Последняя зима беззаботной юности

Ты — солнца маленький лучик, Прекраснее всех на свете искусств. Я закрою секреты в шкатулку на ключик, Скрывая откровения всех моих чувств.

      — Ты же никому не рассказывал?       Свет от небольшого экрана телевизора освещал комнату на пару с золотистой гирляндой у окна. Полупустые чашки, из которых была выпита не одна порция чёрного чая со вкусом груши, стояли на небольшом столике рядом с ярко-оранжевой кожурой сладких мандарин, которые были съедены ещё час назад, и обёртками каких-то невероятно вкусных конфет. Звёзды, сияющие на тёмно-синем небосводе, аккуратно заглядывали в окно, рассматривая уютную тёплую комнату и двух подростков, один из которых внимательно следил за событиями, происходящими на экране телевизора, а другой лежал рядом на спине, раскинув руки в стороны.       На потолке феликсовой комнаты тоже были звёзды: маленькие и чуть побольше, вырезанные из блестящего золотого картона и приклеенные дорожкой от самого окна. Хёнджин невольно представил, как Ли сидел и старательно вырезал эти звёзды, чтобы потом создать это собственное маленькое ночное небо.       — Ты о чём? — удивлённо уточнил Хёнджин, вскидывая брови вверх и утыкаясь взглядом в спину сидящего рядом друга; он протянул руку к небольшой коробочке с конфетами и, взяв одну и развернув цветастую шуршащую обёртку, засунул сладость за щёку.       — О том, что ты болен, — пояснил Феликс, отрывая взгляд от экрана, на котором шёл какой-то недавно вышедший фильм, и оборачиваясь к своему гостю.       — Нет, — тихо выдохнул Хёнджин, прикрывая глаза: ему не хотелось лишний раз вспоминать о своём диагнозе.       — Почему? — спросил Ли, ставя фильм на паузу и тоже ложась на спину рядом с Хваном.       — Я не хочу им говорить. Это слишком грустно.       — Потом ведь будет ещё грустнее.       Хёнджину словно что-то надавило на грудную клетку, не давая вдохнуть. Он прекрасно понимал, о чём говорил Феликс, но ему никогда не хотелось думать о том, что будет потом. Потом, когда он умрёт. Потом, когда все его друзья неожиданно узнают, что он всё это время был смертельно болен, но молчал. Потом, когда его матери скажут, что её сын больше не будет для неё тяжким грузом. Хёнджин боялся думать об этом: самое страшное для него было бы осознание, что никто даже не заметит его смерти.       Хотя кто-то бы точно заметил. Например, Минхо, которому больше будет некому готовить яблочный пирог, — потому что сам Минхо на самом деле терпеть не мог сладкую выпечку, — или Джисон, которому больше никто не составит компанию в мелком воровстве сигарет из ближайшего магазина. Наверняка Чан бы заметил, что никто больше не просит его проверить коряво переведённый на английский текст, и заметил бы Сынмин, которому больше никто не будет звонить в час ночи с мольбами объяснить сложную тему по математике. И Чанбин заметил бы, что больше некому отдавать интересные безделушки, — Хёнджин каждый раз восхищался разным вещам, которые родители Со привозили из других стран, — а Чонин бы понял, что больше никто не будет ходить с ним по магазинам в поисках интересной и стильной одежды.       Интересно, а заметил бы Феликс? Хёнджин повернул голову и посмотрел на очаровательный профиль друга, который задумчивым взглядом рассматривал звёздный потолок.       — Но ведь иначе они будут жить с осознанием, что я в любой момент могу умереть, — тихо возразил Хван, не отрывая взгляда от чужих веснушчатых щёк. — Они будут переживать.       — Хочешь их уберечь? — спросил Ли, поворачивая голову и сталкиваясь своим блестящим взглядом с печальным взглядом Хёнджина, который тут же смутился.       — Да. И, если бы знал, постарался бы уберечь и тебя.       — Хорошо, что ты не знал, — на лице напротив расцвела мягкая добрая улыбка, — иначе тебе было бы тяжело, верно? А так ты можешь всегда поговорить об этом со мной.       — Честно говоря, — грустно усмехнулся Хёнджин, чувствуя, как сердце в груди бьётся быстрее обычного из-за слов друга, — я не хотел бы об этом говорить.       — Хорошо, — согласно кивнул Феликс, щекоча прядями светлых волос кончики пальцев Хёнджина. — Тогда мы будем молчать. Но зато вместе.       Это почему-то рассмешило Хёнджина, и он сдавленно захихикал, прикрывая рот рукой и стараясь не шуметь: в соседних комнатах уже давно все спали, и только одни вдвоём смотрели фильмы и обсуждали животрепещущие темы. Феликс в ответ солнечно, — даже несмотря на то, что за окно была глубокая ночь, а на потолке поблёскивали звёзды, — улыбнулся и тоже хихикнул, подхватывая из неоткуда взявшееся веселье друга.       Наверное, Хёнджин не очень сильно жалел о том, что рассказал Феликсу о своём диагнозе. Ли осознанно превращал тяжёлые мысли во что-то лёгкое и воздушное, не давал грусти занять место в темноволосой голове Хёнджина, предлагал забавные решение проблемы, которые эту проблему всё равно не решали — зато от них становилось легче. Феликс был слишком чудесно-чудным для того, чтобы ужаснуться чужой печальной судьбе и навязчиво жалеть Хёнджина каждую их встречу. В светлой голове Ли происходило что-то удивительно непонятное, и там не было места для удушливой жалости; зато там было много пространства для странных предложений и идей.       Феликс был жизнью, и мыслить при нём о смерти совсем никак не получалось.

***

      Джисон чуть не умер от восторга, когда Феликс спустя неделю притащил им по шапке. Хан получил именно такую, какую он хотел: тёмно-синюю, с причудливыми белыми узорами и помпоном на макушке. И теперь кроссовки на его ногах смотрелись ещё комичнее, чем прежде.       Хёнджину досталась вязанная шапка молочного цвета, от которой пахло тёплой корицей и яблоками — совсем как в комнате Феликса. Это напоминало о уюте светлого дома, о ночёвке и о недавно выпущенных боевиках, запись которых крутилась на небольшом экранчике телевизора, о звёздах из золотистого картона на потолке, об огоньках длинной гирлянды и о вкусных конфетах и сладких мандаринах, которых Хёнджин объелся в ту ночь.       Напоминало о Феликсе — и это было самым приятным.       Хотя на самом деле о Феликсе напоминало почти все. Клубничный йогурт, который Ли всегда отдавал именно Хёнджину, каждый раз уверяя его в том, что не любит клубнику, йогурты и клубничные йогурты тоже; хлопья снега, которые падали с неба, потому что именно во время снегопада Феликс впервые представился им всем и ярко-ярко улыбнулся; звёздные тихие ночи, в одну из которых к Хёнджину на детской площадке подошёл чудаковатый незнакомец и начал нести удивительно-глупо-забавный бред; фильмы, которые они вдвоём, сидя на полу и прижавшись друг к другу плечами, смотрели не отрывая глаз. Солнечные лучи и само солнце, запах яблок, мандарин и корицы, тёплый желтоватый свет, гирлянды тоже напоминали о Феликсе и заставляли Хёнджина скромно улыбаться образу своего солнечного друга.       Хёнджин теперь действительно много думал о Феликсе. О его переливающемся смехе, о широкой улыбке, о россыпи очаровательных веснушек на краснеющих от зимнего холода щеках, о блестящем взгляде тёмных глаз и о пляшущих хитрых искорках в этом самом взгляде. О том, насколько у Феликса мягкие и тёплые руки, и о том, насколько сильно Хёнджину нравилось держать его руку в своей.       Хёнджин правда любил всех своих друзей: ворчливого Минхо, всегда хохочущего Джисона, чрезмерно ответственного Чана, немного отстранённого Чонина, язвительного Сынмина, громкого Чанбина. Они все занимали особое место в его сердце.       И Феликса Хёнджин тоже любил. Но не так, как всех остальных.       Он осознал это на следующий день после ночёвки у Ли, когда как обычно вернулся со школы домой: но теперь пустые серые комнаты не привлекали внимание, и печальные мысли не могли протиснуться в голову, потому что в ней поселились воспоминания о светло-добром вечере и окутывающей теплом ночи, проведённых вместе с Феликсом. Хёнджин лежал в своей кровати, смотря в белый, скучный потолок, и словно ощущал в своей ладони тепло чужой руки, а перед глазами стояла яркая улыбка друга.       Друга, который теперь был не просто другом.       Хёнджин был растерян: ему в принципе никогда никто не нравился, не говоря уже о парнях, не говоря уже о чудаковато-чудесных солнечных парнях. Бабушка с самого детства твердила о том, что с характером и внешностью за Хёнджином будут бегать все девчонки, и он с лёгкостью сможет найти среди них свою любовь; но он что-то не припоминал, чтобы бабушка говорила о мальчиках. Никто вокруг в принципе не говорил о любви между парнями, поэтому в голову Хёнджина даже закралась мысль о том, что ему показалось.       Но сейчас, держа бежевую вязаную шапку Феликса в руках, он чувствовал, как сердце начинало постукивать чуточку быстрее, и понимал, что ничего ему не показалось. Всё именно так, как оно есть: ему нравился немного сумасшедший парень его возраста с милыми веснушками на щеках и искрящимся хитростью взглядом.       Словно снег упал на голову, — а, может, кто-то действительно кинул в Хёнджина снежком.       — Я теперь её никогда не сниму! — счастливо заявил Джисон, мотая головой в разные стороны, чтобы помпон шатался туда-сюда. — Спасибо, ты лучший! Сынмин, — Хан громко позвал Кима, который стоял чуть в стороне и косился на друга как на сумасшедшего, — скажи же, мне идёт эта шапка!       — Не ори, — фыркнул Сынмин, пряча хмурое лицо в тёплом шарфе, — ты выглядишь как идиот.       — Ух ты! — восхищённо воскликнул Джисон, прижимая шапку к своей голове. — Я в ней настолько похож на тебя?       Ким злобно сверкнул глазами, всем своим видом показывая, что с этого дня Хану в решении задач по физике никто помогать не будет — но Джисон явно не сильно расстроился, потому что он только довольно усмехнулся Сынмину в ответ и продолжил восхищаться своей новой шапкой, предлагая Феликсу взамен несколько пачек сигарет или ещё какие-нибудь вещи, которые Хан натащил из магазина у школы.       — Не надо, — рассмеялся Феликс, отмахиваясь. — Всё равно у меня много шапок. Мне столько не нужно, а у вас хотя бы головы в тепле будут. Мозги нельзя морозить.       — Было бы там что морозить, — ворчливо отозвался Минхо, выхватывая из рук завороженного своими мыслями Хёнджина шапку и натягивая её ему на голову по самые глаза. — Что ты там в этой шапке несчастной такого увидел? Клад?       — Хён, блин, я же не вижу ничего, — забурчал Хёнджин, отпихивая руки старшего и поправляя шапку. — Просто шапка классная, вот и разглядывал её.       — Понравилась? — уточнил Феликс, радостно щуря глаза.       Хёнджин почувствовал, как уши под шапкой начало щипать, как и щёки, о которые бил снег: щипало их, правда, вовсе не от холодных белых хлопьев, а от смущения. Феликс смотрел на него искристо-задиристым взглядом, так, словно слова о том, что шапка действительно понравилась Хвану, польстят ему больше, чем самый красочный комплимент, и Хёнджину почему-то казалось, будто Ли прекрасно видит все его чувства. Возможно, так оно и было: Хван бы совсем не удивился, если бы узнал, что Феликс умеет читать мысли.       Джисон как-то подозрительно громко хохотнул, замирая и смотря на растерянного Хёнджина, а стоящий рядом Минхо удивлённо похлопал глазами и, тихо хмыкнув, убрал руки в карманы. Хёнджин неожиданно напугался такой реакции друзей: появилось волнующее чувство того, что они всё знают и прямо сейчас расскажут об этом всём Феликсу, — хотя что Минхо, что Джисон ни за что не растрепали бы чужой секрет даже под дулом пистолета или с представленным к горлу ножом.       Феликс удивлённо похлопал глазами, смотря на друзей, Джисон и Минхо многозначительно переглянулись, а Хёнджин понял, что он пропал.

***

      Джисон, несмотря на всё своё сказочное раздолбайство и бешенную неусидчивость, был невероятно внимательным. Каким-то образом он улавливал малейшие изменения в настроении своих друзей и даже мог догадаться, из-за чего настроение кого-либо изменилось; он самым первым обращал внимание какие-то новые побрякушки у Чанбина, знал, кажется, наизусть расписание смен Минхо и Чана на их работах, всегда подмечал тот момент, когда Сынмин, только переболевший очередной простудой, вновь шмыгал носом или тихо прочищал горло. Иногда эта способность восхищала, но в основном раздражала — однако никто никогда не выражал это раздражение, когда Хан приставал с очередным расспросом по поводу изменения настроения.       А Минхо, который был связан с Ханом неразрывной цепью общего чрезмерного любопытства, был до ужаса настойчивым. Ему не составляло труда выудить из Чонина причины маленьких грустных искорок в лисьих глазах младшего, заставить Хёнджина, вечно щеголяющего без шапки и шарфа, укутаться в тёплую куртку с ног до головы, вынудить даже Чанбина, самого упёртого в их большой компании, сделать то, что надо было Ли. Эта способность пугала и раздражала одновременно, но никто никогда не перечил Минхо, потому что его настойчивость точно могла бы поспособствовать чьей-нибудь смерти.       По этим двум простым причинам Хёнджин был почти не удивлён, когда его, пришедшего в гости к Минхо, усадили на стул в комнате старшего и направили ему в лицо настольную лампу, яркий свет которой слепил глаза.       Джисон и Минхо решили сыграть в доброго и злого полицейских, а если говорить по-честному — просто сунуть свои любопытные носы в хёнджинов до жути интересный и животрепещущий секрет.       — Колись, — заговорщески улыбнулся Хан, склоняясь над допрашиваемым, — что между тобой и Феликсом?       Рано или поздно этот вопрос должен был быть задан — Хёнджин, до этого никогда ни в кого не влюблявшийся, и сам понимал, как плохо у него получается скрывать свои чувства, и надеялся лишь на то, что Феликс будет слишком недалёким, чтобы обо всём догадаться. И, конечно, он прекрасно понимал, что Джисон со своей невероятной способностью подмечать даже незаметные мелочи без труда смог догадаться, что происходит с его другом.       — Если не скажешь, то я больше не буду покрывать тебя, пока ты куришь на крыше во время уроков, — чуть прищурив глаза, сказал Минхо, скрещивая руки на груди.       — Хён! Мы же с ним вместе курим! — оскорблённо воскликнул Джисон, прижимая руку к сердцу.       — А это мои проблемы? — скептично фыркнул Ли, закатывая глаза. — Короче, — холодный взгляд, на дне которого искрилось любопытство, впился в лицо Хёнджина, который наблюдал за работой двух неумелых детективов, — рассказывай давай.       Минхо и Джисон, возможно, строили совсем неправильные догадки, и это вызывало у Хёнджина вымученную улыбку сквозь страх столкнуться с двумя осуждающими взглядами, если он скажет правду. Он знал, что далеко не все подростки, — чего уж говорить о взрослых, — способны спокойно отнестись к тому, что кому-то нравится человек его же пола — даже самому Хёнджину всё ещё немного казалось, что это неправильно.       Но соврать у него всё равно не получиться — Джисон всё заметит и не отстанет до самой смерти. А Минхо залезет длинными узловатыми пальцами в клубок хёнджиновых мыслей и достанет оттуда ту информацию, которая ему приглянется.       — Мне нравится Феликс, — тихо ответил Хёнджин, впиваясь взглядом в выключатель лампы: неожиданно страх возрос в миллионы миллионов раз, и он сжал пальцами ткань своих штанов. — Не как друг.       Между ними повисла холодящая тишина, заставившая передёрнуть плечами.       Они были сильно удивлены — Хёнджин это понял, когда осмелился поднять взгляд на двух друзей. Две пары тёмных округлённых глаз смотрели на него неверяще, а их обладатели, наверное, пытались понять, в какой момент надо смеяться над шуткой.       Только смеяться не надо было, — желательно, — да и шутки никакой не было.       Первым отошёл от шока Минхо: он поджал обветренные из-за постоянных холодов губы и, протянув руку, выключил лампу, которая всё это время слепила Хёнджину глаза. По нему было видно, что он озадачен признанием друга: аккуратные брови были сдвинуты к переносице, и в глазах отражалась глубокая задумчивость.       Хёнджин повёл плечами, тихо вздыхая: Минхо всегда был более скептичным во всех аспектах, и именно его непредсказуемая реакция заставляла переживать всё больше и больше. Ли мог отказываться, отворачиваться от людей, которые его не устраивали или приносили ему дискомфорт, и Хёнджин очень боялся попасть в этот список прямо сейчас.       — Чё, прям нравится-нравится? — вопросительно зашептал неожиданно отошедший от шока Джисон, упираясь руками в стоящий перед ним стол и наклоняясь к Хёнджину. — Хотел бы поцеловаться с ним?       — Что вообще за вопросы такие? — возмущённо воскликнул Хёнджин, втягивая голову в плечи и чувствуя, как щёки и уши начинает жечь.       — Реально, что-нибудь бы нормальное спросил, — фыркнул Минхо, отвешивая подзатыльник Хану, который чуть не повстречался лицом с поверхностью стола. — Очевидно же, что хотел бы.       — Хён! — жалобно окликнул Ли Хёнджин, пряча красное от смущения лицо в ладонях. — Прекратите! Я не для этого вам рассказал!       Минхо в ответ только незлобно усмехнулся, а Джисон поднял руки вверх в сдающемся жесте, растягивая губы в довольной улыбке. Хёнджин, несмотря на жуткое смущение, в которое его вогнали слишком прямолинейные друзья, чувствовал, как в груди расплывается благодарность к этим двоим: и как он только мог подумать о том, что кто-то из них осудит его за чувства? Это ведь были его друзья: тот самый Ли Минхо, который бурчал на все безумные идеи Хёнджина, закатывал глаза на все его глупые вопросы, брезгливо морщил нос на нестандартные интересы, но всё равно продолжал дружить с Хваном, и тот самый Хан Джисон, который мог без какого-либо стыда поцеловать Хёнджина в щёку в благодарность за одолженную сигарету, обожал обниматься и плакать над сопливыми мелодрамами.       Хёнджин чувствовал облегчение — чувство неправильности происходящего неожиданно исчезло, как только на лицах друзей появились улыбки. И нет, они ни в коем случае не смеялись — это были добрые, тёплые улыбки, от которых становилось приторно-сладко на душе.       — Ладно, — улыбнувшись ещё шире, сказал Джисон, заваливаясь на кровать рядом с сидящим на ней Хёнджином, который всё ещё краснел от смущения, но продолжал благодарно смотреть на друзей, — а когда ты ему признаешься? Завтра?       — Почему завтра? — недовольно спросил Минхо, скрещивая руки на груди. — Завтра вторник. Вторники не романтичные.       Определённо. От вторников веяло чем-то заводным, — в этот день недели точно должен был родиться Джисон, но у вселенной что-то пошло не по плану, — ярким, хотя немного муторным — этот день недели всегда проходил в слишком быстром темпе. Романтикой от вторников и не пахло.       — Много ты в романтике понимаешь, хён, — фыркнул Хан, подкладывая руки под голову. — Главное не когда, главное — как.       — Всё равно лучше не во вторник.       — С чего вы вообще решили, что я буду ему признаваться? — удивлённо уточнил Хёнджин, смотря на разлегшегося Джисона, который тут же вытаращил глаза и вскочил с кровати.       В глазах у Хана плескалось непонимание и шок — это было и неудивительно, он был одним из тех типов людей, у которых их мысли всегда вертелись на языке. Если Джисон о чём-то думал — он это говорил, и именно поэтому на его лице частенько появлялись ссадины, полученные в драках из-за его «слишком длинного языка». Наверное, если бы ему кто-то нравился, он бы сразу об этом сказал, не видя смысла что-то скрывать.       Минхо выглядел озадаченно, хотя это было странно — в отличие от Хана, Ли не рвался рассказывать всё, что было у него в голове, и, пожалуй, должен был понять Хёнджина. Но сейчас он выглядел так, словно не понимал.       — Почему? — спросил Минхо, вскидывая брови вверх.       Хёнджин не задумывался о том, чтобы рассказать Феликсу о своих чувствах, потому что для начала хотел полностью принять это для себя. К тому же, было ощущение, словно признание явно было бы лишним: Феликс казался таким волшебным и далёким, хотя он очень часто находился слишком близко к Хёнджину, заставляя его теряться; Феликс был словно приятный сон или красивая мечта. Его нельзя было не любить, поэтому признание Хёнджина, наверное, было бы глупым — зачем говорить что-то, если это очевидно?       Чувства Хёнджина к Феликсу казались самому Хвану очевидными, как и очевидно было то, что возникновение любви к чудесатому солнечному парню было лишь вопросом времени.       Наверное, Феликс всё знал.       — Не хочу? — выдавил из себя Хёнджин, не зная, как правильно объяснить свои мысли. — Я думаю, он это итак понимает. Зачем мне признаваться?       — Я не замечал у Феликса способности читать чужие мысли, — фыркнул Джисон, скрещивая руки на груди. — Откуда он может это знать? Связь со вселенной?       — Нет, просто… — замешкался Хван, опуская глаза на кремовый махровый ковёр.       — Ты боишься? — уточнил Минхо, хмуря брови и наклоняясь к Хёнджину. — Боишься же. Думаешь, что он тебя отвергнет?       Возможно, читать мысли умел Минхо. Или же он слишком хорошо знал Хёнджина, который ещё больше стушевался после этого вопроса.       Хёнджин никогда не отличался особой смелостью. Он не понимал Джисона, который всегда лез на рожон, пытаясь отстоять свою точку зрения, в некой степени восхищался прямолинейностью Сынмина, который мог без страха высказать свои мысли, — не как Хан молоть всё, что придёт в голову, а именно обдумать и высказать, — и даже завидовал Чану, который, казалось, не боялся ничего на свете и мог решить любые проблемы младших. Хёнджину же было боязно спорить со школьными хулиганами, — хотя, конечно, если бы кто-то из них попытался бы обидеть его друзей, он бы обязательно вступился, — он всегда пугался начинающих неожиданно лаять из-за заборов собак и всегда передёргивал плечами, когда шёл один по пустой ночной улице.       Хёнджин до чёртиков боялся рассказать друзьям, что он умирает.       А думать о признании Феликсу он даже не хотел. Слишком страшно.       — Это же Феликс, — удивлённо протянул Джисон, хлопая своими большими блестящими глазами. — Чего бояться-то?       Феликс был до невозможности добрый и мягкий, у него была самая светлая улыбка и чуть прищуренный взгляд — он просто не мог сделать больно; наверное, Ли даже отвергал мягко и с пониманием. Но безответные чувства точно поселят между ними неловкость, а, может, и выстроят огромную каменную стену, которую никаким образом нельзя будет обойти.       А Хёнджин уже даже не представлял свою жизнь без широкой яркой улыбки, по-доброму хитрого взгляда и усыпанных веснушками щёк. Феликс словно стал лучиком света среди темноты, которая медленно пожирала умирающую душу Хёнджина, и без этого света всё вокруг точно поглотит печаль и жестокая реальность, которая каждый день душила Хвана. Он мог свободно дышать только рядом с Ли, от которого словно лился свет, освещающий небольшой островок тепла и любви, где Хёнджин желал находиться постоянно.       Гнетущие мысли не могли полностью пропасть из головы Хёнджина, но они боялись света, который исходил от Феликса, и поэтому старались не высовываться, когда Ли рассказывал очередную нелепую австралийскую шутку, — их всегда понимал только Чан, он тоже был родом из Австралии, — или заливисто смеялся, хватаясь пальцами за плечи Хёнджина.       — Если он мне откажет, — тихо выдохнул Хёнджин, смотря, как на кровать запрыгнул Суни, один из котов Минхо, и начал ластиться к его руке, — то плохо будет всем. В нашей компании больше не будет так, как прежде, — он аккуратно коснулся пальцами рыжей макушки кота, который тут же ткнулся носом в его ладонь. — Я не хочу этого.       Минхо и Джисон переглянулись. В их взглядах промелькнуло что-то, чего Хёнджин не смог разобрать, но это не сильно взволновало его — у этих двоих всегда была своя отдельная связь, с помощью которой они без труда придумывали планы, чтобы получить то, что они хотели. Наверняка и сейчас они подумали о чём-то своём.       Хёнджин тихо фыркнул и откинулся назад, падая на мягкую кровать; Суни тут же взобрался ему на живот, больно наступая лапами и громко мурча. Джисон протянул руку, чтобы погладить кота по голове, а Минхо, демонстративно закатив глаза, направился к небольшому домику, в котором тихо посапывали Дуни и Дори.       Хёнджин сдавленно хихикнул, когда на одно его плечо улёгся Хан, а в другое ткнулся головой Суни — волнительный разговор тут же забылся, и он протянул руку, чтобы зарыться пальцами в лохматые волосы друга. С другого конца комнаты было слышно, как Минхо тихо разговаривает со своими котами.       Джисон достал откуда-то леденцы с разными вкусами и протянул другу с клубничным вкусом, а потом и вовсе вложил горсть конфет в чужую руку. Наверное, это был своеобразный жест извинения — и хотя Хёнджин, вообще-то, не обижался, это не помешало ему отправить в рот одну из конфет; на языке тут же почувствовался кисловато-сладкий вкус.       — Только не рассказывайте никому, — промямлил Хёнджин с леденцом во рту, не отрывая взгляда от светло-бежевого потолка. — Даже если мои чувства будут всем очевидны.       — Ты же знаешь, мы — могила, — гордо заявил Джисон куда-то в область хёнджиновой шеи.       Хёнджин чуть улыбнулся тихому согласному угуканью Минхо и последующему предложению поесть яблочный пирог, который пропахла вся комната и её хозяин. Ли всегда предлагал Хёнджину пирог и чай с малиной, когда пытался оказать поддержку и выразить свою заботу — и Хван всегда охотно соглашался, как и сейчас.       И теперь у Хёнджина было два секрета: один — ото всех в мире, а другой — от центра его мира.