная логическая цепочка, Цзян Чэн бы поаплодировал, если бы вторая рука не была цепко схвачена пальцами Усяня. Дурень непередаваемый.       — Отправлюсь, — …который, к тому же, не ожидал услышать согласия на это предложение, словно Чэн мог оставить это дело на плечах Вэй Усяня. Будто это и впрямь было его проблемой, а не проблемой Чэна, полезшего в тёмное искусство, при этом разбираясь лишь в том, как его искоренять. — Только условимся на одном. Вэй Усянь прекратил пялиться бессовестно, обратился вслух, а там и вовсе разлёгся на кровати, оттеснив многострадальную карту к краю. Причём, чэновскую руку из своей не выпустив, а тот не попытался её отвоевать обратно, всё ещё занимаясь передачей духовной энергии.       — На чём же? — прикрыв глаза, Вэй Усянь выдохнул — Чэн не уверен, приятен ли процесс передачи духовной энергии по ощущениям для тех, кто не имеет золотого ядра, но по реакции… испытуемого обратного и не скажешь. Лёг и наслаждается.       — Я самолично четвертую тебя, предварительно переломав ноги, если ты снова вздумаешь спасать меня ценою своей жизни.