зеркало раскрытия демонов

В Юньмэне, так или иначе, царил хаос. Такого количества донесений, жалоб и просьб не сваливалось на голову Цзян Чэна с момента становления его как главы ордена. Адепты без устали боролись со злом, но оно побеждало со значительным перевесом, возникая заново или же не исчезая вовсе. Пока Фэн Цин пыталась окончательно поставить на ноги Вэй Усяня, Цзян Чэн отправился в Пристань Лотоса. Раздал указания, без детальных уточнений изложил сложившуюся ситуацию и прочёл обеспокоенные письма Цзинь Лина, который на этот раз не мог покинуть свой пост в Ланьлине, и страшно представить, скольких людей он поставил на уши своим волнением и неугомонным характером! Племянник писал о том, что уже выслал всю необходимую и возможную помощь, а с официального стиля то и дело скатывался в детский тревожный лепет, спрашивая, в порядке ли дядя. И чудо! Цзинь Лин, умеющий в трогательность столько же, сколько и сам Цзян Чэн, писал с таким искренним беспокойством, ни разу не скрытым попытками оправдать этот порыв. У Чэна от этой писанины в груди потеплело, и он быстро начеркал ответную весточку, пусть и не такую же трогательную, чтобы её доставили как можно скорее. В целом, доверенное лицо Цзян Чэна замечательно справлялось со всеми донесениями и жалобами, тотчас отправляя в нужное место отряд адептов. Потому тот пришёл к выводу, что от него толку будет больше, если приступит к искоренению самой сути проблемы, о которой не спешил кому-то сообщить. Да и что бы он сказал? «Прошу прощение, такой наплыв тварей возник, вероятно, из-за нарушения системы тёмных артефактов. Нарушителем, к слову, был ваш глава ордена». Позор да и только. Чэн не уставал чувствовать бесконечную вину за происходящее, однако лишь самобичеванием заниматься не планировал. Почти сразу же приступил к действию, а именно — к поиску чего-то, что могло бы эти артефакты уничтожать без последствий в виде раскромсанного меча и сожжённого заживо человека. Выбор пал на Саньду, пребывающем всё ещё во сне, несмотря на количество духовной энергии, что Чэн в него вливал. Вэй Усянь посчитал, что не пробуждается оружие по причине светлой ци. Рассказал о своих предположениях, и кроме них у Чэна всё равно ничего не было: в тот раз, в пещере с зеркалом, взрыв от его разрушения должен был быть более фатальным, но они почти не пострадали. А всё потому, что Саньду впитал в себя столько тёмной энергии, сколько смог, потому и раскололся. Он отозвался на призыв хозяина, когда они вдвоём его собирали как мозаику, но не более: Цзян Чэну энергия инь не была подвластна, при возможности он и бы вовсе не хотел с ней иметь дело. По сути, на выходе получился меч, закалённый тёмной энергией артефакта. Цзян Чэн всё-таки допускал, что его предыдущий меч просто сломан, не стоит строить предположений и всевозможных заоблачных теорий, но выбор был небольшой. С голыми руками на подобную дрянь идти, в любом случае, не было никакого желания. Он отправился обратно в ту деревушку почти сразу, не задержавшись на отдых и ночь. Путь и без того не был самым близким, но, насколько известно, один из искомых артефактов находился там и напрягал жителей своим существованием, то и дело демонстрируя призраков во всей их зловещей неуспокоенной красе. И Цзян Чэн вовсе не впал в осадок, не почувствовал и доли удивления, когда в охотничьем домике нашлась одна Фэн Цин. У Вэй Усяня же — шило в заднице: встал с постели и в состоянии потихоньку передвигаться, значит, здоров, жить будет, а последствия его мало волнуют. Фэн Цин подобным пренебрежением собственными трудами лечения была глубоко задета, но Цзян Чэн оказал ей небывалое одолжение, спровадив обратно в Пристань Лотоса. Объяснился тем, что её помощь сейчас там нужнее, чем бестолковому болвану, безответственному даже к своему же здоровью. В конце концов, силком уложить его в постель и отвары в рот ему залить он и сам в состоянии, даже если тот задумает сопротивляться. Фэн Цин покинула захолустное пристанище, и, когда её меч скрылся за облаками, Цзян Чэн сам выдвинулся в сторону того поселения, поправив оба меча, болтающихся на бедре. Вечерело, но погода сносная, не грозящаяся разразиться дождём и громом. Пейзаж вокруг всё равно пребывал в некой мрачности, заброшенности, даже прибытие в самое поселение ситуацию не спасло: сухие ветки под ногами, голые деревья, гниющие дома. Местоположение Вэй Усяня искать не было надобности, и так стало ясно моментально, когда заметил толпу людей около одного из разваливающихся домишек. Толпа вела себя поразительно тихо, прислушиваясь к происходящему за открытыми входными дверьми, тем не менее, без лишних вопросов расступилась перед шагающим в центр внимания Цзян Чэном. Он заслышал шепотки, даже восхищённые восклицания, но бесстрастное лицо не потерял, пусть и было приятно знать, что и народ на окраинных землях почитает его так же, как и жители вблизи Пристани Лотоса. Совесть загрызла сильнее — никто из них понятия не имеет, из-за чьей вины возникла эта возня с призраками. Как и ожидалось, Вэй Усянь обнаружился внутри дома, заполненного восседающими перед ним людьми. Расхаживал туда-сюда, разглагольствовал вслух, причём, настолько увлечённо, что не заметил и появления Чэна. Тот не поспешил раскрыть своё присутствие, а тихо прислонился к косяку, сложил руки на груди и принялся выслушивать его гениальные бредни. Однако мозг, отчасти подправленный недосыпом, усталостью и тревогой сосредотачиваться адекватно отказался. Цзян Чэн уловил суть повествования: Вэй Усянь вешал правдоподобную лапшу на уши жителям, ведая о безызвестной легенде, выдуманной, видимо, на ходу, чтобы прикрыть истинное положение вещей. Присутствующие охотно верили — как же иначе, явился ведь спаситель, да такой убедительный, тут и одному обаянию противиться едва ли возможно. Но Чэн пытался. Долго пытался. В конце концов, это представление закончилось, и люди обступили Вэй Усяня, задавая ему вопросы, словно старушке-гадалке, что вот-вот предскажет счастливое будущее. Цзян Чэн отлепился от стены, успел закатить глаза, когда Вэй Усянь, наконец, заприметил его присутствие, уставившись растерянно-ласково. Или что это, к гуевым собакам, за взгляд? Пусть контролирует свой вернувшийся пубертатный период, а то Цзян Чэн задолбался контролировать своё желание вжать его в ближайшую поверхность после таких выходок и… влепить оплеуху. Вне сомнений, именно её, ни слова про поцелуи, даже мысли не было. Но это непередаваемо. В этом огромном скоплении людей его горящий радостью и искренностью взгляд лишь в сторону Цзян Чэна. Против воли чувствуешь, что ты важен. Цзян Чэн ненавидит это лживое чувство.       — Глава Цзян! — тьфу, хотя бы про уважение на людях не забыл! И бледный всё ещё, не поганка, но рядом с выцветшим красивым ранее полотном. Шагает через толпу, вежливо отклоняясь от людей, что у Цзян Чэна слов не находится. Он и не пытается. Лишь наблюдает, пока рука Вэй Усяня по-свойски не накрывает его плечо, а улыбка от уха до уха не лучится солнцем. — Вы быстро прибыли. Я понадеялся, что разберусь до вашего возвращения.       — Знаю я, как ты разбираешься, — сквозь зубы процедил, бросив косой взгляд в сторону солнечного сплетения этого болвана, и лишь после дёрнул плечом, чтобы Вэй Усянь совесть поимел и осознал, что руку на плече в приветственном жесте никто так долго не держит. — После твоих разборок тебя же и приходится собирать.       — Подумаешь! — руку всё-таки убрал, неловко почесав кончик носа и чуть отвернувшись. Цзян Чэн тоже отвернулся к окну, фыркнув — всё же в данном галдеже толпы ни о чём дельном поговорить не удастся. Но Вэй Усянь умудрился, снизив голос до минимальной громкости. — Предлагаю провести ночь вместе. Цзян Чэн распахнул глаза и обомлел от такой наглости. Не нашёлся даже со словами, уставившись на Вэй Усяня столь гневно-непонимающе, что тот под таким взглядом будто уменьшился и поднял ладошки в примирительной овации.       — Речь о другом! Небеса, А-Чэн, о чём ты думаешь, — и эта гаденькая самодовольная ухмылка всё же нарисовалась на губах Вэй Усяня, подтверждая и без того очевидное: это не Цзян Чэн не о том думает, это Усянь нарочно так выражается, чтобы он не о том думал. — Расспросив местных, мне удалось выяснить примерное местоположение этой дряни. Полагаю, дом, в котором мы сейчас находимся, скрывает в себе тёмный артефакт. Наглость Вэй Усяня отошла на второй план, на первом всё-таки оказалась тревога из-за происходящего. И, наконец, хоть какие-то зацепки.       — С чего такие выводы поспешные? — недовольство само в голос просочилось, Цзян Чэн снимает с себя эту зону ответственности рядом с Вэй Усянем.       — Во-первых, ты должен чувствовать ауру. Она неприятная и давящая.       — Здесь повсюду неприятная и давящая аура.       — Да! Но после длительного нахождения в этом милейшем домишке у меня разболелась голова, и заныла зашитая рана. Цзян Чэн только собрался вставить своё негодование на этот счёт, но Вэй Усянь его нагло перебил шиканьем.       — Во-вторых! Хозяйка поехавшая. Воспитывает подрастающего сына и собирается отправить на обучение к заклинателям. Всю плешь соседям проела. Нахмурившись, Цзян Чэн попытался пробежаться взглядом по толпе, чтобы выяснить, кто она. Как-то безрезультатно.       — С каких пор обучение заклинательству стали приписывать к поехавшим?       — Так не в заклинательстве дело, а в её сыне, который умер сорок лет назад, — понимание пришло запоздало, Цзян Чэн лишь удивлённо моргнул и опустил взгляд им под ноги. Тогда понятно. — Я уже договорился с ней, что она покинет дом на ночь.       — Призраки этого поселения являются только ночью? Вэй Усянь горделиво задрал нос, сложив руки на груди, будто почувствовав себя увереннее от того, что владел той информацией, в которой Чэн сомневался.       — Не только, но в большинстве случаев — да. Более того, их уязвимость будет очевиднее, а сила, вот, к сожалению, возрастёт.       — Разберёмся, — только и кивнул Чэн, не видящий другого выхода.       — А как иначе! — Вэй Усянь снова вернул свою громкость и — небеса — подмигнул Цзян Чэну, прежде чем отвернуться. — Чего мне бояться, когда меня защищает сам Цзян Ваньинь?

***

Не стоит говорить, что они вдвоём предприняли попытку разобрать дом по гнилым доскам. Вэй Усянь что-то пыхтел над старыми и разваливающимися сундуками с вещами, а Цзян Чэн зарылся в каморке, сгребая весь бабушкин хлам с полок на пол. Энергия тёмного артефакта ощущалась, но понять конкретное местоположение не являлось возможным. Вэй Усянь даже начал раздражаться, высунув голову из сундука и звонко чихнув из-за пыли.       — Может, он и вовсе закопан под землёй, а мы тут дурью маемся! Цзян Чэн с трудом удержался от злорадного смешка — на его полках-то, походу, пыль еженедельно протиралась и не доставляла такой проблемы. А взлохмаченные виды Вэй Усяня… оставляли желать лучшего.       — Это твоя идея, — так-то Цзян Чэн предлагал иной вариант поиска, включающий в себя сопереживание, но его быстро перебили, подытожив: «это очень опасно». — Так что. Молчи молча и ройся дальше в тряпках сумасшедшей старухи. Сама атмосфера не располагала к конфликтам, да и Цзян Чэн не был настроен даже на более агрессивное препирание, вымотавшись за прошедшее время. Без устали зевал и хлопал себя по щекам, чтобы не вздумать отключиться в столь небезопасной обстановке. Но оно и объяснимо: шёл второй час ночи! Ни призраков, ни тёмного артефакта. Четвёртая свеча уже догорает на столе, расточительство сплошное. Но Вэй Усянь отчего-то на его безобидные подколы отреагировал не ожидаемо, а всплеском негодования. Будто Цзян Чэн и впрямь ему что-то обидное сказал, бывало и похуже!       — Предложил бы тогда сам что получше, а не очередную попытку самоубийства. Сопереживание? Да ты хоть понятие имеешь, как оно работает?! Разорался, значит. Цзян Чэн высунулся из своей каморки и оглядел этого болвана так, что лучше бы ему раньше времени сквозь землю провалиться.       — Я, в отличие от тебя, занятия не прогуливал и книжки не только неприличные читал. Вэй Усянь поднялся с колен, подошёл ближе, и Цзян Чэну не понравилось отсутствие и шага между ними в пустом доме, освещаемым лишь свечой, отчего он чуть подался назад. И этот ещё, с бешенством и ярым возмущением в глазах, смотрит так, а ноздри вздымаются, будто сейчас взлетят. Это Цзян Чэн из них двоих перманентно пышущий активной и пассивной агрессией, тогда какого гуя?!       — Незаметно. Читал бы, был бы умным. Но твои поступки говорят обратное! Я не рылся бы в этом гребаном ящике сейчас, спал в тёплой постели и наслаждался ночью, если бы не они! — на этот раз Цзян Чэна словно шибануло его же Цзыдянем, глаза расширились, а оскал самостоятельно нарисовался на губах. Защитная реакция, не более, он и впрямь не ожидал, что Вэй Усянь способен окатить его подобным вслух. — Если ты не разбираешься в тёмных артефактах, то в них не лезешь. Это очень просто для понимания. Цзян Чэн только набрался сил, чтобы со всем пышущим негодованием оттолкнуть Вэй Усяня от себя, продолжить заниматься делами, а не выслушивать вот это, как тот снова пошёл в наступление. Ещё попутно перехватил его руку за запястье и сильно сжал.       — Тоже мне, нашёл причину для страданий, — Цзян Чэн удивился и мощи его хватки — он сам-то явно был сильнее, а сейчас ощущал невозможность освободиться. Ещё этот неуравновешенный взгляд больно напоминал… — Любишь?! Так разлюби, а не занимайся самобичеванием! …Одурманивание. Когда он прописал хорошую оплеуху Вэй Усяню, то не задумался о том, что тот ответственности за свои слова сейчас не несёт. Внутри всё скрутило, а голова Вэй Усяня повернулась посредством удара в сторону, чуть позже плечи совсем поникли, и взгляд опустел от бешеной дымки. Но Цзян Чэна не попустило. Даже если с ним сейчас разговаривал тёмный артефакт, а не Вэй Усянь, это мало что меняло. Задела гордость гадко дрянь эта.       — Цзян Чэн, я…       — Забудь. Пришёл в себя? Подыши свежим воздухом. Вэй Усянь выглядел так, будто изнемогал от желания сползти на пол, и хватка на запястье ослабла совсем. Цзян Чэн нервно одёрнул свою руку и зашагал прочь к другому концу комнаты, чтобы не видеть его хотя бы в поле зрения. Разлюбить было бы славно. И проще.       — Прости, я… Тёмный артефакт?       — Он, — Цзян Чэн поменял свечу, засмотревшись на всполохи, а после упёрся руками в стол.       — Неудивительно, что старушка из этого дома сошла с ума. Такое давление… — Вэй Усянь нервно засмеялся, но будто с места и не сдвинулся. И если бы Цзян Чэн повернулся, то увидел бы самый раскаивающийся и виноватый взгляд побитого щенка в свою сторону. — Почему на тебя нет воздействия?       — Не знаю? — он соврал. Цзян Чэн догадывался, что наложенный на него эффект другого тёмного артефакта был гораздо сильнее его сородичей, раз на карте находился посередине. Оттого отвергал остальные воздействия, не отфильтровав лишь головную боль, но, опять же, Цзян Чэн мог быть просто вымотанным или ошибаться. В любом случае, Вэй Усянь только через его труп узнает, что зеркало на самом деле подействовало.       — Ты же знаешь, что я так не думаю на самом деле? — вдруг снова подал голос Вэй Усянь, и на этот раз он звучал ближе, сзади, почти над ухом, а спиной ощущалось человеческое тепло в расстоянии одежды между ними. Цзян Чэн выпрямился, застыл, но с места не сдвинулся. Вэй Усянь позади шумно и волнительно дышал, показалось бы со стороны, что хочет решиться что-то сказать или всё-таки дотронуться, прижаться вплотную, может, обнять, чтобы усыпить внутри Цзян Чэна то, что сам же разворошил. Но это поразительно: Вэй Усянь колебался. Способный на самые неуместные и глупые поступки не вовремя, но такой трус в том, что задевает за живое. Флирт — это ведь та же дурость, Цзян Чэн не воспринимает эту манеру общения Усяня всерьёз. Он со всеми так болтает, осыпает своим обаянием, бесконечно и невольно влюбляя собеседников. Утихомирить бурю на плече — это интимнее, чем секс. Для Цзян Чэна. Нет ни одного избранного, кто бы дошёл до этого уровня для него. Вэй Усянь — не исключение. Потому Цзян Чэн отходит вправо, в сторону, рвано выдыхая, когда Вэй Усянь растерянно спотыкается в воздухе, будто только-только решился на шаг, но стало поздно.       — Закроем тему.       — Засранец.       — Сам такой. Как раз к месту пришлось отвлечься на всё тот же стол, под которым нащупался тайник. Цзян Чэн мигом и охотно переключился на него, присев на корточки и принявшись думать варианты обхода замка. Вэй Усянь, присевший рядом, той же линии мышления не придерживался, просто сломав этот замок. Цокнув и закатив глаза, Цзян Чэн пробурчал что-то неразборчиво себе под нос, прежде чем засунуть руку в глубину тайника и вытащить мягкое содержимое наружу.       — Полотно? — разочаровано протянул обнаглевший Вэй Усянь, уложивший ему подбородок на плечо.       — Божественное полотно, — столкнув с себя присвистнувшего Вэй Усяня, Цзян Чэн принялся осматривать дорогущую ткань с прилагающимися узорами-иероглифами, вышитыми белой нитью. Вставки драгоценного и очень редкого камня поражали ещё больше, сумасшедшая старуха-то могла эту ценность продать и счастливо доживать старость. — Видимо, до пробуждения тёмного артефакта хозяйка дома была достаточно верующей. Выражение лица Вэй Усяня пребывало в том самом задумчивом состоянии, когда непонятны дальнейшие его действия: сморозит он сейчас глупость несусветную или всё-таки что-то гениальное, что их потомки будут цитировать спустя тысячелетия.       — Думаешь, сам дом старше артефакта?       — Имеешь в виду, что нам и впрямь необходимо разложить его по доскам или рыть могилы под ним? Вэй Усянь зловеще-издевательски улыбнулся, и Цзян Чэн не удержался от пинка. Нашёл время шутки шутить! Ойкнув, Вэй Усянь надул губы, а Чэн только открыл рот, чтобы приняться отчитывать его поведение, словно они снова на обучении в Облачных Глубинах, а этот позорник портит его репутацию. Но вдруг внутри каморки, где был Цзян Чэн, послышался шум, похожий на упавшие, а после и покатившиеся по полу яблоки. Что-то зашелестело, поднялся ветер, и они оба подорвались, потянувшись к оружиям: один к флейте, другой к мечу. Свеча позади них погасла, оставив в качестве освещения лишь яркий свет полной луны, придающий и без того гнетущей атмосфере больше мрачности. Из каморки показалась девичья голова, волосы собраны в красивейшую причёску, соответствуя всем стандартам свадебных. Цзян Чэн успел Вэй Усяня схватить за локоть, прежде чем лицо показалось полностью, а после — и вся хрупкая, изнеженная лунным светом фигура. Сердце затарабанило в горле, и тут поделать ничего нельзя, не каждый день встречаешь погибшую сестру во всей человеческой плоти и её врождённой красоте. Не зря Цзян Чэн ухватился за Вэй Усяня — происходящее того сшибло с ног и буквально, и фигурально вот совсем, даже флейта под ноги упала и покатилась под стол. Он тихо позвал Цзян Яньли. Та ярко улыбнулась им обоим, наклонив голову набок, и Цзян Чэн пожалел, что не имеет свинцовое сердце и возможности связать Вэй Усяня, принявшегося пытаться вырваться и ринуться навстречу к сестре.       — Шицзе! Нет, головой Цзян Чэн чётко осознаёт, что это не сестра, протаскавшая их обоих на себе всё детство. Не А-Ли, любимая обоими горячо и нежно, что грудная клетка способна разойтись швам. Не Цзян Яньли, погибшая самым несправедливым образом. Но голова редко идёт в ногу с сердцем. А сердце что? Оно шумит, сбоит, тянется к сестре, и Цзян Чэна бы самого кто связал, чтобы не бросился к великолепному миражу в ноги кланяться да извиняться наперебой с Вэй Усянем — кто громче.       — Матушка с отцом ведь уже спят, а вы снова расшумелись, — ласково прошептала она и сделала шаг к ним. Цзян Чэн невольно отступил назад, а Вэй Усянь осел на колени, глядя на А-Ли, словно та была небожителем. — Если вас заметят, то обязательно накажут! Мне бы этого очень не хотелось. Цзян Чэн услышал сквозь шум в ушах тихий плач Вэй Усяня, схожий с воем, и тот снова залепетал неразборчивые извинения и клятвы в чём-то бессмысленном. Рука Цзян Чэна отпустила его, потому что он перестал рваться вперёд, ведь сама А-Ли почти подошла к ним. Попытавшись мыслить здраво и сморгнуть морок, Цзян Чэн перевёл взгляд в сторону, и там его поджидал очередной сюрприз. Сам Цзинь Цзысюань в своей горделивой красе, стоящий молча около стены напротив, почти облокачивающийся на неё и игнорирующий происходящее перед ним. Цзян Чэна он удостоил лишь коротким кивком, будто они пересеклись на каком-то совете кланов, а не он восстал из мёртвых. Осознав, что Вэй Усяня целиком охватило действие артефакта, Цзян Чэн постарался думать активнее. Тем временем Цзян Яньли подошла к ним, причём, даже не взглянув на Чэна, сосредоточившись полностью на Вэй Усяне. И это не должно быть удивительно, ведь их отношения всегда были гораздо ближе. Цзян Чэн даже привык и перестал с возрастом ревновать её внимание, смирившись с тем, что всё по-другому лишь потому, что он сам по себе не является такой липучкой как Вэй Усянь. Более того, Яньли всё равно находила подход и к нему, ласково вынуждая быть инициатором и объятий, и тёплых слов. Она любила их обоих, просто понимала, что требовалась каждому разная отдача. Но А-Ли никогда его не игнорировала! Как сейчас. На этот раз Цзян Чэн зарядил оплеуху сам себе и протёр глаза. Открыв их — обомлел. Истинная форма тёмного артефакта не была и близко похожа на их самую красивую на всём белом свете сестру и Цзинь Цзысюаня, который при жизни занимал третье место по счёту в списке самых красивых молодых господ мира заклинателей. Лишь общие черты, но пустая оболочка, покрытые волдырями призрачные и тела, и вместо сияющих глаз Яньли — пустые глазницы. Костлявая рука с длинными ногтями в это время потянулась к щеке Вэй Усяня, думавшего, что это его шицзе, и Чэн моментально среагировал, сообразил и поджёг талисманы, что тотчас вихрем ринулись в сторону призрака. Дрянь, вылезшая из тёмного артефакта и посмевшая принять облик их сестры, завизжала и отстранилась на несколько шагов назад в унисон с закричавшим Вэй Усянем.       — Цзян Чэн, ты что творишь?! Это же шицзе! Как ты можешь?! Приводить его в чувство у Чэна времени не было, потому он без излишних слов схватил его за шиворот и поволок в сторону выхода, но тварь уже отбилась от талисманов и пошла в наступление. Захлопнула перед его носом дверь, оттолкнула мощной энергией инь в стороны друг от друга, Цзян Чэн врезался копчиком в стол, а Вэй Усянь оказался вжат в стенку. И призрак направился в его сторону. Он умудрялся по-прежнему шептать имя сестры, даже оказавшись со сжатой материальной рукой шеей, кашлять и не сопротивляться, видимо, решив, что он заслужил такой смерти после случившегося. Цзян Чэн так не думал. Он видел их истинные лица и ни доли человеческого возмездия не смог там разглядеть. А подобие Цзинь Цзысюаня с места не шелохнулось, оставшись стоять около стены столбом, и до Цзян Чэна дошло, почему. Он зажёг оставшиеся талисманы, приказал им спалить тут всё к гуевым собакам, после чего ринулся в сторону той стены, оставив огню основную задачу — отгонять боящихся его призраков. Вэй Усяню это мало помогло, но Цзян Чэн его позже оплеухами в чувство приведёт, сейчас каждая секунда на кону. Как и ожидалось, Цзинь Цзысюань защищал стену за своей спиной, из-за чего пошёл в наступление лишь тогда, когда Чэн приблизился вплотную. Он ударил Цзыдянем, но не мираж, а стену позади него, что в миг осыпалась трухой и образовала дыру. Уворачиваясь от всплесков тёмной энергии, Цзян Чэн огородил себя кружащими талисманами, чтобы призраку было сложнее дотянуться. Искомое нашлось быстро, всё в той же дыре, окутанное зловещей дымкой. Фолиант с нацарапанным на корешке названием на демоническом языке и сделанным из человеческой кожи. Цзян Чэн не стал трогать этот артефакт руками, а потянулся к валяющемуся на полу божественному полотну и схватил им книгу. В ушах зашумело, он пошатнулся от удара, но всё-таки сумел завернуть фолиант целиком в полотно. Огляделся в поисках Вэй Усяня, пока впопыхах рисовал талисманы и уворачивался от атак, в последний раз прогадав и врезавшись из-за мощной силы спиной в дверь. Оба призрака направлялись к нему, выглядя ещё хуже из-за огненных вспышек вокруг. Вэй Усянь позади пребывал без сознания, может, уже надышался дыма, из-за которого в горле Чэна сильно першило. Тем не менее, он закончил рисовать талисманы и зажёг их прямо на книге в божественном полотне, которую тотчас швырнул в огонь в другой конец комнаты, где пламя достигло потолка и норовило похоронить их под старыми балками. Твари завизжали, огонь окрасился из оранжевого в голубой, и Цзян Чэн поспешил к Вэй Усяню, закинул его бессознательно тело на плечо, схватил флейту и, кашляя и задыхаясь, вовремя покинул дом за секунду до того, как первая горящая доска свалилась на них сверху. Он рухнул на траву вместе с Вэй Усянем, который подал признаки жизни и тоже закашлялся, распахнув глаза. Они отползли от сгорающего здания подальше, молча и изумлённо наблюдая за тем, как горит дом, а синий и оранжевый огни сливаются, осыпаясь серым цветом и пеплом.

***

Вся драма сложившейся ситуации настигла после произошедшего и сбежавшихся на пожар жителей. Цзян Чэн обязательно наградит всех адептов, что моментально взяли паникующих людей под контроль, так как он сам даже себя в руки собрать не может, не то что пытаться что-то разъяснить на ходу выдуманное и успокоить их. Владелице сгоревшего дома пообещали выплатить весь ущерб, а дальше Цзян Чэн даже вслушаться в разговоры не пытался, присев на корточки рядом с неподвижным Вэй Усянем, спрятавшим лицо в ладонях. Нечему удивляться — на него силы найдутся. Наверное. Поднять его Чэн точно в состоянии.       — Одежды уже все в грязи, стирать некому, — неловко пробормотал, потому что сказать больше нечего. Он знает, что Вэй Усяня сейчас не беспокоит запачкавшееся ханьфу, потому что перед глазами стоит мёртвая сестра и улыбается, ведь у него тоже. — Ты…       — Пойдём, — слёз Чэн не увидел, когда тот убрал руки от лица и без помощи поднялся, да ещё и отряхнулся. — Тебя сейчас толпа облепит с вопросами, оно надо? Цзян Чэн удивлённо моргнул и поднялся следом. Поравнялся.       — Я глава ордена, тут всегда «надо».       — Много ты им скажешь хорошего с колотящимися руками? — брови взлетели наверх, а руки, что Цзян Чэн скрестил на груди понадёжнее, он ещё сильнее сцепил, чтобы всякие бдительные засранцы не проявляли столько внимания, за собой бы следил. Тем не менее, Вэй Усянь повторил и отправился по темноте к их охотничьему дому. — Пойдём. Цзян Чэн хотел съязвить про то, что он говорит ртом, а не руками, и усяневская претензия — ни к чему, дурацкая, однако слова внезапно закончились. Молча шагая следом, он позволил этой страшной печали схватить себя крепко в свои ласковые объятия. Вэй Усянь, видимо, тоже. Он ни слова не проронил, а по прибытии в дом даже не взглянул на него, молча прошествовав в подобие покоев, где спал все эти дни, и прикрыл дверь. Цзян Чэн тоже его взглядом не одарил, свернув в сторону кухни, где вцепился в стол руками и со всей силы зажмурился, пытаясь успокоиться. Винить, впрочем, было некого. Это ведь не козни врагов, а лишь последствия его же поступка, но на себя Цзян Чэн и без того достаточно критики напускает, явление родной сестры в качестве злобного призрака вешать не приходится — и так осознаёт свою причастность и к своему разболевшемуся сердцу, и к испорченному настроению Вэй Усяня. На самом деле, невыносимо режет этот контраст. Этот… болван беспричинно улыбчивый, даже если на улице ливень со снегом, а в ботинках — грязь, и под ними хлюпают лужи. Оттого разбитость его ощущается в стократ ярче, чем с другими, и другого объяснения здесь нет — Цзян Чэн никогда не дружил с эмпатией, ему бы со своими эмоциями разобраться, это просто невозможный Вэй Усянь сшибает с ног и не спрашивает. Но сейчас дело в другом. Они не клялись друг другу в том, что попытаются восстановить прежние отношения, отчего же так весомо ощущается неправильность происходящего? Загоняться, печалиться и злиться друг от друга подальше по одной и той же причине видится стандартной ситуацией, говорить они всё равно не умеют, но Чэна почему-то тянет туда, где он, и необязательно пытаться произносить слова ртом. Элементарно сесть рядом, может, и не рядом вовсе, а в другом конце комнаты, так или иначе, причина разболевшихся сердец у обоих сейчас одна на двоих. Эта же причина была бы счастлива, если бы её глупые младшие братья перестали показательно отворачиваться друг от друга, словно в этом всё ещё был какой-то смысл. А в чём смысл поддержки? Присутствия? Любви? Всё перечисленное бессмысленно и априори не должно как-то оправдываться, а просто быть, если вы оба дорожите друг другом, даже если являетесь упёртыми ослами и предпочитаете воротить нос, а потом рваться первым помогать, защищать, спасать. И это всё такое простое для понимания, но такое трудноисполнимое. Придёт Цзян Чэн к нему — чтобы что? Справлялись ранее поодиночке, почему сейчас в принципе должно что-то измениться… Цзян Яньли тут ни при чём. Это они двое, всегда только они двое. И кроме друг друга у них есть ещё Цзинь Лин, и больше никого близкого в этом мире. Правда, Цзян Чэн слегка забылся, ведь это касается только его. Это у него нет никого близкого кроме племянника и болвана, любовь к которому не изменила даже смерть. У самого же болвана наверняка таких пруд пруди, взять того же Второго Нефрита, да и множество остальных друзей. И речь идёт не про ревность, не про зависть. Просто Цзян Чэну так тяжело даётся поддержка кого-то, нужно искать логические умозаключения. Так сложно переступить через себя в том, в чём когда-то обвинял. И вот… вот же! Вэй Усянь же наверняка сжирает себя за смерть Цзян Яньли. И в прошлом Цзян Чэн бы посчитал, что чувство вины — это слишком мало, он заслужил большего, однако сейчас, вцепившись в стол, борется с желанием пойти и встряхнуть его. Любовь так ощущается? Всепрощающе и безгранично глупо? Печально ухмыльнувшись, Цзян Чэн провёл рукой по лицу. Не позволил продолжить эту мысленную борьбу с самим собой — зашагал в сторону спальни. В конце концов, помимо его сбрендивших мыслей существует ещё одна причина явиться к Вэй Усяню. Его ведь столько раз прокатили по полу и стенкам, что там швы наверняка разошлись. Оправдывается? Пусть. Тянет, с этим ничего не поделаешь. Всё равно, что самой вселенной противиться. Изначально провально.       — Цзян Чэн! Забавно, конечно, получается. Цзян Чэн ошеломлённо глядит на дверь, которую собирался открыть, но её открыл с обратной стороны Вэй Усянь. Тянет, значит, не одного его? Или…       — Ты куда-то собрался? — тут даже доли недовольства в тоне нет, Цзян Чэн морально вымотан и сбит сегодняшним днём наповал.       — Да. К тебе. В солнышке гадость ползучая затрепетала, обращаясь в бабочку, и это так погано и паршиво ощущается, ведь Цзян Чэн знает, что романтизация подобных вещей только для безмозглых и не успевших прочувствовать на деле — каково это, когда сердце пускается вскачь от одной лишь вымученной улыбки, натянутой наспех. И Вэй Усянь, конечно, как всегда, смеётся драме в лицо, ещё и со всевозможной ласковостью смотрит, будто они не пять минут назад разошлись, а целое столетие умудрилось пройти. К нему он собрался. Цзян Чэн тоже к нему! Не скажешь же теперь. Даже если стоишь на пороге с неизвестной целью — не дверью же ошибся, их здесь всего две, и одна ведёт на выход. С выходом спутал. На тот свет. Но Вэй Усяня, кажется, это не особо беспокоит. Натянутая поспешно маска лучезарности трескается, Цзян Чэн даже не успевает её осколки лицезреть воочию. Настолько она фальшивая.       — Я хотел убедиться, что ты не ушёл, — бормочет тот, опуская глаза в пол и зубами вцепляясь в нижнюю губу. И вот она искренность: побитый весь, бледный и печальнее заскрипевшего старого дерева под ногами. Цзян Чэн пока только растерян и слабо соображает, почему должен был уйти. Снова гениальные усяневские выводы?       — Объяснишься?       — Что тут объяснять-то, — действительно. — Шицзе, кажется, одним своим видом сказала всё за нас двоих.       — Это была не она, — резко отрезал Чэн, нахмурившись и осознав, к чему всё-таки ведёт Вэй Усянь.       — Не она, — он кивнул, отвернулся, вперив пустой взгляд в прощелины между гнилыми досками. — Но сути это не меняет. Мне казалось… Вэй Усянь резко вдохнул, выдохнул, зажмурился. Сжал кулаки, повернулся к Цзян Чэну вновь и выпалил всё на одном дыхании.       — …Мне казалось, что наши более-менее сложившиеся отношения висят на волоске над пропастью лишь благодаря отсутствию таких разговоров, напоминающих о прошлом! Но сегодня случился удар даже не словами, а самим её присутствием! — «её», видимо, речь про Яньли. — Мы летим в пропасть, Цзян Чэн! И я был уверен, что ты ушёл, потому что вспомнил о том, как должен меня ненавидеть! Вон оно как. В принципе, в своих доводах Цзян Чэн лишь раз ошибся: тут единожды встряхнуть не поможет. А Вэй Усянь, тем временем, продолжил говорить и задыхаться.       — …И я чувствую, как несправедливо получается! Эти… переживания за меня с твоей стороны, эти… неправильные обстоятельства, в которых мы оба оказались… Выясняется так, что в голове Цзян Чэна — даже не каша, если сравнивать с бардаком внутри Вэй Усяня. Пособолезновать или дать подзатыльник?       — Чем они неправильные? — так, наводящие вопросы, чтобы докопаться до истины, а не вот эти вот шаги вокруг да около, и ничего не понятно, но очень интересно.       — Ненависть, Цзян Чэн. Куда она делась?       — Думаешь, она во мне и впрямь была? Вэй Усянь забавно тормозит, Цзян Чэну кажется, что и не дышит, моргает только нелепо своими невозможными глазами на мокром месте.       — Конечно, была! — мозговой сбой окончен, комедия на грани трагедии продолжается. Цзян Чэн удерживается от того, чтобы устало помассировать виски. — Я убил нашу сестру. Любовью это не исправить. Так-то в груди уже расходиться по швам нечему, на живую режется.       — Нашу сестру убил один из адептов другого ордена, когда она пыталась защитить тебя. Объясняй ему теперь всё. Ладно, Цзян Чэн был готов к тому, что придётся разжёвывать поступки Вэй Усяня ему же, раз он себя сожрал изнутри. Правда… отнюдь не забавно.       — Если бы моя тёмная энергия в тот день не вышла из-под контроля!..       — Не твоя тёмная энергия убила её! — разорался тут, Цзян Чэн погромче будет!       — Но вина за её смерть всё равно лежит на моих плечах!       — Так пусть слезает! — всё же пришлось Вэй Усяня встряхнуть, сделав шаг к нему и схватив за плечи. — Если придерживаться схемы твоей логической цепочки, то виноват в её смерти я! Если бы я не позволил тебе покинуть орден! Если бы пораньше узнал правду о ядре! Если бы я вовсе не попался вэньским псам в тот день…       — Ерунду мелешь!       — А сам! Тишина. Оба дышат задушено, сердце в ушах тарабанит конвоем, а луна освещает лицо Вэй Усяня, оставляя Цзян Чэна в тени. И хвала небесам, иначе такую палитру эмоций на нём созданный мир просто не вынес, ведь невозможно описать словами то, как смешивается бесконечная любовь и всепоглощающая ярость из-за несправедливости в стечениях обстоятельств.       — Цзинь Цзысюань…       — Решил повесить на себя все грехи? Не сломаешься?       — Нет уж, Цзян Чэн, тут не думай спорить, — вот это самоуверенность. Цзян Чэн хватку на плечах ослабевает, но не отпускает. — Не нужно меня оправдывать.       — Не нужно себя закапывать, — Вэй Усянь фыркнул и отвернулся, шмыгнув носом. Цзян Чэн вздохнул. — Самозащита — не нападение. Опять же, знай я правду тогда, то всё было бы иначе. И на чьих плечах, говоришь, висит вина?       — Не на твоих уж точно!       — Оба хороши!       — Что ты такое несёшь?! Шицзе бы меня никогда не простила! Её сын растёт без отца и матери! Уже вырос! Цзян Чэн всё же не стал вторить громкостью, ошеломлённо выдохнув лишь.       — Бестолковый, она бы тебя точно простила. И точно уж не хотела бы, чтобы ты похоронил себя под этой своей ненавистью и жалостью к себе же. Вэй Усянь со свистом вдохнул, крепко зажмурившись. Дай ему Чэн возможность — и уши бы заткнул.       — Это был мой план, когда я вернулся. Без жалости, без сожаления… Новая жизнь, все дела, — видимо, в какой-то момент всё обломалось. Цзян Чэн с придыханием начинает понимать — в какой именно. — Но…       — Я тоже тебя простил, — вот, где камень преткновения, оказывается. И кричать резко больше не хочется. Вэй Усяню, походу, тоже. Ни кричать, ни дышать, ни существовать. Завис и отвиснуть в ближайшее время не собирается. Потому Цзян Чэн продолжает, пока его не перебили.       — Возможно, не сразу. Но я простил тебя. А ненависть… это ведь всё показное, знаешь? Даже при огромном желании ей было неоткуда взяться. Чем сильнее я хотел тебя ненавидеть, тем сильнее тосковал по тебе. Теперь Цзян Чэну не послышалось — Вэй Усянь и вправду всхлипнул. Плакса, а. Цзян Чэна своё же сказанное тоже задевает за живое, но больше из-за реакции Вэй Усяня. Который, кстати, сильно в слёзы не ударился, а вот своей головой бестолковой ударился об его грудь. И руки Цзян Чэна сами потянули его ближе к себе, а тот и рад оказался: обвил его шею, измазал слезами чэновский подбородок и дрожаще выдохнул в объятиях. Именно объятиях. Цзян Чэн почувствовал осязаемую невесомость момента, когда сомкнул руки в кольцо на поясе Вэй Усяня. Прикрыл глаза, позволив этому моменту влезть под кожу и остаться золотым свечением на случай внутренней кромешной тьмы. Кто же знал, что Вэй Усяня спустя столько лет съедает вина. Цзян Чэн тоже утонул под ней без возможности вылезти, и ядро под сердцем каждый день не позволяло забыть. Но сейчас… сейчас так правильно и важно ощущать его тепло в своих руках. И дело не в переполняющих его чувствах; происходящее равносильно множество лет хранившейся флейте в Пристани Лотоса и нежному скольжению пальцев, стирающему слезу, покатившуюся по щеке. И справедливости от судьбы не дождёшься, но они могли бы и не надеяться на неё, если бы не позволили ей разлучить их. Вэй Усянь копошится, видимо, нутром зачуяв поганые мысли Цзян Чэна, но отходить — не отходит, оставаясь на прежнем месте, лишь осмелев для взгляда прямо в глаза. У Цзян Чэна от этой смелости своей не прибавляется, он весь навостряется, ожидая дальнейших правдивых, разрушающих медитативный момент, слов или действий. Но пытаться разгадать Вэй Усяня — задумка изначально провальная. Он сияет и суетливо ёрзает на месте, пока не отвоёвывает свои руки обратно. Цзян Чэн ругается на небеса, когда ладони Вэй Усяня касаются его щёк. Ругается на небожителей, когда тот на этом не останавливается, а тянет к себе и касается тех же щёк губами по очереди. Позволяет. Позволяет, закрывает глаза, даже когда этот шквал поцелуев не терпит окончания, а Вэй Усянь скользит губами и по вискам, убийственно убирая мешающие волосы за ухо. Застывает поцелуем на лбу Цзян Чэна, и только тогда слова возвращаются в весь его нескудный словарный запас.       — Что ты…       — Цзян Чэн, — предупреждающим ласковым рычанием. Поплывшим взглядом прямо в глаза — и Цзян Чэн знает, о чём говорит, ведь у него такие же. — Не закроешь рот — поцелую в губы. Угроза мирового масштаба. У Цзян Чэна, наверное, скоро глаз задёргается от таких эмоциональных скачков. Или крыша поедет. Или уже поехала, раз он преспокойно говорит дальнейшее.       — Целуй. Просьба? Взятие на «слабо»? Ответная угроза? Чушь. Не мольба, но что-то рядом, и, благо, Вэй Усяню в таком случае повторять дважды не приходится: он поспешно справляется с разбушевавшимися эмоциями из-за такого ответа и врезается своими губами в его, чудом не промазывая. Ладони с щёк исчезают, руки Вэй Усяня смыкаются позади шеи Цзян Чэна, тянут к себе вплотную. А Цзян Чэн… а что Цзян Чэн? Он задыхается, не поспевая за таким напором, и теряет ведущую роль, позволяя Вэй Усяню влезть в свой рот языком и раскромсать его показное спокойствие. Тут от эмоций очухаться не успелось, а этот уже целует так, будто Цзян Чэн тотчас дух испустит, если с ним своим дыханием не поделиться! И Цзян Чэн близок. Правда, у Вэй Усяня дыхание рваное, в коротких промежутках между затяжными поцелуями, и руки Цзян Чэна, наконец, оживают, хватая его в охапку. Он и сам приходит в себя, чтобы потеряться в Вэй Усяне, которого чуть ли не приходится держать, чтобы не свалился. Всё это такое бессознательное, нереальное, что кружится голова. Ответственность за поступки теряется в крепких прикосновениях, и их обоих совсем ведёт, но поцелуи не заканчиваются. Они просто продолжаются на скудной постели, на которую их обоих ведёт Вэй Усянь, беспрекословно падающий на спину и вынуждающий Чэна свалиться поверх него и не сметь прекращать целовать. Цзян Чэн не прекращает. Сгребает под себя, и выцеловывать любимый болтливый рот гораздо приятнее, чем смотреть в эти глаза. Тем более, что каждое ответное действие буквально вопит о том, как они скучали друг по другу, какие тут, к гуевым собакам, сопротивления? Вэй Усянь совсем рассыпается под ним. Тихонечко подвывает и хныкает, когда к чэновским поцелуям подключаются руки, вцепившиеся в его и вжавшие в постельное бельё. Ногами охватывает пояс, чтобы удобнее было, и скрещивает лодыжки на спине Цзян Чэна. Сам же Цзян Чэн не успевает наблюдать за развалившейся под ним красотой, но успевает чувствовать. И чувствует, что сердце вот-вот откажется вывозить этот нежный кошмар, сплетённый из звуков поцелуев и вдохов. Видимо, примерно в этих моментах Цзян Чэн и останавливается. Вэй Усянь, высвободив одну руку, наглеет, перебарщивает, принимаясь Чэна раздевать. Успевает лишь распахнуть ханьфу и пробежаться ладонью по обнажённой груди. Цзян Чэн сам та ещё искрящая молния, но сейчас его и бьёт будто ею. Тормозит, сворачивает мысленно весь этот балаган и собирается подниматься — всё правильно, с неосознанным и поплывшим взглядом вместе с зацелованными губами. Но — о, чудо! — никто ему подняться не даёт. Вэй Усянь ещё крепче сцепляет ноги на нём, а теперь и руки, тянет на себя, вынуждая в полный рост на себя растянуться.       — Нет-нет-нет-нет, только не вздумай уходить, Цзян Чэн! Я не позволю! — и голос такой севший, охрипший. Чэн недовольно что-то неразборчиво ворчит ему в грудь, но не двигается. Руки с него исчезают. — Прости, вышел за рамки приличий. Вот мои руки, хочешь — хоть свяжи! Молчание ему к лицу страшно, хоть бери и целуй обратно. Цзян Чэн аккуратно скатывается с него, но уходить не планирует, однако Вэй Усянь — обалдевший совсем! — считает обратное и поразительно ловко оказывается сидящим на его бёдрах. С очень серьёзным выражением лица. После бешеного марафона поцелуев, да. И Цзян Чэн бы засмеялся, если бы мог.       — Можешь связать своей лентой, можешь моей…       — Что ты несёшь? Не то чтобы тут уместно говорить про смущение, но такое положение вещей Чэна не очень устраивает. В плане бессовестно восседающего на нём Вэй Усяня. Но тот, видимо, осознаёт дурость происходящего, собирается разлечься, как лежал до этого на нём Чэн, но последний прерывает его, распахивая уже его ханьфу. Не с целью раздевания и прочего бесстыдства. С целью убедиться в том, что швы не разошлись. А то по лицу Вэй Усяня уже заметно, о чём он подумал.       — Поразительная Фэн Цин, — подытоживает Цзян Чэн, отметив, что все швы в целости и сохранности.       — Хоть бы совесть поимел в постели со мной о других женщинах говорить. Цзян Чэн приподнимает бровь, а Вэй Усянь смущённо и показательно запахивает ханьфу обратно. Недолго так сидит молча, но зато в относительно уютной тишине. Ну, правильно, наорались друг на друга, нацеловались, что ещё надо.       — Ты не можешь так поступать, — Цзян Чэну нравится, если честно, с такого ракурса наблюдать за недовольством Вэй Усяня, и он ждёт продолжения сказанного. — Сначала целовать так, а потом проваливать!       — «Так» как? Вэй Усянь забавно запыхтел и заелозил на нём, после чего наклонился, устроив руки по обе стороны от головы Цзян Чэна. Зрительный контакт оказался не таким пугающим.       — Будто я самое дорогое, самое ценное, что у тебя есть. Будто сокровище настоящее, не иначе. И отпустить меня — это равносильно умереть.       — Скромности тебе не занимать, — так-то Цзян Чэн на его словах внутренне поперхнулся, но виду не подал. — И поэтичности. Стихи писать, может, начнёшь? Вэй Усянь всё-таки сполз на него, ткнувшись носом в щеку. Цзян Чэн подавил непрошенные мурашки.       — Для тебя начну. Ну-ну. Язык у него всегда был подвешен.       — Поспи со мной. Где ты там шататься собрался? Выбора у тебя всё равно особо нет! Цзян Чэн чуть отодвинулся, чтобы лицо Вэй Усяня оказалось вне его тела, но тот бесстыдник совесть не поимел и аккуратно полез им к шее. Утихомирился.       — Если ты ни слова до утра не проронишь, то я останусь. Ветер донёс до них через открытое окно слабый запах гари, но также быстро и унёс. Цзян Чэн кожей почувствовал, как Вэй Усянь улыбнулся, и поклялся не скатиться в слова о любви.       — Тебе ведь уже известна стоимость моего молчания…       — Это не «ни слова», Вэй Усянь, — Цзян Чэн демонстративно зашевелился.       — Всё! Молчу!