Последняя зима беззаботной юности

Холод съест мое сердце, Душу и грустные глаза, И ты придешь наконец-то И скажешь: «Люблю тебя. Навсегда»

      Дом Чанбина любили все. Он был таким необъятно большим, с кучей комнат, с красивым интерьером, над которым пыхтели когда-то сразу несколько дизайнеров, со всякими интересными вещами, спрятанными по всем углам дома, — а углов у него было не сосчитать. В этом доме, пожалуй, могли жить сразу восемь подростков и ещё три кота Минхо, и даже так осталось бы ещё пара комнат для гостей.       У них, конечно, была общая мечта — поселиться всем вместе в этом доме и днями напролёт проводить время вместе: играть в совсем новенькую приставку, бегать и скакать по многочисленным коридорам, есть самые разные вкусности, — иногда даже привезённые из-за границы, — и запивать это всё шипучей газировкой, которая колола нос, спать обязательно всем в одной комнате, чтобы болтать до поздней ночи о самом разном, а потом просыпаться под один противный будильник. Может, признавали это не все, но на самом деле даже ворчливый Минхо и скептичный Сынмин начинали светиться, когда в их компании начинали обсуждать эту идею, которая вряд ли когда-нибудь воплотиться в реальность.       Впрочем, время от времени они действительно будто жили в этом доме: приходили к Чанбину на одну ночёвку, а потом это затягивалось на ещё несколько дней, и именно в такие моменты абсолютно все чувствовали себя счастливыми и свободными. А Чанбин, кажется, был радостнее всех, когда пустой дом заполняли голоса и смех его друзей.       И Хёнджин всегда понимал Со. С недавних пор — особенно хорошо. В пустом доме всегда страшно из-за кусачего одиночества, которое может сожрать с потрохами.       Вообще-то, старшие старались не посвящать в свои проблемы младших, на корню обрубая вопросы о самочувствии, личных проблемах и тяжёлых мыслях. Чан всегда солнечно улыбался, когда кто-то из них невзначай спрашивал про его брата, сестру и тётю, и говорил, что всё просто чудесно, Минхо отмахивался, когда кто-то уточнял, почему он такой отстраненный и грустный, Чанбин мастерски переводил всё в шутки, когда кто-то задавал вопрос о его семье. Все в компании понимали, что молчат они не просто так, а потому, что решили играть роли взрослых и не взваливать на плечи младших жестокие реалии.       Младшие дорожили этим, хотя на самом деле трое таких же, как и они, подростков лишь на год-два старше не могли действительно укрыть их от проблем.       И все прекрасно понимали, что всегда пустующий огромный дом семьи Со — совсем не весёлая и радостная вещь. Родители Чанбина были обеспеченными людьми — в конце концов, они смогли позволить себе такой большой и красивый дом. Но богатые дома, всегда полные холодильники дорогой и вкусной еды, брендовая одежда и техника, которой не было у остальных ребят, точно не выдавались где-то там, неизвестно где, просто за красивые глаза — родители Чанбина всегда пропадали в командировках, возвращаясь домой раз в месяц, — а иногда и реже, — на несколько дней. И большой дом всегда пустовал.       Наверное, именно поэтому Чанбин неизменно был всегда с кем-то: шёл вместе с Сынмином домой, потому что им было по пути, звал Минхо вместе делать домашку, потому что «вдвоём веселее и понятнее», мог наведываться в шумный дом Чана и подолгу играть с его младшим братом или помогать его младшей сестре с уроками, бегал вместе с Ханом по каким-то закоулкам и заброшкам, заманивал вкусностями и новыми играми к себе домой Хёнджина, вытаскивал тихого и отстранённого Чонина гулять поздно вечером. Из уст Чанбина, неважно в какой ситуации, постоянно можно было услышать "Вы — моя семья», и все всегда охотно с этим соглашались, считая, что между ними безусловно есть какая-то очень близкая связь.       У Со была такая свобода, которая не снилась ни одному из них: он покупал, что хотел, мог бесконечно играть в приставку и не спать до самого утра, гулять ночью и не убирать свою комнату неделями. Сначала Хёнджин, если честно, даже завидовал — не по-черному, конечно, но завидовал.       А теперь понял, что завидовать было нечему.       Хёнджин подтянул ноги к груди, утыкаясь подбородком в колени, и перевёл взгляд на огонь в камине, — у Чанбина дома был даже целый, самый настоящий камин — как в фильмах. За окном снова падали хлопья снега, прилипая к стеклу и оставляя причудливые узоры; если прислушаться, то можно было услышать завывания морозного ветра снаружи и совсем близко — треск дров. Рядом на махровом светлом ковре валялся Джисон, увлечённо листающий страницы новой части комикса, а позади на диване сидели Сынмин и Чонин, читающие одну книгу на двоих. Феликс с Минхо хозяйничали на кухне; время от времени из большой и красивой арки показывалась светлая макушка младшего Ли, который радостно улыбался и заверял всех, что скоро всё будет готово. Чан наверняка стоял над душами юных поваров, как всегда контролируя процесс, чтобы нерадивые творцы не покалечили самих себя, — Минхо точно был возмущён, — а Чанбин следил, чтобы эти же творцы не переломали ему всю кухню.       Хёнджин посильнее укутался в тёплый кардиган, который ему отдал Феликс после того, как Хван передёрнул плечами и тихо прошептал младшему почти на ухо о том, что морозно сейчас даже в доме. Вообще-то, в доме было очень тепло, а если сидеть в кардигане около камине — даже жарко. Но вязаная вещь насквозь пропиталась запахом Феликса, и Хёнджин соврал бы, если бы сказал, что ему действительно было холодно.       Это казалось чем-то странным, на самом деле, но признаться Феликсу было, наверное, ещё страннее. А ещё очень страшно, поэтому Хёнджин предпочёл сидеть около камина в тёплом кардигане, вдыхать родной и любимый запах и старательно делать вид мерзнущего.       — Чего ты в этот кардиган с головой залез? — позади раздался скептичный голос Сынмина; Хёнджин тихо цыкнул — и чего это Киму спокойно не читалось?       — Холодно, — пробурчал Хван, ещё сильнее закутываясь в вязанную вещицу.       — Холодно? — раздался искренне удивлённый вопрос Чонина. — Жарко же, хён, — протянул младший, и спустя мгновение чужие ладони легли по бокам лица Хёнджина, накрывая его уши. — И уши у тебя совсем не холодные.       — Ты ещё нос ему потрогай, Нини, — со смешком заметил Джисон, не вытыкаясь из комикса.       — Не надо мне вообще ничего трогать, — смущённо пробормотал Хёнджин, стряхивая руки Яна со своей головы. — Чего вы пристали-то? Книжка скучная, что ли?       — Умереть можно насколько скучная, — выдохнул Чонин, падая обратно на диван рядом с возмущенным Сынмином.       — Это моя любимая книга, — обиженно буркнул Ким, показательно отодвигаясь от хихикающего младшего.       — Потому что она скучная, — улыбнувшись во все зубы, добавил Джисон, тут же получая пинок в бок от злого Сынмина.       Хёнджин тихо фыркнул, слушая возмущённое бормотание Кима и хихиканье Хана и Чонина, и поднялся с пушистого ковра, вcкидывая руки вверх и потягиваясь. На часах уже показывало семь часов вечера, и желудок отчаянно просил хотя бы какой-нибудь еды — последний раз Хёнджин ел утром, и это были отвратительные размякшие в молоке дешёвые хлопья.       Судя по запаху, заполнявшему всю гостиную, на кухне готовилось что-то невероятно вкусное.       Хёнджин аккуратно проскочил на кухню, минуя рассыпанную по полу муку и полную яичных скорлуп мусорку, и заглянул за плечо Минхо, который что-то делал около столешницы. Ли тут же обернулся и хмурым взглядом окинул Хвана, который самым наглым образом положил голову на плечо друга, разглядывая лежащее в тарелке мясо. Очень захотелось стащить кусочек, но под взглядом Минхо делать это было опасно — духовка была совсем рядом, и старшему ничего не стоило запихнуть туда Хёнджина и выполнить своё давнее обещание запечь его при ста восьмидесяти градусах.       — Если думаешь о том, чтобы стащить кусок, — пригрозил Ли, щуря глаза, — то только попробуй. В следующий раз это будет твоё мясо.       — И в мыслях не было, хён, — невинно улыбнувшись, ответил Хёнджин, похлопывая ладонью по плечу друга. — А когда всё будет готово?       — Я уже почти всё сделал. Спроси у Феликса.       Хёнджин обернулся назад, замечая младшего Ли, который сидел на стуле напротив духовки и, подперев голову рукой, вглядывался в прозрачное стекло. Рядом с ним в таких же позах и с такими же задумчивыми взглядами сидели Чан и Чанбин, которые вряд ли понимали, что именно они пытаются контролировать, но старательно делали вид, что всё знают. Наверняка чтобы не убирать рассыпанную муку.       — Феликс, — тихо позвал Хёнджин, подходя ближе к троице, — а когда мы будем есть?       — Когда брауни будут готовы, — ответил Ли, не отрывая взгляда от духовки.       — Это когда?       — Скоро, — со знанием дела ответил Чанбин, поворачивая голову к Хёнджину. — Убери муку, пожалуйста.       — Сам рассыпал — сам убирай, — послышалось от Минхо, и Со недовольно захныкал под тихое хихиканье Чана.       Хёнджин быстро понял, что если он задержится на кухне чуть дольше, его точно заставят убирать муку, поэтому быстро выскочил в коридор, чуть ли не сталкиваясь лбами с Чонином, который стоял у большой арки, ведущей в кухню, и, вероятно, наблюдал за старшими. Хёнджин неловко покачнулся, оглянулся назад, замечая Чанбина, который с максимально страдальческим лицом искал щётку и совок, и повернулся обратно к растерянному Яну.       — Лучше пока туда не ходи — заставят убирать муку, — тихо сказал Хёнджин, наклонившись над младшим.       — Муку? — удивлённо уточнил Чонин и, получив утвердительный кивок, покачал головой. — В любом случае, я и не собирался идти сейчас к ним. Я хотел… поговорить с тобой.       — Со мной?       — Да. Пойдём.       У Чонина были холодные пальцы — странно, ведь буквально несколько минут назад он говорил, что ему жарко. Младший держал Хёнджина за запястье, касаясь кончиками пальцев оголённой кожи, и вёл его куда-то вглубь дома, как будто он действительно ориентировался среди этих одинаковых дверей. Каждый раз, когда они проходили мимо очередной комнаты, Хёнджин думал, что они зайдут туда, но Чонин продолжал идти вперёд, а потом и вовсе потащил старшего по лестнице, поднимаясь до мансарды.       Хёнджин здесь никогда не был: он не имел привычки разгуливать по чужим домам, поэтому обычно не лазил по другим комнатам и этажам, предпочитая находиться в тех местах, которые показывал Чанбин. Мансарда, судя по всему, особым спросом не пользовалась: по углам тут стояли коробки с разными вещами, кое-где виднелась пыль, а в самой комнате пахло спёртым воздухом. Чонин недовольно нахмурился, тихо чихнул, — словно котёнок, как подметил Хёнджин, — и, подойдя к окну, распахнул его, впуская в комнату морозный ветер.       — А теперь действительно холодно, — тихо заметил младший, выглядывая на улицу и передёргивая плечами.       — М? — Хёнджин, усевшийся на мягкий ковер, склонил голову набок, смотря на спину друга. — О чём ты хотел поговорить, Нини?       Ян оглянулся на друга и, поджав губы, подошёл ближе, аккуратно садясь прямо напротив Хёнджина. Чонин выглядел очень сомневающимся, и Хёнджин быстро понял, что младшего что-то волнует. Удивительно, но обычно из Чонина нужно было плоскогубцами доставать причины его излишней задумчивости или слишком явной грусти. А сейчас он хотел рассказать всё сам.       — Хён, слушай, — неуверенно начал Ян, пряча взгляд и теребя край своего пушистого свитера. — Ты, эм… Скажи… Тебе нравится Феликс-хён?       Хёнджин был готов взвыть от досады: он действительно был настолько очевидным в своих чувствах, что уже третий человек заподозрил что-то неладное. Это очень, очень сильно смущало и заставляло судорожно думать о том, догадался ли Феликс о чём-то, или всё ещё пребывает в неведении.       В любом случае, Чонин, на которого Хван глядел ошарашенным взглядом, выглядел очень обеспокоенно для человека, который просто догадался о чьей-то влюблённости. Он кусал тонкие губы, перебирал длинными пальцами и разглядывал свои носки, будто бы не решаясь поднять взгляд на старшего. Странно, ведь, не смотря на свою небольшую отстранённость, Чонин любил дразниться.       — Неужели я правда настолько очевиден? — разочарованно вздохнул Хёнджин, сводя брови к переносице.       — Значит, я правильно подумал?..       — Да, мне нравится Феликс, — кивнул старший, чувствуя, как кончики ушей начинает жечь от смущения — пора бы, на самом деле, принять этот факт, но каждый раз, когда речь заходила о его влюблённости, Хёнджин не до конца верил, что это правда с ним происходило. — Ты хотел это спросить?       Но Чонин не ответил на вопрос. Он нахмурил тёмные брови и исподлобья посмотрел на старшего, который, удивлённо похлопав глазами, поджал губы. Хёнджин не понимал реакцию Яна и не знал, стоит ли уточнить, о чём вообще думает младший. Между ними повисла тянущая тишина, которую нарушал только морозный ветер, шелестящий прозрачными лёгкими занавесками.       В комнате становилось всё холоднее.       — Это… неправильно, — покачал головой Чонин, притягивая ноги к телу и кладя руки на колени. — Так не должно быть, знаешь?       — В смысле? — Хёнджин всё ещё не мог поймать мысль, которая витала в воздухе между ними и постоянно ускользала от него — он вроде бы и чувствовал её, но не понимал до конца.       — Вы оба парни.       Родители Чонина были самыми религиозными людьми, которых Хёнджин видел в своей жизни. Он знал, что каждое воскресенье они тащили несчастного сына в церковь и заставляли молиться; а иногда Чонин в субботу после школы сбегал к Чанбину и проводил у друга всю ночь и следующий день, лишь бы не слушать очередную проповедь и не читать молитву. Младший, кажется, был совсем не в восторге от религии, но упрямые родители почти насильно прививали сыну веру, не терпя возражений.       И родители Чонина однозначно были очень консервативны. У младшего был целый список запретов, из которого Хёнджин знал только о запрете алкоголя, — и поэтому младший никогда ничего не пил, даже если ему предлагали, — и о запрете о прогулках допоздна. Наверняка в этом списке было ещё очень много пунктов, но Чонин про них никогда не рассказывал — он в принципе мало о себе говорил.       А среди списка грехов родителей парня самым страшным, наверное, была однополая любовь.       — А… Ты об этом…       Хёнджин не знал, что он чувствовал. После реакции Минхо и Джисона на его признание в любви к Феликсу, он почему-то стал считать, что все остальные его друзья не отнесутся к этому откровению никак иначе — как будто бы даже сам Феликс абсолютно спокойно смог бы принять его влюблённость, пусть даже и безответную. Но теперь, сидя напротив Чонина, в тёмных и угрюмых глазах которого виднелась твёрдая непоколебимость, Хёнджин понимал, что всё не так просто.       Наоборот, всё было очень сложно.       Чонин был частью его семьи, частью их компании, которую они все считали домом, и больше всего Хёнджин боялся столкнуться с осуждением от этих людей — они были ему самыми близкими на всём белом свете, и он бы не пережил, если бы кто-то из них возненавидел его.       — Может быть, — грустно улыбнулся Хёнджин, пожимая плечами. — Но я не могу ничего с этим сделать.       — Можешь ведь, — упрямо возразил Ян, поджимая губы. — Но не хочешь, верно?       — Верно, — кивнул старший, наклоняясь ближе к другу. — Пусть хоть весь мир прокаженным меня считает, я не откажусь от своих чувств.       — Даже если сам Феликс-хён тебя отвергнет?       — Даже если так. Грустно будет, конечно, но нравиться он мне не перестанет.       Чонин неожиданно мягко улыбнулся, смотря на Хёнджина, и коротко кивнул. Старший ещё больше удивился поведению Яна, который сегодня одну за одной выкидывал какие-то чудные вещи — весь этот разговор в принципе казался каким-то странным, немного непоследовательным, словно последний пазл куда-то затерялся, и Хёнджин никак не мог его найти, чтобы собрать полную картину и понять смысл.       — Круто, — тихо выдохнул Чонин, утыкаясь лбом в колени и тихо-тихо шепча себе под нос: — Я бы тоже так хотел.       Кажется, Хёнджину всё-таки удалось отыскать недостающий пазл.       — Нини, — негромко позвал Хёнджин друга, который всё ещё прятал лицо, — тебе нравится парень?       Чонин не успел ничего ответить — только вскинул голову и посмотрел на старшего испуганным взглядом, когда дверь в комнату резко открылась и громко хлопнула о стену, а запнувшийся о порог Феликс растянулся перед ними на полу, болезненно ойкая.       Ветер ворвался в комнату с новой силой и грозно завыл.       И Хёнджин, и Чонин смотрели на незваного слушателя глазами, полными страха. У старшего по сосудам растекалась нарастающая паника — осознание того, что Феликс слышал весь их разговор было таким пугающим, что он не мог даже пошевелиться, чтобы помочь ударившемуся другу. Хотя с Ли, кажется, всё было нормально: он, громко кряхтя, приподнялся на локтях, потирая ушибленный подбородок, но, в целом, выглядел живым и здоровым — значит, ничего не сломал, — а если бы сломал, то Чан наверняка бы умер от разрыва сердца из-за переживаний.       — Чонин, тебе нравится парень? — быстро-быстро зашептал Феликс, захлопывая ногой открытую дверь. — Серьёзно? Кто?       Хёнджин тихо выдохнул, стараясь успокоиться, и перевёл взгляд на Чонина — тот испуганно вжал голову в плечи и почти мокрыми от слёз глазами смотрел на Феликса.       Возможно, Хёнджину не стоило задавать лишних вопросов.       — Я не подслушивал! — вдруг встрепенулся Феликс, резко садясь прямо и выдвигая руки вперёд в качестве защиты. — Правда-правда! Просто хотел вас позвать… И случайно услышал о чём вы говорили, — он поджал губы и, помолчав вместе с друзьями, вдруг сделал очень виноватый вид, отводя взгляд. — Ладно, мне правда было слишком любопытно… Простите.       Хёнджин не знал, что ответить на эти скороговорки Феликса: на самом деле, он и не злился на него вовсе. Ну, просто потому, что, во-первых, он не то, что бы был сильно расстроен раскрытию своего секрета, а во-вторых, это был Феликс, и злиться на него как-то не получалось или получалось очень-очень плохо.       — С ч-чего вы вообще взяли, — подал голос Чонин, хмуря тёмные брови и сжимая пальцами мягкий ковёр, — что мне нравится парень? Что мне вообще кто-то нравится?       Ян выглядел сердитым и испуганным одновременно, и Хёнджин не знал, что ему нужно было сказать младшему, чтобы он успокоился. Он в принципе не умел успокаивать людей, поэтому видеть блестящие слёзы в уголках глаз друга было страшно.       — Не плачь, Нини, — мягко попросил Феликс, присаживаясь ближе к друзьям. — И прости, если мы что-то не то подумали, — он протянул руку и аккуратно прикоснулся пальцами к кулаку младшего, которым он сжимал ковёр. — Если ты хочешь поговорить о чём-то, что тебя волнует, только с Хёнджином, то я уйду. Но ты можешь рассказать и мне, если вдруг хочешь.       У Хёнджина разорвалось сердце от нежности к такому внимательному и заботливому Ли, который улыбался тёплой, светлой и успокаивающей улыбкой младшему, согревая их всех и защищая от морозного ветра, который гулял по комнате, задувая под плотные вязанные свитера и играясь с растрёпанными прядками волос. Феликс, в отличие от Хёнджина, умел успокаивать — и был самим успокоением, воплощением уюта и доверия. Хёнджин был без ума от этой черты Ли — да что уж говорить, он терял голову от Феликса с любыми сторонами его характера.       В прошлой жизни Феликс наверняка был котом с пушистыми лапками без когтей, который выслушивал самые секретные тайны людей и всегда ложился на самые больные места, — особенно на сердце, — чтобы вылечить своим теплом и добротой.       — Давай, Нини, — протянул Хёнджин, щуря глаза и улыбаясь, когда Чонин, вытерев маленькие капельки слёзы с глаз, вдруг задумался; он подполз ближе к младшим. — Я же рассказал тебе свой секрет! Глаз за глаз, зуб за зуб! — тонкие губы Яна дрогнули в едва заметной усмешке, а Феликс как-то таинственно сверкнул глазами — Хёнджин всё ещё надеялся, что Ли не слышал его личных откровений. — Ты можешь нам доверять, ты же знаешь.       Они правда доверяли друг другу всё: самые глупые вещи, которые когда-либо с ними происходили, свои самые ужасные и отвратительные мысли, которые приходили им в головы, все возмущения, обиды, злости и радости. Все секреты рано или поздно рассказывались всем, все недовольства друг другом в конце концов вскрывались и обговаривались, все проблемы решались или же принимались попытки к их решению. Даже самые старшие, которые скрывали от младших все свои невзгоды, иногда позволяли себе упасть в групповые объятия друзей и получить слова тёплой поддержки.       Потому что в настоящем доме, в настоящей семье для них был такой закон: принимать друг друга со всеми безбашенными идеями, неконтролируемыми эмоциями, странными поступками и вселенскими проблемами.       — Хорошо, — коротко кивнул Чонин, садясь в позу лотоса и позволяя Феликсу взять его за руку; Хёнджин лёг на живот и положил голову на колено самого младшего, подкладывая ладонь под щёку. Они молчали где-то минуту, терпеливо ожидая, когда Чонин решится говорить. — Ну… да, мне нравится кое-кто.       — Парень? — спросил Ли, светясь своим неуёмным любопытством; Хёнджин коротко ткнул его в бок, и он тихо ойкнул, тут же виновато смотря на Чонина — опять. — Прости-прости, я что-то забылся…       — Да, — спустя ещё какое-то время молчания ответил Ян, опуская взгляд куда-то вниз, не на Хёнджина, который обеспокоенно нахмурил брови, — это парень, — Чонин прикрыл лицо ладонями, горько вздыхая. — Ужас какой…       Хёнджин чувствовал, что он должен был как-то поддержать младшего: в конце концов, в итоге они были в одной лодке, пускай отношение к сложившейся ситуации у них было разное. Хёнджин не чувствовал себя ужасно или неправильно из-за влюблённости в парня, но он знал, что Чонину было тяжело.       Родители Яна всю жизнь твердили сыну, что однополая любовь — это грех. А Чонин влюбился в парня.       — В этом нет ничего ужасного, — вздохнув, сказал Хёнджин, поднимаясь с пола и передёргивая плечами — в комнате стало действительно холодно. — И неправильного тоже. Какая разница, кто кого любит?       — Главное, чтобы все были счастливы, — подняв взгляд на старшего, мягко улыбнулся Феликс.       — Да, — тихо согласился Хёнджин, чувствуя, как у него краснеют кончики ушей. Он развернулся на пятках и направился к окну, из которого в комнату залетал холодный ветер, щипающий носы и души. — Не может быть ничего плохого в том, что ты любишь человека своего пола.       — Мама как-то говорила, что это отклонение, — зашептал Чонин дрожащим голосом, глотая солёные слёзы; Феликс, всё ещё сидящий сбоку от него, вскинул руки и заключил младшего в крепкие объятия.       — Ну и пускай. Значит, природе так надо, — хмыкнул Хёнджин, захлопывая окно и поворачивая ручку. — В любом случае, это просто стоит принять. От этого не избавишься.       — Зачем вообще от любви избавляться? — подал голос Ли, прижимая щёку к плечу Чонина и запуская тонкие пальцы в тёмные пряди волос. — Это хорошее чувство.       Хёнджин окинул коротким взглядом двор за окном и вернулся к друзьям, аккуратно протягивая руки к неподвижному Яну и укладывая голову на его плечо. Он почувствовал, как к тыльной стороне его ладони, лежащей на спине младшего, прикоснулись пальцы Феликса, которые, невесомо пробежавшись по коже рук, легли на запястье. Хёнджин был готов сидеть так бесконечно долго, столько, сколько потребуется, чтобы склеить раскалывающееся сердце младшего теплом двух душ.       — Спасибо вам, — тихо сказал Чонин, глубоко вздыхая и хватаясь руками за их одежду. — Я так рад, что вы все есть у меня.       — А мы рады, что у нас есть ты, — своей привычной яркой улыбкой улыбнулся Феликс и, чуть привстав, поцеловал младшего в взлохмаченную макушку, вызывая у него тихий смешок. — Тебе ни в коем случае не стоит отказываться от своих чувств, какими бы они ни были. Это часть тебя.       Хёнджин почувствовал, как уголки его губ словно кто-то невесомый дёргал ниточками вверх — тёплая улыбка сама просила показать себя, и он позволил себе улыбнуться, глядя самыми влюблёнными глазами на сияющего парня, который обнимал Яна до хруста костей, заставляя его хрипло смеяться.       Феликс был маленьким лучиком солнышка в темноте, спасителем умирающих и разбитых душ, и у него в карманах наверняка был золотой клей, чтобы склеить все трескающиеся сердца.       — Феликс прав, Нини, — тихо согласился Хёнджин, тоже сжимая друга в объятиях. — Что бы ни случилось, мы будем любить тебя любым.       По раскрасневшимся щекам Яна снова потекли слёзы — но теперь он широко улыбался и тихо смеялся из-за улюлюканий старших, которые умилялись реакции своего друга. Хёнджин чувствовал, как ему становилось спокойнее из-за улыбки Чонина.       — Всё, успокаиваемся! — суетливо воскликнул Феликс, вскакивая на ноги, и потянул младшего за руку, чтобы тот встал. — Все уже, наверное, нас ищут! Ох, надеюсь, они не съели всю еду…       Чонин распахнул лисьи глаза и, быстро встав с пола, побежал к двери, что-то говоря о том, что, если хёны не поторопятся, то он точно поможет остальным съесть всё до последней крошки. Хёнджин шутливо фыркнул и поднялся, направляясь к двери вслед за Феликсом, который уже был готов бежать за наглым младшим и ловить его.       — Феликс, — тихо позвал его Хёнджин, когда они вышли из комнаты, закрыв дверь, и оказались в тёмном коридоре — свет сюда попадал только с первого этажа, где находились остальные. — Скажи, как много ты слышал из нашего разговора?       Хёнджину было правда страшно спрашивать — и стало ещё страшнее, когда Ли обернулся к нему с немым вопросом в глазах. Всё могло разрушиться в один момент, и Хёнджин знал, что его и без того умирающее сердце точно этого не пережило бы.       Он не знал, чего хотел больше: чтобы Феликс всё знал или чтобы они и дальше общались как обычно, а Хёнджин продолжал украдкой бросать влюблённые взгляды и скрывать свои чувства.       — Всё, — ответил Ли, становясь напротив друга — так близко, что даже в полутьме Хёнджин мог разглядеть его веснушки, рассыпанные по лицу.       Как жаль, что у Феликса хороший слух и слишком много любопытства.       Хёнджин не знал, что чувствовать: просто морозный ветер из не до конца закрытого окна продувал сквозь щели в его трескавшемся сердце, остужая горячу кровь — так, наверное, чувствуется смерть, хотя Хёнджину умирать пока было рановато. Он должен быть дожить хотя бы до своего дня рождения.       Он просто закрыл глаза, прикрывая лицо ледяными ладонями — теперь стало ещё холоднее, чем когда они сидели в комнате, но, кажется, не от ветра. На контрасте с его руками-льдинками хорошо почувствовались прикосновения солнечно-тёплых чужих рук к краснеющим щекам: тонкие пальцы забрались под его ладони, аккуратно щипая нежную кожу лица.       — Надеюсь, уж ты-то не будешь плакать, потому что тебе нравится парень? — с тихим смешком спросил Ли — он был слишком близко, и Хёнджин чувствовал его тёплое дыхание своей кожей.       — Если это взаимно, то не буду, — тихо прошептал Хван, открывая своё лицо и разглядывая в темноте светящиеся глаза друга.       А друга ли?       На своих обветрившихся сухих губах Хёнджин почувствовал горячие губы Феликса.       Ли быстро отстранился, — Хёнджин даже испуганно подумал, что ему всё показалось, — и, хитро сверкнув глазами, быстро сбежал вниз по лестнице. Он резко остановился на последней ступеньке и развернулся.       — Ты когда-нибудь пробовал брауни? — громко спросил Ли, щуря глаза.       — Нет, — покачал головой Хёнджин, мягко улыбаясь парню.       — Тогда пойдём быстрее, пока эти обалдуи всё не съели!       Брауни правда были вкусными — Хёнджин не ел ничего вкуснее в своей жизни. А самое прекрасное было в том, что он и Феликс, сидя за столом вместе со своими самыми лучшими друзьями, держались за руки, бросая улыбчивые взгляды друг на друга.