Глава 6. Гадания по картонным звёздам и ссадинам.
23 апреля 2023 г., 03:15
Улыбнувшись строгим наказам, Растворимся в нежных объятиях пурги. Не люби, не дерись, используй свой разум И себя от себя береги.
— Как ты думаешь, кто всё-таки нравится Нини? Хёнджин приоткрыл один глаз, устремляя взгляд на потолок феликсовой комнаты, усыпанный звёздами — кажется, словно на нём добавилось ещё больше золотистого картона, а, может, ему просто показалось. Тёплые пальцы чужой руки аккуратно ущипнули за кожу тыльной стороны ладони, и Хёнджин тихо шикнул в ответ, показывая, что он не спит — просто не знает ответа на вопрос. Лежащий у него под боком Феликс обиженно засопел, начиная щипать живот и плечи, чтобы выразить своё недовольство — в конце концов, его вопрос игнорировали. — Не знаю, — тихо вздохнул Хёнджин и перевернулся набок, лицом к искристому взгляду Ли, который тут же ему улыбнулся. — Думаешь, кто-то из наших? — Однозначно кто-то из наших, — с умным видом согласился Феликс, задумчиво почесывая кончик носа, усыпанного мелкими веснушками. — Он с остальными не особо общается… — Эй! — послышался возмущённый возглас с кровати, и на голову Феликсу прилетела пуховая подушка в цветастой наволочке. С края кровати свесилась растрёпанная голова Яна, который посмотрел на хихикающего из-под подушки Ли грозным взглядом. — Я тут вообще-то. Вас ничего не смущает? — А чего ты молчишь? — возмутился Феликс, поднимая подушку с лица и подкладывая её себе под голову — Чонин тихо цыкнул находчивости старшего. — Нам интересно! Ну, мне интересно. Хёнджин почти спит. — Я надеюсь увидеть суженного Нини во сне, — ответил Хван, прикрывая глаза и растягивая губы в нежной улыбке, когда Ли обиженно зафырчал. — Я обладаю даром видения будущего. Вы не знали? — Ну, давай, провидец, расскажи мне, какие ответы будут в завтрашнем тесте по математике, — хмыкнул Феликс, прислоняясь щекой к животу Хёнджина и пробегаясь пальцами по выступающим рёбрам, заставляя парня дёрнуться и засмеяться. — Ты не понимаешь! — взвизгнул Хёнджин, перехватывая руки Ли. — Я вижу судьбу, а не эти ваши математики! Феликс засмеялся, ярко улыбнувшись, и мягко коснулся кончиками пальцев запястья руки Хёнджина, заставляя его вздрогнуть и ослабить хватку. Ли хитро прищурил глаза и вложил свою ладонь в хёнджинову, переплетая их пальцы и крепко сжимая чужую руку. Хёнджин почувствовал, как покраснели кончики ушей, за которые ещё минут десять назад Феликс аккуратно заправил тёмные пряди волос, тихо шепча что-то про то, что Хван слишком волшебно красивый, — Чонин, лежащий на кровати, а не на полу, наверняка этого не слышал, и слава Богу, иначе бы он начал громко ворчать. Хёнджин был так безумно влюблён в Феликса с его иногда слишком суматошной натурой, — совсем неудивительно, почему Ли так сдружился с Ханом, — и хитрыми искорками в тёплых глазах. Все прикосновения парня, которых теперь стало в два, а то и в десять раз больше, заставляли уши Хёнджина полыхать красным огнём, а сердце заходиться в бешенном ритме — таком быстром, что, того и гляди, остановится. Феликс мог прийти и лавиной обрушить на Хёнджина тягучую сладкую нежность вместе со звонкими чмоками в макушку, лоб, щёки: у Ли были всегда тёплые мягкие губы с привкусом вишнёвой гигиенички и кислых мандарин, которые они все уплетали за обе щёки как только представлялась возможность. Вспоминая об этом, Хёнджин краснел и прижимал пальцы к губам, чувствуя эфемерное тепло чужих губ, которое было таким приятным и вызывало необъяснимую радость. Феликс был самым чудесным: он лежал на хёнджиновом животе, уткнувшись в него носом и обжигая чувствительную кожу горячим дыханием, и держал Хвана за руку, поглаживая большим пальцем тыльную сторону ладони. У Феликса были тёплые руки с гладкой и мягкой кожей и кучей разноцветных колец на пальцах, у Хёнджина — холодные, с обветрившейся кожей из-за постоянных морозов, со сбитыми костяшками из-за излишней неуклюжести и периодических драк с Джисоном по мелким пустякам, с розоватой краской под ногтями, которая никак не вымывалась. Ли так влюблённо оглаживал мелкие ранки на коже хёнджиновых рук, что Хван чувствовал, как в груди расцветают цветы вопреки зиме за окном. И Хёнджин почти задохнулся, чуть не умер прямо на пушистом ковре в самой уютной комнате, когда Феликс, притянув его руку к своим губам, оставил на сбитых костяшках нежный поцелуй. Хван почувствовал, как кожу рук начало приятно покалывать, и неожиданно захотелось попросить Ли сделать так ещё раз, но стеснение не позволяло. — Боже, — послышался сверху вздох, полный отвращения, — вы такие приторно-сладкие, что меня сейчас вырвет, — Чонин показательно зажал рот рукой, и его голова исчезла из их поля зрения. — Всё, я передумал, мне никто не нравится. Не хочу быть таким же противным. Феликс звонко рассмеялся прямо в живот Хёнджина, а сам Хёнджин почувствовал, как всё лицо обдало жаром — того и гляди появятся ожоги. Его смущали такие трепетные действия Феликса, который так легко и непринуждённо выражал все свои чувства, и смущало то, что всё это видел кто-то посторонний. Точнее, нет, конечно, Чонин был ему словно родной, как и все остальные в их компании, но ощущение того, будто никто больше не должен это видеть, не покидало Хёнджина. — Не вредничай! — полуобиженно воскликнул Ли, подскакивая на ноги и заваливаясь на кровать рядом с младшим. Судя по громкому визгу и безудержному хихиканью, Феликс атаковал несчастного Яна щекоткой. Хёнджин улыбнулся, пряча алеющее лицо в ладонях — было так приятно лежать на мягком ковре в тёплой комнате, в которой витал запах яблок и корицы, и слышать радостные и шуточно возмущающиеся голоса друзей совсем рядом. В такие моменты Хёнджин забывал обо всём на свете: о нелюбимом собственном доме, в котором каждый вечер его ждало печальное одиночество, о гуляющей матери, которая помнила состав всех коктейлей в ближайшем баре, но не помнила, в каком классе учится её сын, о своей болезни, которая, несмотря на весёлых друзей и первую любовь, продолжала медленно убивать Хёнджина. Он бы остался тут, в этом моменте, навсегда — до самой смерти. — Нини, — выдохнув, позвал Хван, и спустя секунду над ним с кровати свесились две взъерошенные головы: одна Феликса, другая Яна, — а если серьёзно… Кто тебе нравится? — Так я вам и сказал, — хмыкнул младший, по-хитрому щуря свои лисьи глаза. — Угадайте! — Если это Хёнджин, то сразу говорю — я им делиться не буду, — хмуро заметил Ли, неуклюже сползая с кровати вниз к краснеющему пуще прежнего Хвану. — Нет, не он, — фыркнул Чонин и, заметив, как открыл рот Хёнджин, ответил на незаданный вопрос: — И не Феликс-хён, — он зевнул и надул губы. — Слишком глупые предположения. У вас осталась одна попытка. — В смысле? Ты не предупреждал, что их всего три! — возмутился Хван, поднимая руку и стукая младшего кулаком по плечу. — А вот так, — совсем по-ребячески показал язык Ян. Ли задумался, почёсывая кончиком пальца усыпанный веснушками нос. Хёнджин устремил взгляд на звёздный потолок, разглядывая золотой картон и раздумывая над возможными вариантами. Если уж говорить совсем начистоту, он даже не мог предположить, кто нравится Чонину, потому что парень со всеми держал дистанцию, не позволял слишком много себя обнимать, и вёл себя как гибрид кота и собаки: то радостно улыбался любимым хёнам, падая в их объятия, то гордо скидывал их руки с себя, высказывая своё нежелание быть затисканным. — Скоро ребята должны прийти, — протянул Феликс, поглядывая на настенные часы, которые показывали половину второго дня: сегодня они с Хёнджином совершенно наглым образом решили прогулять уроки и по чистой случайности утащили с собой самого младшего, спасая его от контрольной по химии. — Доверимся подсказкам судьбы: кто первый войдёт в комнату, тот тебе и нравится! — Ты ещё на картах Таро погадай, — скептично хмыкнул Хван — у них осталась одна попытка, и было бы глупо потратить её на ничем не обоснованное предположение. — Не ёрничай! — фыркнул Ли, пихая Хёнджина точно между рёбрами, на что тот обиженно ойкнул. — У меня это всегда работает! Судьба врать не будет. Феликс в принципе был таким… верящим. В приметы, в знаки судьбы, в энергетику и прочую чепуху, о которой рассказывали на таинственных, — по крайней мере, такими они должны были быть, — телевизионных каналах и в потрёпанных маленьких книжках в мягких обложках. У Ли в кольцах сияли кварцы, аметисты и аквамарины, на запястьях красовались браслеты-обереги, на полках в комнате стояли книги о значениях снов, и на подоконнике в небольшой вазочке стояли высушенные веточки розмарина. И не то что бы Феликс верил, что каждое дуновение ветерка способно изменить его судьбу, но вот чёрных кошек и лестницы он ненавязчиво обходил стороной. Джисон над этим частенько подшучивал, в ответ получая ироничные угрозы о насылании порчи, Сынмин всегда закатывал глаза, стоило только Феликсу заговорить о гороскопах, Чонин нелепо хлопал глазами, пытаясь понять уровень серьёзности Ли, — несмотря на то, что младший жил в семье религиозных фанатиков, он был скептичен до мозга костей и не верил вообще ни во что, — Минхо слушал все заверения Феликса с открытым ртом, а Чан и Чанбин снисходительно улыбались, молча слушая рассказы о том, что ждёт их знаки зодиака сегодня. А Хёнджин находил это очаровательным. Особенно милым он считал небольшой подарок от Феликса в первые несколько дней их официального знакомства — подвеска с лунным камнем. Ли тогда совсем незаметно для других пихнул Хёнджина в бок, пока они в очередной раз сидели в столовой, и протянул ему этот небольшой подарок со словами о том, что лунный камень является очень сильным оберегом и защищает от дурных мыслей. Может, именно потому, что теперь эта подвеска всегда висела у Хёнджина на шее, он стал меньше думать о плохом. Хотя он, конечно, больше склонялся к тому, что его оберегом был совсем не камень — а Феликс. — То есть вашим ответом будет имя того, кто первым зайдёт сюда? — скептично хмыкнул Чонин, подпирая голову рукой и тоже поглядывая на часы. — Именно, — беззаботно улыбнувшись, ответил Ли, поудобнее устраивая голову на хёнджиновом животе. — А если мы неправильно ответим? — уточнил Хван, откидывая голову назад и смотря на Яна. Чонин открыл рот, чтобы ответить, но раздался тихий плачущий скрип двери, и в комнате неожиданно оказался напущено сердитый Сынмин, который словно материализовался в воздухе. Его обычно идеально уложенные волосы торчали в разные стороны и на самых кончиках виднелись быстро тающие снежинки; он всё ещё был в школьной форме, а выбившаяся из-за пояса рубашка и расслабленный галстук говорили о том, что старший наверняка бежал сюда вместе с остальными. Хёнджин краем глаза видел, как покраснели щёки Яна, и младший растерянным взглядом смотрел на Кима. Кажется, судьба и правда никогда не врёт. Феликс был прав. — Вы чего в школу не явились? — злобно проговорил сквозь зубы Сынмин, нависая грозной тучей над хихикающими Хёнджином и Феликсом, которые лежали в одном клубке, сцепившись руками и переплетясь ногами. — Особенно ты, — парень смерил Хвана презрительным взглядом. — Бросил меня на этой чёртовой контрольной по физике. Хёнджин не обратил внимание за обвинения в свою сторону — всё его внимание занимал Чонин, который выглядел настолько удивлённым, насколько и смущённым. Младший чуть поджал губы и отвернулся, тут же встречаясь со взглядом Хёнджина и заливаясь краской пуще прежнего. Хёнджин незлобно усмехнулся — кажется, их последняя попытка будет верной. — Да ладно тебе, Минни, — расплылся в солнечной улыбке Феликс, легко касаясь кончиками пальцев висящей руки озлобленного друга. — Ты же умный, лучше всех физику понимаешь! — Ли виновато поджал губы, и его улыбка стала не такой широкой. — Ты лучше скажи, как там Джисон? Живой? — Наполовину, — фыркнул Сынмин, падая на кровать совсем рядом с теряющимся Чонином и пробегаясь пальцами по запястью младшего. — Опять в драку полез. — Что случилось? — обеспокоенно уточнил Хёнджин, чуть приподнимаясь с пола. Джисон всегда был самым безбашенным из них всех. Он самый первый лез за колючие заборы, обдирая себе все штаны, постоянно воровал из магазинов сигареты, подбивая на это иногда слишком авантюрного Хёнджина, придумывал самые сумасшедшие идеи, чтобы списать, и влезал во все драки, размахивая кулаками сильнее всех. У него всегда была разбита нижняя губа и костяшки на руках, волосы торчали в разные стороны, словно он только что вылез из урагана, рубашка была мятой, а штаны — с зацепками и торчащими нитками. Чан всегда ругался на него, вытаскивая из очередной потасовки, Чанбин гордо улыбался, когда Джисон с лихорадочным блеском в глазах заявлял о своей победе, Минхо и Сынмин перекидывались скептичными взглядами, Чонин испуганно хлопал глазами, а Хёнджин смотрел на Хана и думал, что тот либо слишком смелый, либо слишком сумасшедший. У Джисона всегда чесались кулаки и язык, но в драки он никогда не лез просто так — только по причине: то кто-то из старших классов задрал юбку его однокласснице, то какие-то конченные попытались выбить деньги из худощавого пацана из младших классов. — Какие-то идиоты из параллели назвали вас педиками, — кивая в сторону Хёнджина и Феликса, фыркнул Сынмин, хмуря брови. — Никому из нас это не понравилось, конечно… Но Джисон отреагировал слишком резко. Его отца будут вызывать в школу. В комнате было совсем-совсем тихо, и только были слышны приглушённые голоса друзей с первого этажа. Больше всех был различим громкий голос Джисона — он ругался, матерился напропалую и злостно топал ногами. Они быстро оказались в гостиной, которая находилась на первом этаже — словно телепортировались, но на самом деле просто прибежали, громко топоча ногами, спотыкаясь и врезаясь в стены и дверные рамы. Джисон выглядел неважно. Одна из нахмуренных бровей была рассечена, губа разбита, под правым глазом красовался красноречивый синяк, пугающий одним своим видом, а левый рукав рубашки был наполовину оторван. Хан был весь взлохмаченный, мокрый, словно его только-только за шкирку достали из этой драки, с недовольным лицом и злым-презлым взглядом. Он сидел на мягком ковре, громко возмущался, грозясь прибить глупых обидчиков, махал руками, отпихивал всех, кто пытался обработать ему раны, и злостно пыхтел. Хёнджин и Феликс налетели на злющего Джисона бешенным ураганом, обхватывая друга своими длинными руками и утягивая его в крепкие двойные объятия; их подбородки тут же примостились на плечах Хана, а чуть подрагивающие пальцы пробежались по спине и вплелись в растрёпанные тёмные волосы. Хёнджин сильно-сильно жмурил глаза, стараясь не заплакать, и слушал сбитое дыхание Джисона под ухом. — Всё хорошо, — тихо проговорил Феликс, мягко проводя ладонью по спине Хана. — Спасибо за то, что вступился. Хёнджин хотел, очень хотел сказать тоже самое — но смог только открыть рот, чтобы тут же громко всхлипнуть, утыкаясь лбом в плечо друга. Лица Джисона он не видел, но знал, что он тоже плачет. Это было по-особенному важно для Хёнджина, хотя он бы хотел чтобы Хан больше никогда и ни за что не влезал в драки. Осознание того, что друг полез сразу к нескольким парням отстаивать честь их двоих до больных ожогов грело душу, но вид синяков и ссадин на лице Джисона заставлял сердце кровоточить и изнывать — словно это того не стоило. Хан знал, что обязательно нарвётся на неприятности. Джисон и вправду был сумасшедшим. Но они все так любили это его сумасшествие. — Я никогда, — громко шмыгнув носом и глотнув воздуха, зашептал сквозь слёзы Хан, — никому не позволю кого-то из вас оскорблять! Вы все моя семья-я-я! — и завыл, обхватывая Феликса и Хёнджина руками и утыкаясь носом в их плечи. Хёнджин согласно всхлипнул, крепче сжимая ткань школьной рубашки на спине Джисона, и почувствовал, как на его плечи ложиться чья-то рука — наверняка Чана, судя по тихому вздоху и ощущению теплоты от улыбки старшего. Следом к этому клубку из слёз и согревающих улыбок прилипли и остальные: пока Бан обнимал рыдающих Хёнджина и Джисона, Минхо аккуратно положил голову на плечо Феликса, нежно поглаживая Хвана по спине, Чанбин навалился сзади на давящегося слезами Хана, громко говоря о том, что он, их заботливый хён, разрешает им вытереть сопли о его свитер, Сынмин скромно взял за руки Феликса и Джисона, а Чонин, раскинув руки широко-широко, постарался обнять всех старших. Хёнджин сидел в объятиях семи парней и чувствовал, словно все трещины на его сердце волшебно зарастают, не оставляя от себя даже шрамов — может, раны на лице Джисона тоже затянутся от этих целительных объятий? Хёнджин чувствовал, словно вся любовь, плескающаяся в чужих сердцах, сливалась воедино и поочерёдно проходила через грудную клетку каждого подростка, который сидел в этом клубке объятий. Словно они все были неразрывно связаны невидимой, но ощутимой связью. Словно они являлись семьей, которая жила в мягком доме, сотканном из добра, тепла и дружбы. Потому что так оно и было.***
На небе густыми чернилами растеклась ночь, а маленькие пылинки-звёзды словно сияли ещё ярче. Снег скрипел под ногами, налипая на ботинки и края длинных штанин; ветра не было, и сверху медленно опускались маленькие снежинки, ложась на растрёпанные волосы и быстро замерзающие щёки, которые уже покраснели от холода. Джисон стоял, спрятав голову в воротник своей потрёпанной куртки, от которой пахло сладко-кислыми мандаринами, потому что они всегда валялись в глубоких карманах, забытые Ханом. Парень выглядел расстроенным — нет, он выглядел так, словно прямо сейчас по пухлым мягким щекам вновь потекут слёзы, капая на белый сияющий снег. Ещё немного, и он бы превратился в маленький комочек концентрированного разочарования и испуга: вечно крикливый, громкий и энергичный Джисон неожиданно стал тихим и скромным, будто пытался исчезнуть отсюда, раствориться, чтобы больше его никто не видел. Хёнджин тихо вздохнул, вытаскивая руку из карманов и гладя Хана по плечу; Чонин, стоявший рядом с Джисоном, прижался к нему, обхватывая своими длинными руками. Они оба правда пытались передать дрожащему, — ни то от холода, ни то от подступающих слёз, — другу капельку смелости и огромную лавину своей доброй любви. Хан только слабо улыбнулся, благодарно касаясь кончиками пальцев их рук. Они все знали, что у Джисона были отвратительные отношения с семьёй, которая состояла из его отца и старшего брата — мать умерла при родах младшего сына. Хан никогда особо не рассказывал о своих родственниках, да и в принципе о доме, где он жил — при этом он мог часами болтать без умолку обо всём, что его окружало: о комиксах, о предстоящих контрольных, о вкусном пироге и сладком чае. Но о семье говорить Джисон очень не любил — поэтому они и не спрашивали. Минхо как-то по большому-большому секрету, который при этом знали все в их компании, рассказал Хёнджину в чём причина: в семье Хан Джисона не любили. Родной отец, старший брат, тёти и дяди, двоюродные братья и сёстры, бабушки и дедушки — все смотрели на парня как на прокажённого. В этой семье души не чаяли в матери Джисона, а когда она умерла — также всей семьёй возненавидели того, из-за кого не стало такого прекрасного человека. Они игнорировали существование младшего сына, а если иногда его и замечали — относились с таким холодом, что можно было замёрзнуть насмерть. Наверное, поэтому у Хана всегда были холодные руки. Джисон и сам старался не показываться семье на глаза. Если кто-то отправлялся прогуляться по их провинциальному городку, то в каком-нибудь месте совершенно точно встречал громкого и весёлого Хана Джисона, который заводил всех вокруг и улыбался во все тридцать два зуба. Он по десять раз на неделе приходил в гости к каждому из их компании, нагло залезая в холодильник по самый пояс и выуживая оттуда всё, на что падал его глаз; а потом, когда ему становилось неловко за свою излишнюю навязчивость, он уходил — и ночевал где-то вне дома, вероятно, у каких-то сомнительных знакомых. Они все знали, почему Джисон без дела слоняется по городу и почти никогда не прогуливает школу. Они знали, почему у Хана всегда пустые карманы и почему он ворует сигареты из небольших магазинчиков, перепродавая их тем, кто младше и боязливей его. Знали, почему парень так липнет к каждому из них, особенно к Минхо, который ведёт себя очень-очень поучительно — словно старший брат. Знали, но помочь ничем не могли. Разве что поделиться своей тёплой любовью, чтобы заживить израненное сердце Хана, если от него вообще что-то осталось после целых семнадцати лет жизни среди холода и отстранённости близких людей. Хёнджин не знал, как помочь сейчас Джисону — никто из них двоих с Чонином не знал, да и вряд ли бы остальные что-нибудь бы смогли придумать. Они втроём стояли под падающим снегом и понимали, что драка в школе не пройдёт для Хана без последствий, а уж вызов отца к директору тем более. Хёнджин молчал и старался не думать об этом, но на самом деле он очень сильно боялся увидеть завтра новые синяки на и без того побитом Джисоне. Он разглядывал печальное лицо Хана, старательно запоминая все раны и ссадины, чтобы, если что вдруг, утащить друга жить к себе навсегда — все равно мать почти не появляется дома. — Ты можешь позвонить кому-либо из нас потом, если захочешь, — тихо сказал Чонин, аккуратно гладя Джисона по растрёпанным волосам — шапка, которую Хану подарил Феликс, нелепо торчала из правого кармана. — Моей мамы сегодня не будет дома, — шёпотом сообщил Хёнджин, кидая на Хана обеспокоенный взгляд. — Приходи ко мне… если что вдруг. — Спасибо, — тихо вздохнул Джисон, громко шмыгая носом. Чонин медленно опустил руки, засовывая замерзшие кисти в карманы куртки, и Хан, натянув на лицу широкую улыбку, помахал им и направился в сторону многоэтажного дома: такого жутко возвышающегося над ними и глядящего своими тёмными глазами-окнами грозным взглядом. Хёнджин передёрнул плечами и, сунув руку в карман куртки Яна и переплетя их пальцы, пошёл вперёд, утягивая младшего за собой — смысла стоять под окнами дома семьи Хан не было, того и гляди ещё хуже сделают. Чонин смиренно шёл следом за старшим, жуя обветрившиеся и покрасневшие губы, и лишь иногда кидал неуверенный взгляд на Хёнджина. — Ты хочешь что-то сказать? — спросил старший, когда они остановились на светофоре: мимо проезжали редкие машины, освещая своими фарами блестящий снег. — Вся эта ситуация… такая страшная, — тихо заметил Ян, крепче сжимая чужую руку. — Я про этих парней с параллели. Минхо-хён сказал, что они чуть не убили Сони-хёна за то, что он вступился за вас. Это они начали драку. — Ты всё ещё боишься этих чувств? — спросил Хёнджин, хотя прозвучало это больше как утверждение. — Я уже не боюсь чувств, — выдохнул Чонин, выпуская изо рта тёплый пар, который тут же растворился в ночном холоде. — Я боюсь людей, которые эти чувства не принимают. — Тебе не стоит думать о них. Ты же знаешь, если что вдруг, хёны порвут любого за нас. — Кстати об остальных… Что если… Вдруг кто-то из наших будет осуждать? — Не будет, — Хёнджин мягко улыбнулся, переводя взгляд со слепящего красного света светофора на Яна. — Они поймут и примут. В любом случае. — Почему ты так в этом уверен? — Потому что Минхо-хён и Джисон знают о моих чувствах к Феликсу, Сынмин всё равно будет на нас ворчать, какими бы мы ни были, так что ему, в целом, всё равно, а Чан-хён и Чанбин-хён целовались полвечера, когда однажды сильно напились, так что не им нас осуждать, — рассмеялся Хёнджин, наблюдая за лицом младшего, которое удивлённо вытянулось. — В любом случае, мы как семья, и нас примут любыми. Даже самыми неправильными, если тебе будет так угодно. — В этом ведь нет ничего неправильного, — возразил Чонин, растягивая уголки губ в лисьей улыбке — в той самой, которую обожали все старшие. — Ты сам говорил. — Именно, — кивнул Хван, несильно толкая друга плечом и вызывая у него тихий смех. Они шли по заснеженным улицам, перекидываясь глупыми шутками и совершенно случайными фактами. Ян забавно морщил покрасневший от холода нос, когда смеялся, улыбался своей фирменной улыбкой, нарочито ярко реагировал на какие-то незначительные слова, и Хёнджин был доволен тем, что младший смеется, а не роняет слёзы, полные испуга. Пока Чонин ярко улыбался и смеялся, мысли Хёнджина неслись к отрешённому дому, у которого они расстались с Джисоном, витали вокруг милой улыбки Феликса, которой тот улыбнулся, когда они прощались, и оплетали терновым венком чувство приближающейся смерти. Сегодняшний день был слишком тяжёлым, чтобы страшные монстры-мысли о смерти остались таиться где-то в уголках сознания; они вылезли из своих укрытий и начали рушить всё то светлое, что было создано за последние несколько дней. — Тебе нравится Сынмин, верно? — уточнил Хёнджин, когда на горизонте появился дом Чонина. — Да. Ты угадал, — немного помолчав, ответил Ян, краснея и без того красными ушами и щеками и скромно улыбаясь. — Только не говори ему, ладно? Я, наверное, скажу сам. Но потом. Хёнджин чуть грустно улыбнулся, крепче сжимая руку Чонина. Он правда хотел бы однажды узнать, что младший больше не пугается своих чувств, не мучается от их «неправильности» и живёт счастливо. Хотел бы, но, наверное, никогда не узнает, потому что смерть медленно наступала на пятки, распахивая свои костлявые руки, чтобы забрать в свои объятия. Он, наверное, так много важного упустит и не увидит, не узнает и не услышит. — Хорошо. Как жаль, что печальная зима забирает с собой всё плохое и немного хорошего.
Примечания:
сердце ноет от всего, что происходит и произошло...
