Последняя зима беззаботной юности

Тёплый свет льется из твоих глаз, Грея сердце мое, по лоскуткам сшитое. Звезды будут смотреть сквозь окна на нас, Пока мы клеем все однажды разбитое.

      — Вот, держи, — на подносе Хёнджина неожиданно оказалась небольшая бутылка йогурта. Он поднял глаза на сидевшего напротив Феликса и чуть не ослеп от яркой улыбки парня. — Ты же любишь этот йогурт, да?       — Это же твой.       — Мне не жалко. Тем более, я не особо люблю этот вкус.       А ведь вкус йогурта всегда можно было выбрать.       Джисон где-то под боком у Феликса забурчал о том, что ему друг никогда йогурты не отдавал. Ли снова ярко-ярко улыбнулся, на этот раз разобиженному Хану, который, выпятив нижнюю губу, показательно дулся. Тонкие пальцы пробежались по чужому плечу и зарылись в растрёпанные каштановые волосы Джисона, и тот сразу же довольно хмыкнул и, видимо, простил друга, ластясь к его руке.       — Фу, я же ем, — фыркнул Минхо, жуя рис. — Неужели нельзя оставить свои заигрывания за дверями столовой?       — Не ревнуй, Минхо-хён, — хитро прищурив глаза, сказал Хан и показал старшему язык; и сразу пожалел об этом, потому что длинные пальцы Минхо тут же метнулись к его шее с намерением задушить несчастного шутника.       Феликс заливисто засмеялся, пока Джисон цеплялся руками за его вязаный кардиган, уворачиваясь от ударов разгневанного Минхо. Хёнджина мало интересовала судьба слишком смелого Хана: его взгляд был прикован к смеющемуся Феликсу. Высветленные до тёплого блонда волосы словно светились под лучами солнца, которые пробирались сквозь окно, около которого они сидели за столом, в уголках прищуренных глаз блестели маленькие слёзы от смеха, а розоватые губы были растянуты в необыкновенной улыбке, которая, казалось, могла спасти любую душу.       По крайней мере, эта улыбка точно спасала умирающую душу Хёнджина, который с того самого дня, когда Джисон притащил за собой в кафе яркого солнечного парня, ловил все улыбки, смешки и сияющие доброй хитростью взгляды.       Феликс был чудесатым чудом с россыпью маленьких созвездий на мягких щеках. Он был солнцем: таким ярким и радостным, с тёплыми руками, которые, словно лучики, касались прядей волос всех друзей, их лиц, плеч, кистей, одаривая подростков лавиной нежности. Хёнджин ластился к горячим прикосновениям солнца и Феликса, когда последний, будучи до невозможности тактильным, тянул свои руки к длинным смоляным волосам Хвана, заплетая тёмные пряди в тоненькие косички.       Хёнджин сделал глоток клубничного йогурта, чуть морща нос из-за кислинки на кончике языка, и заправил за ухо небольшую косичку, украшенную заколкой с бабочкой на конце — творение Феликса, который жить не мог без того, чтобы не трогать такие красивые, — так говорил Ли, — волосы.       Феликс быстро затесался в их компанию. Нет, они, естественно, были совершенно не против, чтобы в их разношёрстной стае появился этот яркий лучик тёплого солнца, от которого улыбка сама появлялась на лице. Но Феликс словно с самого начала был своим. Родным.       Будто всё это время в их небольшом кругу пустовало одно место, которое теперь наконец-то было занято. Джисон цеплялся за руки и плечи хохочущего Феликса, Минхо тыкал хнычущего Хана в бок, Чан хлопал Ли по бедру, призывая к спокойствию, Чонин ластился щекой к крепкому плечу Бана, Сынмин застёгивал браслет на руке Яна, Чанбин убирал упавшие на лицо Кима пряди тёмных волос, Хёнджин поправлял перекрутившиеся цепочки на шее Со, а Феликс самыми кончиками пальцев водил по предплечью Хвана, цепляясь ногтями за складки школьной рубашки. Круг замкнулся, и внутри этого круга гуляли добрая дружба и тёплая забота.       Хёнджину нравился этот круг: в нём пожирающие страдающую душу мысли отходили на второй план и давали вдохнуть поглубже, наслаждаясь нелепыми шутками друзей и их безумными идеями. Здесь он чувствовал радость и смеялся, забывая о том, что вечером его ждут в свои душащие объятия холодный дом и опустошённость; здесь можно было шутить глупые шутки, лезть в крепкие объятия, просить советы, не боясь того, что от тебя отмахнуться.       У Хёнджина был физический дом, в котором гулял холод и печаль, и нематериальный дом, которого невозможно было коснуться — его можно было только почувствовать, когда все восемь подростков собирались в круг, наперебой рассказывая что-то. Хёнджин любил нескончаемый поток болтовни Джисона, недовольное ворчание Минхо, усталую улыбку Чана, прищур хитрых раскосых глаз Чонина, скептичные фырканья Сынмина и громкий голос Чанбина. Любил Феликса.       Они были его настоящим домом. И пускай в этом доме и не было стен и крыши, и в нём нельзя было спрятаться от промозглого зимнего ветра, он грел по-другому: добротой и заботой, незлыми шутками и громким заливистым смехом.

***

      Джисон шумно втянул носом ледяной воздух и выдохнул через рот, выпуская пар и радостно улыбаясь. Его волосы как всегда торчали в разные стороны, тёплый вязаный шарф, который ещё утром принадлежал Чану, был намотан до самых ушей, а замерзшие руки были спрятаны в глубокие карманы старенькой куртки, от которой веяло задиристой атмосферой девяностых годов — наверняка Хан откопал её в каком-то из местных секонд-хендов. На ногах у парня совсем не по погоде красовались его любимые кроссовки, которые ему на прошлый день рождения подарили друзья, скинувшись все вместе: и Джисон тогда рыдал и сквозь сопли и слюни клялся, что никогда не снимет эту обувь со своих ног.       Хан Джисон всегда держал свои клятвы, но кроссовки среди белоснежного снега выглядели слишком комично и неподходяще.       Хёнджин протянул руку и, схватившись за ткань капюшона, накинул его на растрёпанную голову своего бесноватого друга — поднялся холодный ветер, заставляющий поёжиться. Джисон обернулся и улыбнулся широкой улыбкой, обнажая розовые дёсна.       — Купи себе шапку, — буркнул Хван, хмуря брови и стараясь выглядеть как можно серьёзнее, — или укради хотя бы.       — Сначала украду для тебя, — блеснув озорными огоньками в прищуренных глазах, заметил Хан.       — У меня волосы длинные, они уши греют, — фыркнул Хёнджин, утыкаясь замёрзшим носом в ворот своей куртки.       — И всё-таки украдите себе шапки, — встрял в их несерьёзную перепалку идущий рядом Феликс. — Или я вам свои старые принесу. Хотите?       — У тебя есть шапка с помпоном? — заговорщески спросил Джисон, цепляясь покрасневшими от холода пальцами за флисовую крутку Ли. — Хочу себе шапку с помпоном.       — У Оливии точно есть, но она меня убьёт, если я стащу что-то из её вещей, — протянул Феликс, поднимая задумчивый взгляд на ярко-голубое небо. — Я поищу. А тебе какую надо, Хёнджин?       — Мне всё равно, — скромно улыбнувшись, ответил Хван, смотря прямо в большие глаза шоколадного цвета, в которых блестели радостные огоньки.       Рядом с Феликсом было очень тепло, поэтому Хёнджину и не нужна была никакая шапка, пока по близости мельтешила светлая макушка, а яркая улыбка светила словно полуденное солнце. Сердце полыхало ярким огнём, и кровь стремилась к нежной коже щёк и ушей, когда Хёнджин ловил хитро-ласковые взгляды Феликса, или когда Ли тянулся руками к нему, хаотично гуляя пальцами по плечам, волосам и ладоням. Глаза Феликса словно светились, а прикосновения его рук приятно согревали.       С таким человеком, как Феликс, не замёрзнешь даже в самую холодную зиму.       К Феликсу можно было без зазрения совести и недовольного ворчания под ухом забраться в объятия, — Минхо всегда недовольно морщил нос, когда его обвивали длинными руками, а Чонин, например, и вовсе не терпел прикосновений. Глаза Феликса всегда светились яркими задорными искорками, которые того и гляди выпрыгнут и устремятся ввысь, взрываясь и освещая небо, — а вот взгляд Чанбина всегда тёмным, и сложно было угадать его эмоции; Сынмин в принципе всегда был сдержан, и в его глазах почти всегда было нерушимое спокойствие. Смех Феликса переливался, и его можно было слушать бесконечно, — в это время Джисон задыхался и смеялся так, словно вот-вот умрёт, а Чан обходился лишь тихими смешками.       Вообще-то, Хёнджин до невозможности любил всех своих друзей. Но Феликса по-особенному.       Потому что сам Феликс был особенным.       — В этом году выпало так много снега! — восхищённо заметил Джисон, уже позабывший об обещанной ему шапке; парень с широкой улыбкой протаптывал в сугробах извилистую тропинку. — Давно такого не было!       Хёнджин перевёл взгляд на снег, который слепил своей белизной и тихо хрустел под подошвой стареньких ботинок. Покалывающий заледеневшие руки и щёки мороз, свежий запах зимы и сугробы снега напоминали далёкое детство и бесконечные игры — тогда каждое мгновение было наполнено заливистым смехом и яркими эмоциями. Тогда не было никакого диагноза, не было нового маминого парня, которому доставалось больше внимания, чем родному сыну, не было ощущения ненужности, не было чувства наступающей на пятки смерти.       Хёнджин слабо улыбнулся — зато эта зима, — возможно, последняя для него, — подарила ему чистый снег, который так обожал парень, и солнечное чудо по имени Ли Феликс.       Грустные мысли из головы выбил удар чем-то плотным по плечу. Хёнджин неловко проморгался и огляделся, замечая хитрый прищур добрых глаз и широкую усмешку на веснушчатом лице: Феликс стоял совсем рядом с сугробом, а в руках у него был снежок. Джисон, стоявший недалеко, с удивлением посмотрел на Хёнджина, в тёмных волосах которого блестели маленькие комочки снега, и, расплывшись в смелой улыбке, с воинственным кличем бросился к ближайшему сугробу.       — Снежная война! — крикнул Хан, хватая снег голыми руками и вылепливая шар. — Кто проиграет — делает остальным всю домашку на завтра!       — О, надеюсь, ты хорошо разбираешься в логарифмах, — зловеще усмехнувшись, протянул Хёнджин, быстро забегая за деревья и хватая горсть снега. — Только чур делать всё правильно, Джисон!       — Смотрите, как бы вам не пришлось вдвоём писать домашку мне! — расхохотался Ли, запуская в отвлекшихся друзей по снежку.       Весёлый смех друзей, раздающийся со всех сторон, и суматошная беготня в попытках увернуться от снежков быстро прогнали печальные мысли из головы, словно Джисон и Феликс чувствовали, как радость внутри Хёнджина угасает, и разжигали её вновь своими улыбками и громкими выкриками, не давая другу полностью утонуть в океане печали и сожалений, который плескался внутри него.       Холодный снег касался тела, попадая за ворот куртки и школьной рубашки, длинные пальцы стали красными от ледяного снега, в который каждые несколько секунд запускали руки, не щадя нежную кожу, а губы обветрились и болели каждый раз, когда Хёнджин радостно хохотал, уворачиваясь от снежков, которые кидали в него друзья. Во рту пересохло, и морозный воздух обжигал лёгкие изнутри; несмотря на минусовую температуру и промокшие ботинки и штаны, было жарко.       — Всё, — выдохнул Хёнджин, падая на снег и раскидывая руки в стороны, — я больше не могу. Признаю поражение.       — Крутяк! — присвистнул Джисон, падая прямо на Хвана, выбивая из того воздух и тихий скулёж. — Феликс, ты слышал? Мы сегодня отдыхаем!       Ли, рассмеявшись, завалился рядом, загребая ладонью снег и кидая его в лица друзей. Хан тут же вскочил на ноги и начал отплёвываться, громко возмущаться, сетуя на коварность ярко улыбающегося Феликса. Хёнджин стряхнул снег с мокрых волос, пряди которых спутались на кончиках, и повернул голову вбок, к Феликсу, который, прищурив глаза, довольно смотрел на него.       Это было странно — вот так видеть Феликса, лежащего совсем рядом, буквально в паре сантиметров, потому что Феликс — солнце, окажешься слишком близко — сгоришь.       И Хёнджин сгорал. Чувствовал, как кончики пальцев, которые совсем чуть-чуть прикасались к руке Ли, сильно жгло, как щёки и кончики ушей пекло так, словно они обгорели из-за слишком яркой улыбки, как становилось ещё жарче, и корни волос мокли от пота. Воздух словно стал слишком горячим, и можно было задохнуться, если сделать хотя бы маленький вздох.       Хёнджин крупно вздрогнул, когда тёплые пальцы Феликса обхватили его ладонь, и парень поднялся, потянув Хвана за собой. Хёнджин послушно сел, завалившись вперёд, чтобы было удобнее, и посмотрел на свою руку, которую Ли не стал выпускать из своей, только крепче сжимая чужую ладонь и согревая обледеневшие пальцы своим теплом.       — Эй, голубки! — позвал Джисон, заставляя Хёнджина ещё раз вздрогнуть; он быстро вырвал свою руку из руки Феликса, поворачивая голову к Хану, на лице которого сияла довольная усмешка. — Держи, — он протянул Хвану свою тетрадь, на обложке которой были нарисованы причудливые узоры и записаны рифмующиеся слова. — Удачи, Джинни!       Хёнджин скорчил недовольное лицо и показал хихикающему Джисону язык, стараясь сделать вид, будто он только что не смутился из-за того, что Феликс взял его за руку. Просто это было очень неожиданно, ни больше, ни меньше.       — Ладно, мне ещё сегодня в музыкалку тащиться! — широко улыбнувшись, воскликнул Хан, смотря на запястье, на котором никогда не было часов — Джисон их попросту не носил. — Пока!       Музыкалкой Хан называл импровизированную музыкальную «школу», куда стекались подростки со всего города, чтобы похвастаться друг перед другом новыми криво рифмованными текстами или выученными на старых гитарах аккордами. Эта «школа» находилась в каком-то старом, заброшенном и никому не нужном гараже, в который кто-то когда-то притащил старый магнитофон, кассеты с классикой рока и попа, расклеил пластинки по запылившимся стенам для украшения и создания атмосферы. Там всегда было полно народу, всегда оттуда слышался нескончаемый шум и звуки самой разной музыки.       Музыкалка словно была отражением всей взбалмошной, громкой и дружелюбной личности Хана.       Джисон там был местной легендой: его голова могла рождать рифмы за доли секунды, он поразительно хорошо для самоучки умел играть на гитаре, и из него всегда лился нескончаемый поток вдохновения. Его способностям можно было бы завидовать, но в основном все просто восхищались, стараясь достичь того, что имел Хан. Пускай на уроках Хан был тем ещё обалдуем, но в музыке он был гением, и вся их разношёрстная шайка пророчила ему будущее великого исполнителя.       Хёнджин тоже верил, что Джисон однажды сможет проявить себя. Только вот он этого не увидит. Даже не сможет похвастаться перед интервьюерами, что в старшей школе они с Ханом на пару воровали дешёвые сигареты.       — Холодно, — тихо буркнул Хёнджин, сжимая зубы и засовывая обледеневшие руки в карманы куртки.       — Неудивительно, — хмыкнул Феликс, вставая и упирая руки в бока: со стороны он выглядел забавно и мило, и Хван не смог сдержать тихого смешка, — у тебя все волосы мокрые.       — И ноги, — добавил Хёнджин, смотря на свои ботинки, внутри которых отвратительно хлюпало.       — И ноги? — вытаращив блестящие глаза, ужаснулся Ли, да так, что Хёнджин сам испугался, словно прямо сейчас он может умереть. Ему ещё рано. Пока что. — Минхо убьёт нас, если ты заболеешь!       Это было так забавно — то, что все боялись грозного Минхо, который на деле таскался за уличными котами, пытаясь их накормить, готовил самый вкусный яблочный пирог и жертвовал своими шарфами и шапками ради бешенных голов своих друзей. Все знали, что Минхо никогда и никого не закопает на заднем дворе своего дома, но всё равно негласно боялись его угроз, — даже Чан, который был самым старшим, передёргивал плечами, когда Минхо ругался.       А Феликс, вроде бы, и не боялся Минхо, даже понарошку. На все угрозы он громко смеялся, на все угрюмые взгляды тянулся с тёплыми объятиями, которые старший нехотя принимал.       — А сколько тебе до дома идти? — поинтересовался Ли, помогая Хёнджину подняться со снега.       — Где-то полчаса.       Феликс похлопал своими тёмными длинными ресницами и нахмурил брови. Наверное, это выражение лица должно было выражать недовольство, но Хёнджину показалось это милым — то, как слегка надулись розовые обветренные губы, как в больших глазах сверкнуло беспокойство, — ох, было как-то приятно осознавать, что за него беспокоились. Феликс выглядел как пушистый лучик солнца, в объятия которого хотелось залезть с головой.       — Долго, — вынес свой вердикт Ли, и Хёнджин повёл плечами. — Ты простудишься, если так пойдёшь.       — А что ты предлагаешь? — уточнил Хван, переминаясь с ноги на ногу: в ботинках было до противного мокро и холодно.       — Пойти ко мне и высушить твои вещи, — с умным видом заявил Феликс, а потом заговорщически улыбнулся. — Точнее, пойти ко мне и поиграть в приставку, пока твои вещи сушатся. Как тебе идея?       — Я в восторге, — немного скромно улыбнулся Хёнджин в ответ, пряча покрасневшие от смущения щёки в вороте своей куртки.       Хёнджину правда было очень интересно посмотреть на комнату Феликса: это же сколько всего можно узнать о человеке, только взглянув на его рабочий стол, например! А о Феликсе Хёнджину хотелось знать всё-всё: раскиданы ли у него учебники по всей комнате или аккуратно стоят в ряд на полке, завешаны ли его стены разнообразными плакатами модных молодёжных групп и игр или же они идеально чисты, обитает ли в его комнате бешенный беспорядок или каждая вещь всегда находится на своём законном месте. Комната Феликса представлялась такой же тёплой и волшебной, какой был сам её хозяин, и от волнения у Хёнджина быстро-быстро билось сердце и краснели щёки.       Дом Феликса был небольшим, двухэтажным и стоял в одном районе с домом Джисона. Крыша была завалена снегом, из окон лился тёплый согревающий ещё на улице свет, а окно на втором этаже было залеплено аккуратно вырезанными из жёлтого картона звёздами, — Хёнджин не знал почему, но он был уверен, что это было окно феликсовой комнаты. От этого дома веяло уютом и заботой, и сюда наверняка было приятно возвращаться после длинного учебного дня.       Феликс схватил завороженного Хёнджина за обледеневшую ладонь и потащил его в входной двери, сразу же распахивая её и вваливаясь в тёплую прихожую. Полка для обуви была заставлена чужими туфлями и кроссовками, у самого порога были разбросаны ботинки, на подошве которых виднелся тающий снег. На крючках для верхней одежды висели несколько курток, и совсем скоро к ним присоединилась промокшая флисовая куртка Феликса.       — Ма-а-ам! — протянул Ли, спешно стягивая с ног ботинки и стараясь не наступить в растекшуюся грязную лужицу растаявшего снега с подошв. — Я дома! Со мной друг, если что!       Хёнджин скромно ютился в уголке, не решаясь куда-то положить свою куртку и грязную обувь — это казалось слишком наглыми действиями для того, кто так неожиданно заявился в чужой дом. Он в принципе слабо понимал, как Феликс вот так, без предупреждения, притащил его в дом вечером, после рабочего дня — мать Хёнджина всегда в таких случаях возмущалась и запрещала сыну притаскивать друзей в гости.       Из небольшой арки высунулась миниатюрная женщина с приятным лицом и добрыми-добрыми глазами, которые поблескивали также, как и у её сына. Она окинула тёплым взглядом своего сына и посмотрела на Хёнджина, который неловко похлопал глазами и тихо поздоровался, стараясь как можно сильнее слиться со стеной позади него.       — Здравствуй, — губы женщины расплылись в милой улыбке, и она чуть прищурила глаза.       — Мам, это Хёнджин, — стягивая с Хвана куртку, сказал Феликс, радостно щуря светящиеся глаза. — Мы играли в снежки, и теперь у нас вся одежда мокрая. Мы зашли погреться, ты же не против?       — Нет, конечно, — покачала головой женщина. — Может, вам чай заварить? А то заболеете у меня ещё.       — Да, хорошо! — согласно закивал Феликс, закидывая ботинки Хёнджина к батарее к своим собственным. — Мы будем в моей комнате!       Феликс подхватил Хвана под руку и потащил вглубь дома, тихо хихикая и оглядываясь на смущающегося под его взглядами Хёнджина. В доме Ли было тепло и словно изо всех уголков лился волшебный свет, который окутывал все комнаты особой, очень приятной атмосферой. Мама Феликса с тёплой улыбкой и нежным взглядом по отношению даже к гостю, забавная тринадцатилетняя Оливия, младшая сестра Феликса, которая выглянула из своей комнаты из-за громкого топота двух парней и которая, взглянув на Хёнджина с загадочной улыбкой, громко представилась и, хихикая, спряталась обратно в свою комнату, папа Феликса с добрым взглядом, который только покачал головой на заявление сына о том, что они промокли до нитки из-за игры в снежки, и сам Феликс, с блестящими глазами, яркой улыбкой и взъерошенными пшеничными волосами — все члены семьи словно источали тот же тёплый свет, на которой можно было смотреть бесконечно.       Комната Феликса была именно такой, какой её представлял Хёнджин, прямо под стать её хозяину. В ней пахло корицей и яблоками, все стены были завешаны плакатами каких-то инди-исполнителей, а у окна на скотч была приклеена гирлянда с круглыми лампочками, которые светились тёплым желтоватым светом. Рядом с небольшим телевизором, стоящем на низенькой тумбочке, лежал подключённый джойстик, а у проигрывателя валялись коробки с дисками. В самой комнате царил небольшой уютный беспорядок, и от этого Хёнджину было ещё комфортнее.       — Надо переодеться, — прокряхтел Феликс, залезая в небольшой деревянный шкаф с головой. — Если хочешь, я могу обогреватель включить!       — У вас и так тепло, — чуть улыбнувшись, заметил Хван, переминаясь с ноги на ногу. — У тебя очень классная комната.       — Нравится? — светлая макушка парня показалась из-под висящей на вешалках одежды, и на веснушчатом лице расцвела гордая улыбка. — Оливия говорит, что у меня тут вечный бардак и из-за кучи запахов можно задохнуться, но мне кажется она преувеличивает, — Феликс протянул аккуратно сложенные штаны и толстовку Хёнджину. — Вот, держи.       — Точно преувеличивает, — кивнул Хван, принимая вещи. — Спасибо.       Феликс ещё раз улыбнулся своей солнечной и тёплой улыбкой, приглаживая взъерошенные и влажные от снега волосы, а потом резко стянул с себя кардиган вместе со школьной рубашкой. Хёнджин пару раз похлопал глазами, смотря на обнажённую спину друга, плечи которого были усыпаны мелкими веснушками, и почувствовал, как смущение, до этого остановившееся на отметке «неловко, но пойдёт», начало расти в геометрической прогрессии.       Вообще-то, в действиях Феликса не было ничего такого: они ведь обычные друзья, и в школьной раздевалке Хёнджин больше тысячи раз видел скачущего по скамейкам Джисона в одних трусах и ворчащего на шумного Хана Сынмина в штанах и без рубашки.       С Феликсом почему-то всё было по-другому, и Хёнджину было очень-очень неловко снимать с себя штаны, пока Ли бегал перед ним в одних трусах, ища свою любимую домашнюю футболку.       Наверное, Хёнджин отморозил себе голову, пока они играли в снежки.       — А ты не голодный? — неожиданно спросил Феликс, находя футболку висящей на стуле и натягивая её на себя. — Мама, наверное, скоро ужин приготовит.       — А, ну, — Хёнджин растерянно посмотрел на друга, который, наконец-то надев штаны, сидел на своей кровати и засовывал ногу в тёплый носок. — Вообще, да, немного…       В этом доме словно всегда ждали друзей, потому что Феликсу даже не пришлось предупреждать свою маму о том, что они оба хотят есть: когда Хёнджина притащили на кухню, женщина только мило улыбнулась и поставила перед ним тарелку с вкусно пахнущей едой. Хёнджин думал о том, что ему будет неловко ужинать среди чужой семьи, но к нему отнеслись с удивительным вниманием: ему тоже задавали вопросы, тоже улыбались и слушали, когда он что-то рассказывал, краснея кончиками ушей. Это было странно, но по-приятному странно, потому что Хёнджин чувствовал, что эти люди относились к нему с теплотой и добротой, хотя видели его в первый раз в своей жизни.       Мама Феликса улыбалась Хёнджину так, как ему никогда не улыбалась собственная мать: тепло, ласково, с небольшим прищуром добрых глаз. Папа Феликса слушал Хёнджина так, как его никогда не слушал собственный отец: с вниманием, вникая в рассказываемую историю. И еда за столом была вкусной. Курица была слегка острой, сочной и таяла на языке — совсем не как сухая и черствая курица из боксов быстрого приготовления из ближайшего магазина; и рис не был пресным или неприятно слипшимся. Хёнджин ел то, что приготовила мама Феликса, и старался не думать о том, что его дома ждёт еда, по вкусу похожая на картон.       Хёнджину почти хотелось плакать: он сидел за столом вместе с чужой семьей своего друга, с которым познакомился всего пару недель назад, и чувствовал больше любви и доброты, чем за всю свою жизнь, проведённую рядом со своими матерью и отцом.       — Хёнджин, — дёрнув друга за рукав толстовки, тихо позвал Феликс, наклоняясь к нему, — не хочешь остаться у меня на ночёвку? Вместе решим домашку и будем рубиться в приставку и смотреть фильмы всю ночь!       — Ночью спать надо, хулиганьё, — слегка посмеявшись, заметил папа Феликса, который прекрасно слышал слова своего сына, как и все остальные за столом.       — И даже у нас уже не спрашиваешь, — с доброй усмешкой заметила хозяйка дома, прищурив глаза. — Ну, что скажешь, Джинни? Мы не против, только сильно не шумите.       Хёнджин по-грустному благодарно улыбнулся, сжимая в ладони тонкие пальцы своего друга, который довольно улыбался, смотря на свою маму и не обращая внимание на возмущения младшей сестры.       — Звучит хорошо. Спасибо, я останусь, — кивнул Хёнджин.       Всё равно дома его никогда никто не ждёт.