Последняя зима беззаботной юности

Я влюблен в твои руки, Тебе нравятся мои глаза. Нам с тобою разлуку Пережить никак нельзя

      В почти пустом кинотеатре чувствовалась какая-то особая атмосфера: тут пахло сладким-пресладким попкорном и газировкой, от которой едва ли не слипались зубы, на больших стендах пестрели яркими картинками афиши новых фильмов, а редкие работники скучающе смотрели на взволнованных своей задумкой подростков, которые то и дело срывались на тихие смешки и пихали друг друга локтями в бока. Идея пойти в кино ночью не могла принадлежать никому иному, кроме как Джисону: только у него хватило бы столько безбашенности, чтобы предложить что-то такое; а у всех остальных, очевидно, хватало смелости согласиться на подобное, не опасаясь получить нагоняй от честных работников ночной смены. Но всем было на них всё равно: девушка, не отрывающаяся от телефонного разговора, без вопросов выхватила у них деньги и всучила им несколько ведёрок с попкорном и пару больших бутылок газировки, а парень, проверяющий билеты, загадочно улыбнулся, стоило ему только заметить крикливого Джисона в их разношёрстной компании, и пропустил их внутрь зала. Хан, гордо выпятив грудь вперёд, неспешно пошёл на места, периодически запинаясь за ступеньки в темноте и вызывая этим тихое хихиканье у Сынмина и Феликса, которые следовали за ним и кривляли его, как могли: Ким отыгрывал парня на входе в зал, — он демонстративно подмигивал, нарочито загадочно улыбался, — а Феликс важно задирал подбородок вверх и махал перед собой билетами, которые он забрал у остальных.       Они, конечно, не спрашивали у Джисона, откуда он достал восемь билетов на полвторого ночи на фильм, который вышел буквально на днях и о котором он прожжужал им все уши. У Хана было миллиард знакомых, хороших и не очень, и полезные среди них, видимо, тоже имелись.       В зале не было ни души, и они уселись на места в самом центре, громко хохоча с возмущений Джисона, который всё же заметил кривляния друзей. У Хёнджина покалывало кончики пальцев от волнения: всё-таки была некоторая опасность в том, что каждый из них, поголовно наврав своим родителям о том, что они идут на ночёвку к Чанбину, на самом деле пошёл гулять по ночному городу вместе со своими друзьями. Это было такое непередаваемое чувство, и Хёнджин глупо улыбался по весь рот, чувствуя подступающий к горлу восторг от их спонтанных приключений. Особенно тепло было от того, что они сидели здесь всей своей компанией, громко переговаривались и смеялись, не думая ни о каких проблемах, которые волновали их днём.       Феликс сел поближе к Хёнджину, укладывая голову ему на плечо, и запустил руку в ведёрко, которое старший держал в руках, загребая целую пригоршню попкорна и отправляя его в рот. Веснушчатые щёки забавно надулись из-за полного рта, а розовые губы чуть блестели в темноте от сладкого сиропа; Хёнджин тихо хихикнул, убирая мешающие пряди светлых пушистых волос с лица младшего, который выглядел ужасно довольным своей шалостью. На большом экране началась реклама, и Джисон, высоко вскинув руки, тут же приказал всем замолчать, словно он умрёт, если не посмотрит трейлер какого-то очередного фильма. Феликс приложил палец к губам, хитро улыбаясь, и Хёнджин не стал ничего говорить или делать, хотя где-то внутри него разгоралось желание прижаться губами к чужим губам, чтобы почувствовать эту приторную сладость на кончике языка. Феликс периодически кидал на него сверкающие взгляды, в которых плясали маленькие чертята, и у Хёнджина было чувство, словно младший знал про его мысли — это заставляло его смущаться и краснеть, но в темноте этого видно не было.       Кто же знал, что Джисон притащит их всех на очередной ужастик? Впрочем, наверное, если бы Хёнджин слушал рассказы друга чуточку внимательнее, чем никак, он бы точно остался сидеть в холле и есть сладкий попкорн, находясь в душевном спокойствии и равновесии. Жуткие монстры, неожиданно выпрыгивающие прямо на зрителя, кровавые сцены и крики жертв заставляли кровь в жилах холодеть, а руки тянуться к глазам — но Хёнджин всё равно смотрел на весь этот ужас сквозь пальцы, не в силах оторвать взгляд. Сбоку к нему жался Феликс, тихо шепча что-то себе под нос, — едва ли не молитвы, — и вздрагивая от каждой пугающей сцены. Хёнджин на ощупь нашёл чужую руку, крепко сжимая её пальцами, когда на экране всё стало относительно спокойно; Минхо сидел рядом и кидал недовольные взгляды в сторону Хвана — кажется, Хёнджин кричал слишком громко, когда пугался.       — Ужасный фильм, — недовольно прошептал Феликс, прижимаясь к плечу старшего.       — Да, — дрожащим голосом согласился Хёнджин, жмуря глаза и вдыхая успокаивающий запах парня — от него пахло сладким попкорном, корицей и шоколадом. Хёнджину очень нравилось.       — Не видел ничего страшнее. Господи, я не засну ещё неделю!       — Да!       — Пойдём лучше на задние ряды целоваться?       — Да… Подожди, что?       Хёнджин подумал, что он ослышался, но Феликс, хитро сверкнув глазами, вскочил со своего места и потянул старшего к выходу с ряда; Минхо удивлённо посмотрел на них, но ничего не сказал и вернул своё внимание к Джисону, который со всей экспрессией рассказывал про тайные смыслы этого фильма. По мнению Хёнджина, смысл у этого фильма был один — напугать до чёртиков; Феликс, видимо, считал, что фильм был создан для того, чтобы под него целовались в кинотеатре, и поэтому вёл старшего к самым последним рядам, которые скрывались в темноте, неосвещаемые светом прожектора. Хёнджин послушно шёл за младшим, крепко сжимая его руку и спотыкаясь о ступеньки, и чувствовал, как начинают гореть его щёки, кончики ушей и даже шея. Феликс и правда притащил его на задний ряд, плюхнувшись на самые крайние места подальше от остальных друзей, и усадил старшего рядом с собой, мягко оглаживая его руку в своей ладони. Хёнджин весь покрылся мурашками и кинул опасливый взгляд на друзей: не то что бы он действительно боялся, что их застукают, но из всей их компании только Чонин знал о том, что их отношения давно перевалили за черту дружбы — но Феликса, судя по всему, это совсем не волновало.       — Мы что, правда будем целоваться? — тихо спросил Хёнджин, вздрагивая от неожиданного прикосновения тёплых пальцев к своей щеке.       — Сам же согласился, — ехидным голосом заметил Феликс, блеснув в темноте хитрым взглядом.       — Я… Это случайно, — запнувшись, пояснил он, чувствуя, как его щёки ещё сильнее обжигает смущением.       — Ну, раз ты не хочешь, — повёл плечами младший, откидываясь на спинку кресла и устремляя взгляд на большой экран.       — Х-хочу, — громко сглотнув, прошептал Хёнджин, и лицо Феликса с довольной усмешкой тут же оказалось прямо перед ним — он словно издевался над страшим, который умирал от смущения и был готов провалиться под землю прямо сейчас.       Тёплые губы мягко коснулись его щеки, скользнули вниз, аккуратно мазнув по линии челюсти и вызывая тихий вздох со стороны старшего, и оставили лёгкий поцелуй на губах Хёнджина. Он свёл брови к переносице, послушно подставляя лицо под множество поцелуев, которые посыпались следом, и чуть прикрыл глаза, когда чужие губы нежно коснулись сомкнувшихся век — было так приятно, что ему казалось, словно ему это всё снится: снятся чуткие поцелуи любимых губ, снятся аккуратные прикосновения тёплых родных рук к его лицу, снятся тихие смешки, которые не сдерживал Феликс, целуя его. Хёнджин нежно улыбнулся, кладя ладонь на веснушчатую щёку и оглаживая мягкую кожу большим пальцем, и прижался губами к чужим губам, которые растянулись в ответной улыбке. Внутри всё взрывалось от этих поцелуев и прикосновений, и каждая клеточка тела старшего трепетала, когда Феликс ласково гладил его лицо, волосы, плечи, оставляя на них частичку своего волшебного, такого нужного старшему тепла. Хёнджин не слышал ни громких воскликов друзей, ни диалога актёров на большом экране — весь его мир сузился до одного единственного человека, которого он крепко сжимал в своих объятиях, с рвением отвечая на его поцелуи и не смея разрывать красную нить любви, которая тянулась сквозь их сердца. Этот момент прямо сейчас, в это время казался Хёнджину самым счастливым моментом всей его жизни, и где-то в глубине души его ширилась уверенность в том, что Феликс сможет подарить ему ещё множество таких моментов.       Они оторвались друг от друга, тяжело дыша и глупо хихикая из-за растекающегося в груди чувства тёплого счастья. Хёнджин видел яркий блеск чужих глаз, и ему хотелось сделать всё, чтобы он никогда не угасал — Феликс, словно маленький огонёк, разжигал сердца других людей, даря им веру в самое лучшее. Он был волшебным, сказочным, чудесато-чудным, самым-самым для Хёнджина, который полностью и без остатка погружался в подаренные ему младшим счастье, тепло и любовь.       Фильм закончился ужасно быстро — Хёнджин даже не успел толком насладиться мягкими прикосновениями и нежными поцелуями младшего. Феликс утянул его обратно на их места примерно за двадцать минут до конца и всё оставшееся время кидал на него хитрые взгляды, растягивая зацелованные губы в довольной усмешке. Как только на экране показались титры, Джисон вскочил с места, едва не опрокинув ведёрко с недоеденным попкорном, и восхищённо воскликнул что-то про то, что этот фильм был лучшим из тех, что он посмотрел за всю свою жизнь. Они всей гурьбой вывалились в холл, улыбаясь благодарными улыбками парню на входе в зал, который отсалютовал Хану, закрывая двери. Вся их компания громко галдела, обсуждая фильм, а Хёнджин и Феликс шли позади всех, периодически пихая друг друга локтями в бока; в какой-то момент Феликс даже взял старшего за руку, переплетая их пальцы вместе, но тут же отпрянул с хитрой улыбкой, стоило только шумному и взбудораженному Джисону обернуться и налететь на них с расспросами.       — А вам как фильм? Крутой, правда? — протараторил Хан, хватая обоих друзей под руки и переводя взгляд то на одного, то на другого.       — Э… Да, прикольный, — протянул Хёнджин, кидая на довольного Ли жалобные взгляды.       — Детективная линия была интересной, да ведь? — с широкой улыбкой спросил Джисон, хотя не казалось, что ему нужно было подтверждение от друзей.       — Куда им твоя детективная линия, — закатив глаза, фыркнул Минхо, пихая Хёнджина в плечо и заговорщески ему улыбаясь. — Целоваться на задних рядах было гораздо интереснее, да?       Хёнджин густо покраснел, чувствуя, как смущение обжигает его щёки, уши и шею, и спрятал взгляд, принимаясь внимательно рассматривать афишу какого-то фильма, который должен был выйти в прокат совсем скоро. Вероятно, ему стоило запротестовать, возразить или хотя бы усмехнуться, сделав вид, что у Минхо получилось отлично пошутить, но ни на что из этого у него не хватило бы выдержки; зато Феликс, наоборот, звонко рассмеялся в ответ на слова старшего. По всей их компании прокатились сдавленные смешки, — словно они все уже давно всё знали, но старательно делали вид полного непонимания, — а Джисон удивлённо захлопал глазами, пристально вглядываясь в алеющее лицо Хёнджина и, видимо, пытаясь найти на нём ответ на свой немой вопрос, а после неожиданно усмехнулся: по-доброму, с хитринкой и без капли обиды, — а ведь это было бы очень в стиле Джисона — обидеться за то, что ему что-то не рассказали. Минхо, который ещё несколько секунд назад умело подшучивал над Хёнджином и Феликсом, вдруг мягко улыбнулся им и, потрепав Хвана по растрепавшимся волосам, схватил Джисона за руку, утаскивая его вперёд и что-то шепча ему на ухо.       Феликс вновь взял Хёнджина за руку, крепко сжимая его ладонь, и улыбнулся ему широкой, тёплой улыбкой, толкая его плечом и тихо хихикая. Старший тихо вздохнул и покачал головой, пряча улыбку, в которой непроизвольно растягивались его губы.       На одном только кинотеатре их ночные приключения не закончились: Джисон заявил, что это будет кощунством — просто взять, пойти домой и завалиться спать, поэтому они, весёлые, шумные, с рвущейся наружу энергией, побежали по улицам провинциального городка, улыбаясь так, что с утра у них обязательно будут болеть щёки, и смеясь оглушительно громко, так, что совсем редкие прохожие испуганно оборачивались на них, а продавец круглосуточного магазинчика, в котором они оставили последние деньги, купив лапшу быстрого приготовления, недовольно шикал на них, призывая к спокойствию. Холодное банановое молоко казалось слаще всех сладостей, а полуостывшая лапша — самым вкусным блюдом.       Под тёплым покровом струящейся с неба темноты их души словно обрели свободу, забывая все проблемы, которые таились в них до сих пор. Хёнджин не думал ни о чём — он жил прямо сейчас, смеясь с глупой шутки Джисона, сжимая в своей руке тёплую руку Феликса и положив голову на плечо сидящего с другого бока Чонина. Внутри было тепло даже несмотря на снег, хрустящий под ботинками, и минусовую температуру; морозный ветер ушёл на покой, на улице было не так холодно, как обычно, и серебристая луна светила, словно маленький огонёк в огромном океане темнеющего неба.       В ту ночь Хёнджин ни разу не подумал о смерти — он всё время думал о жизни.

***

      — Ты слишком много думаешь обо всём, Хёнджин-и.       Хёнджин мелко вздрогнул, когда на его плечо упала тяжёлая рука Минхо, и его за шею притянули к тёплому телу, ероша и без того взлохмаченные волосы. Он преувеличенно недовольно фыркнул, пихая старшего локтем в бок, из-за чего спустя мгновение перед его глазами замаячили белоснежные салфетки в чужих руках. Хёнджин метнул короткий взгляд на лицо Ли, губы которого расплылись в зловещей усмешке, и притих, позволяя другу мягко погладить его по голове, прижимая к себе.       Иногда Минхо чувствовался словно кот. А иногда Хёнджин чувствовал себя котом Минхо.       Но Хёнджин правда много думал за последние дни и думал совсем не о хорошем. Противные гадкие мысли снова вязкой липкой жидкостью расползались по черепной коробке — лунный камень, подаренный Феликсом, мало помогал, если помогал вообще.       А самого Феликса, его самого главного оберега, рядом не было.       Когда на через пару дней после их ночной прогулки Хёнджин не застал Феликса на перемене рядом с Джисоном около большого окна в коридоре, он правда испугался, и у него почти остановилось сердце. Почему-то по голове вдруг ударила страшная догадка — а вдруг никакого Феликса и не было, и всё это время было просто самым волшебным сном в жизни Хёнджина? Но Джисон угрюмо ворчал на Ли за то, что теперь ему одному придётся писать ужасную и страшную контрольную по математике, и Хёнджин немного успокоился.       Они все ужасно переживали. Это было неестественно для Феликса — вот так пропадать, ничего никому не сказав. Он абсолютно точно не был самым прилежным учеником, как Сынмин, который, если бы не его постоянные болезни, наверное, не пропустил бы ни одного дня в школе, не был трудолюбивым работником, как Чан, который подрабатывал, кажется, постоянно, иногда отсутствуя на уроках. Феликс всегда мог поддаться искушению со стороны Хёнджина или Джисона и прогулять уроки с ними за компанию, или пропустить первый урок из-за «несработавшего будильника», — они, конечно, все знали, что Ли просто был тем ещё соней и не любил вставать слишком рано, — но он никогда не пропадал. Даже о своих намерениях не услышать разрывающийся от звона будильник он сообщал друзьям ещё перед тем, как разойтись по домам. Внутри Хёнджина ширилось волнение, и он, дождавшись, пока все друзья соберутся в их постоянном месте встречи, — у большого окна в конце коридора на втором этаже, — достал из кармана телефон, набирая номер Феликса, который светился первым в списке недавних звонков — Минхо на это тогда хитро улыбнулся, но Хёнджин был слишком обеспокоен, чтобы хоть как-то отреагировать на его улыбку.       Трубку взяла мама Феликса, и Хёнджин занервничал ещё сильнее — он помнил, каким нежным и обволакивающим был голос госпожи Ли, — словно малиновый чай с мёдом или тёплые печенья с шоколадной крошкой, — но голос из трубки морозил и заставлял ёжиться — он звучал слишком уставшим.       — Извините, а почему Феликс не пришёл в школу? — тихим и осторожным голосом спросил тогда Хёнджин, сталкиваясь с заинтересованным взглядами друзей, которые старались прилипнуть к Хвану как можно сильнее или, — как вариант, — стать с ним единым целым, чтобы получше расслышать голос из трубки. — Что-то случилось?       — А, — это «а» было таким растерянным, словно Хёнджин задал какой-то чудаковато-чудесатый вопрос, который абсолютно точно не задают в таких ситуациях. Но вопрос-то был совершенно обычным. — Ликси… Он тебе не рассказал?       — Мама! — послышался приглушенный голос младшего, который явно был возмущён происходящим. — Ну это же мой телефон… Кто там? — в трубке сразу же послышалось шебуршание, но Хёнджин слышал только своё звонко бьющееся сердце и противные мысли, которые сжирали мозг. — Хёнджин! Привет!       Голос Феликса тогда был хриплым, но его теплота совсем никуда не исчезла — это заставило Хёнджина слабо улыбнуться. В груди вновь разлилось приятное знакомое чувство, и беспокойство отступило — всё хорошо, всё в порядке. Вроде бы.       — Привет, — поздоровался старший. Злые мысли, бушевавшие в голове, испуганно попрятались по углам. — У тебя всё хорошо? Ты не пришёл в школу…       — Да, всё супер! — засмеялся Ли, а после пару раз кашлянул. — Я немного приболел. Совсем недавно проснулся, поэтому забыл предупредить.       Феликс строго-настрого запретил приходить к нему домой, чтобы проведать его, убедив всех в том, что он боится кого-то заразить. Сначала каждый, — даже вечно болеющий Сынмин, — порывался всё-таки навестить его, но потом все всё же успокоились. Все, кроме мыслей-тварей в голове Хёнджина, которые разбушевались не на шутку, утягивая и без того несчастного подростка в пучину ядовитой печали.       Без яркой улыбки Феликса и его хитро-доброго взгляда было тяжело. Никто не хихикал больше без причины, вселяя в уставшего, угрюмого подростка огонёк веселья, никто не касался нежно щёк, волос, рук Хёнджина, прогоняя все плохие мысли и воспоминания, никто не целовал мягко его губы, даря ему всю свою любовь. Словно видеоплёнку отмотали назад, на то время, когда в жизни Хёнджина не было этого лучика света, который разгонял тьму вокруг него. Мир вокруг снова приобрёл серые краски, а отвратительные факты жизни Хёнджина стали выползать наружу — да и не только Хёнджина как будто бы: синяки под глазами Чана словно стали темнее, Минхо, который всегда волновался за всех и вся, стал нервознее, Чанбин всё больше пытался проводить время с кем-то, словно стал сильнее боятся одиночества, Сынмин стал ещё молчаливее и угрюмее, погружаясь с головой в учёбу, Чонин растерянно хлопал глазами, смотря на старших, — особенно на Хёнджина, который совсем недавно вселял в младшего силу и уверенность одними словами, — и выглядел совсем неважно.       И Джисон. На смуглой коже, иногда показывающейся из-под ворота школьной рубашки и манжет, из-под ободранных тёмных штанов, под большими круглыми глазами и на линии челюсти — везде, абсолютно везде сияли печальными звёздами синяки, ссадины и кровоподтёки. Хан всё равно растягивал разбитые губы в широкой улыбке, показывая ровный ряд зубов и розовые дёсны, и всё также говорил громко и звонко смеялся, а все остальные слабо улыбались в ответ и мелком поглядывали на цветущие синяки на тонких запястьях. Они молчали, не спрашивали. Знали — он опять ввязался в какую-то драку, только уже не в школе.       Хёнджин не знал, как только один человек мог вселять в целых семерых подростков спокойствие и светящееся счастье, но он очень, очень хотел, чтобы Феликс поскорее вернулся. Они все, на самом деле, хотели. Им всем было плохо без Феликса, словно они все были неразрывно связаны и страдали, если эта связь нарушалась. Может, так оно и было.       — Всё хорошо, хён, — слабо улыбнувшись, тихо сказал Хёнджин, проводя кончиками пальцев по руке Минхо, который тут же угрюмо поджал губы и сдвинул брови к переносице. — Правда. Не переживай так сильно.       — Как я могу? — ещё тише выдохнул Ли, аккуратно перебирая тёмные длинные пряди волос Хёнджина. — Раньше хотя бы Чан вам подзатыльников раздавал, а теперь и он совсем ни к чёрту.       Минхо кивнул в сторону самого старшего — он сидел на диване рядом с Чанбином и тихо посапывал на плече друга, который шёпотом что-то увлечённо рассказывал Джисону. Хёнджин обеспокоенно сдвинул брови к переносице — кажется, лицо Чана стало худее с прошедшей недели.       Это правда пугало — Чан был фундаментом того, что они все считали домом. И если сломается самый старший, то разрушится всё.       — Пашет на своих работах как проклятый, — тихо поделился Минхо, и по спине Хёнджина табуном пробежались мурашки — если кто-то из старших рассказывает о проблемах, значит, всё действительно плохо. — Говорит, что хочет всем подарки на праздник сделать.       Сколько Хёнджин помнил Чана, — а познакомились они ещё лет пят назад, в средней школе, когда Минхо притащил старшего к себе в гости и представил его, как своего одноклассника, — тот всё время работал: в доставке, в кафе официантом или уборщиком, кассиром в магазине и так далее по списку, который, кажется, не имел конца и края. Чан о работе особо не рассказывал, как и о причинах, по которым он так крепко держался за каждую подработку, но Хёнджин не был совсем уж глупым: он знал, что старший жил вместе с тётей, работающей, кажется, самой обычной офисной сотрудницей, и младшими братом и сестрой; где были родители Чана и почему они никогда не появлялись в его рассказах было неизвестно — по крайней мере, Хёнджину, но он догадывался, что с ними, очевидно, что-то случилось. Имея всю эту информацию и чуточку догадок, Хёнджин порой испытывал чистое восхищение по отношению к Чану, который, будучи, на самом деле, самым обычным подростком, всегда улыбался младшим в компании и никогда не взваливал на них свои проблемы, позволяя себе лишь иногда окунуться в их утешающие объятия.       У Чана были тёмные мягкие кудряшки, постоянно лезущие ему в глаза, мягкая улыбка и ямочки на щеках, и от него всегда веяло уютом, теплом и безопасностью. Внутри Чана был негнущийся стальной стержень, и Хёнджин порой думал о том, что он хотел бы быть таким же, как самый старший в их компании.       — Лучше бы отдохнул, — пробурчал Хван, ластясь к руке Ли.       — Я ему также сказал, — Минхо усмехнулся, но как-то горько и невесело — не как обычно. — Но, ты же знаешь, он никого не слушает в таких ситуациях.       — Эх… А мне не хватит даже на какие-нибудь очередные новогодние безделушки для вас, — умиротворённо вздохнул Хёнджин, вспоминая о последних трёх тысячах вонах в своём кармане — было уже даже не грустно, он смирился.       — И ладно, — подал тихий голос сидящий рядом Чонин, который рассматривал внимательным взглядом лисьих глаз джисоновы запястья, на которых сияли тёмные синяки. — Главное, чтобы с вами всё было хорошо…       — Ах, ну вот, мы ещё и ребёнка загрузили, — драматично вздохнул Хёнджин, протягивая свои длинные руки к поникшим плечам самого младшего. — Нини, конечно всё будет хорошо!       — Боже, ты старше меня всего на год, — скривив недовольное лицо, заметил Ян, показательно вырываясь из чужих крепких объятий — точнее, делая вид, что вырывается, но Хёнджин чувствовал, как Чонин всё равно незаметно старается обнять его в ответ.       Минхо коротко улыбнулся, кладя ладони на макушки обоих младших, и растрепал их волосы в разные стороны под возмущения и тихое хихиканье. Чанбин и Джисон отвлеклись от своих переговоров, посмотрев на друзей, и растянули губы в радостных улыбках.       Сынмин, до этого увлечённо читающий очередную книжку, неожиданно сильно закашлялся, привлекая внимание всех — даже сопящий себе под нос Чан чуть встрепенулся и приоткрыл один глаз, угрюмо хмуря брови. Минхо обречённо вздохнул, зарываясь с головой в свою мягко-пушистую, белую и с рыжими полосами, — кошачью, — сумку, которую ему однажды притащил из очередного секонд-хенда Джисон, и принимаясь искать там очередное лекарство — миллионное из тех, что он таскал с собой на всякий случай. Вообще, у Минхо в сумках всегда было всё: лекарства, пластыри, — обычные и с нарисованными котятами, — конфеты, фантики от конфет, салфетки, пластмассовые трубочки, маленькая бутылка с водой, раскладной стаканчик, термос с тёплым малиновым чаем, ручки, — пишущие и непишущие, чёрные и цветные, гелевые и шариковые, — блокнот с разноцветными листами, пара спутанных наушников для Джисона, который вечно забывал свои, и даже запасной шарф, потому что младшие всё время так и норовили забрать у Ли его собственный — словом, в сумках у Минхо были абсолютно все вещи, которые когда-либо могли понадобиться его друзьям. Минхо ведь даже сладкое особо не любил, а сладости таскал только ради Чонина, Феликса и Хёнджина: жевательный мармелад для Хвана, шоколадные и вафельные конфеты для Ли и леденцы для самого младшего. Лекарства из сумки Минхо стабильно использовались только Сынмином.       — Кажется, опять заболел, — с неудовольствием хмыкнул Сынмин, потирая горло.       Дни, когда Сынмин не болел, можно было сосчитать по пальцам. Он чихал и вытирал нос разноцветными платками осенью, пока все прыгали по лужам и любовались жёлто-оранжево-красными пейзажами, зимой кашлял и старательно лечил больное горло, пока все валялись в сугробах и играли в снежки, весной тёр виски и жаловался на больную голову, пока все наслаждались цветущей сакурой и первыми лучами солнца, летом валялся в кровати с адски высокой температурой, пока все купались в море и ели сладкие арбузы. Словом, иммунитет Сынмина был совсем ни к чёрту. Наверное потому, что до четырнадцати лет он не вылезал из дома, находясь на домашнем обучении, и залпом читал какие-то умные книжки, — и днём, и ночью, поэтому сейчас на тонкой переносице красовались очки с толстыми стеклами, — чтобы потом умничать в компании подростков.       У Хёнджина был чудесный иммунитет: все свое детство он провёл в грязи, целуя в блохастые головы дворовых псов и котов — его матери уже тогда было все равно, что творится с ее ребенком. Хёнджин мог бы пережить эпидемию чумы тысяча триста сорок шестого года, оспы или гриппа.       Но не сможет пережить какой-то рак поджелудочной.       — На, — Минхо, доставший какое-то разноцветную упаковку с таблетками из сумки, пихнул её в руки Сынмину, — лечись. И чтобы завтра в школу ни ногой — а то ещё хуже станет.       Ким коротко улыбнулся, и все они уже думали о том, где достать самые вкусные мандарины, чтобы в скором времени навестить болеющего друга.       Сынмин, в отличие от того же Феликса, никогда не протестовал, когда кто-то из друзей героически заявлял, что собирается прийти и проведать болеющего. Ким, на самом деле, очень не любил, когда с ним возились, — ему хватало вечно опекающей матери, — но обожал кислые мандарины и чай со сладким-пресладким мёдом, а ещё лежать под тёплым пледом и слушать дурацкие рассказы друзей о школе и происходящих там в отсутствие парня событиях. Правда, он об этом конечно же никому не говорил. Только бурчал, фырчал и ругался, — мол зачем вы все пришли, уходите, я вас не звал, — а потом растягивал губы в улыбке, когда слушал жалобы Джисона на очередную контрольную или восхищённые возгласы Хёнджина о новом выпуске комикса.       Болеющий Сынмин становился ещё вреднее, но они всё равно его любили, продолжая навещать, даже если парень болел лёгкой простудой.       Уже на следующее утро они всей компанией шли по замерзшей тропинке к дому Сынмина. По их сумкам и рюкзакам были распиханы пакеты с разными вкусностями, — мандаринами, шоколадками и печеньями, — и лекарствами — это был самый стандартный набор для похода в гости к Киму. Минхо нёс в замерзших руках небольшую картонную коробку с яблочным пирогом, от которого шёл тёплый пар, в рюкзаке Хёнджина теснились конспекты для Сынмина, Чанбин в руках тащил пакет с чаем, банкой мёда и лимонами, которые не поместились в их рюкзаки, а Чонин шёл чуть позади, неся в руках что-то прямоугольное, обёрнутое крафтовой бумагой, и краснея то ли от смущения, то ли от мороза.       — Что это? — поравнявшись с младшим, спросил Хёнджин, кидая взгляд на свёрток — его съедало маленькое любопытство.       — Книга, — тихо отозвался Ян, чуть улыбаясь. — Сынмин как-то сказал, что хотел бы её прочитать, поэтому я купил ему её, — он крепче сжал в руках подарок, перешагивая через высокий сугроб. — Чтобы ему было не скучно, пока он болеет.       Чонин был таким очаровательным, когда говорил о том, кто ему нравится. Хёнджин однобоко улыбнулся, прищуривая глаза.       — Это мило, — заметил он, щипая младшего за щёку вместе с кусачим морозом.       — Перестань, — смущённо пробурчал Ян, пряча краснеющее лицо за высоким воротом куртки.       Хёнджин улыбнулся ещё шире и потрепал Чонина по голове, растрёпывая тёмные пряди волос в разные стороны. Ему подумалось, что Сынмин наверняка обрадуется такому подарку, — пусть и не покажет этого, — и будет меньше ворчать на них всех.       Они ворвались в квартиру Сынмина с громким грохотом, криками и заразительным смехом. Их почти разрывало от рвущегося наружу веселья, от предвкушения приятного вечера, — даже несмотря на постоянное ворчание болеющего Сынмина, такие вечера правда были ужасно приятными. По квартире разнёсся яркий морозный запах мандаринов. Пол в прихожей тут же стал грязным из-за растаявшего снега с ботинок, крючки на стене оказались заполненными самой разношёрстной верхней одеждой, — от чёрного дорогущего пуховика Чанбина до разноцветно-яркой тёплой олимпийки Джисона, — а на шести красных от мороза лицах показались широкие довольные улыбки.       Жаль, что только шести — Феликс так и не объявился, и уже почти неделю от него не было новостей.       — Ведёте себя так, словно вам действительно нужно приглашение, — фыркнул Ким, стоя перед своими друзьями в прихожей в мягкой фланелевой пижаме, с босыми ногами, растрёпанными волосами и красным носом.       — Ну мы же приличные, — протянул Минхо, по-кошачьи щуря глаза.       — Поверил бы, если бы это сказал не ты. Идите на кухню, я вам чай заваривать не буду, сами справитесь.       Все ботинки и кроссовки были скинуты на пол огромной кучей, и шестеро подростков ринулись на кухню, переговариваясь и пересмеиваясь между собой; Чонин даже успел схватить Сынмина за рукав пижамной рубашки и утащить его с собой. Самые младшие разместились за столом, и Ян с довольной улыбкой вручил удивлённому, — и не ворчащему, что было важно, — другу свёрток; Минхо открыл шкафчик, висевший над раковиной, и начал перечислять нескончаемые виды чая, от количества которого голова шла кругом; Хёнджин вытащил стопку конспектов и положил их на столешницу; Джисон с Чанбином с головой залезли в холодильник в поисках чего-то интересного; Чан откопал в своём рюкзаке пакет с лекарствами и с заботливой улыбкой пихнул его в руки Сынмина, который совсем не был удивлён разворачивающимся событием, — разве что ему было совсем чуть-чуть приятней из-за подарка.       Кухня заполнилась звонкими весёлыми голосами, который наперебой рассказывали что-то Киму: Хёнджин с присущим ему излишним драматизмом рассказывал об ужасной контрольной, которую ему пришлось сегодня пережить, Джисон, путаясь в словах и путая язык, громко говорил о каком-то совершенно новом фильме, который вышел совсем недавно, — они совсем недавно были в кинотеатре, но Хану, казалось, всегда было мало, — Чанбин вещал о недавно купленной игре и зазывал всех, в том числе и Сынмина, прийти к нему поскорее в гости и поиграть в неё, Минхо недовольно бурчал на младшего за очередную болезнь, Чан раскладывал лекарства и рассказывал что, как и когда принимать. Чонин сидел вплотную к задумчивому Сынмину и скромно улыбался, смотря как друг с нескрываемым интересом разглядывает новую книгу. В этой ужасной суматохе, которая любому постороннему показалась бы жутко раздражающей, для них царил уют и то самое счастье, которое пронизывало их с головы до кончиков пальцев ног, когда они собирались все вместе. Хёнджин подумал о том, как было бы хорошо, если бы Феликс тоже был здесь, и по квартире раздался звонок, оповещающий о новом госте.       — Это кто? — удивлённо спросил Джисон, забавно хлопая глазами.       — Это Феликс, — спокойно ответил Сынмин, вставая из-за стола.       Ким не успел даже задвинуть свой стул, как вся их компания, вскочив со своих мест и схватив Сынмина за руки, рванула в коридор, а впереди всех был Хёнджин, у которого кончики пальцев покалывало от непонятно откуда взявшегося волнения и предвкушения. Он едва не растянулся на пороге, запнувшись ногой за чей-то ботинок, пока распахивал входную дверь, за которой и правда стоял Феликс: с румяными от мороза веснушчатыми щеками, с большой вязанной шапкой, надвинутой на лоб, с улыбкой на розоватых губах и родным блеском в чуть прищуренных глазах — словно он знал, что встретит его не один только Сынмин, и ожидал увидеть это множество лиц с широкими улыбками на них. Хёнджин схватил Феликса за руку, затаскивая внутрь квартиры и мигом притягивая его к себе в объятия: у него было чувство, что он просто не выдержит, если прямо сейчас не почувствует родное тепло младшего, его руки на своих плечах, сжимающих его в ответных объятиях, и знакомый, любимый запах корицы и шоколада, смешавшийся с запахом тела и морозной улицы.       Хёнджин скучал по чутким прикосновениям, по разливающемуся смеху, по широкой солнечной улыбке Феликса.       — Зря пришёл, — проворчал Сынмин, когда Хёнджин всё же отпустил младшего из объятий, и Феликс метнулся к Киму, вручая ему контейнер с брауни. — Опять заболеешь.       — Не заболею, — с широкой улыбкой заявил тот, стягивая с себя большую мягкую флисовую куртку, на которой таяли маленькие снежинки — кажется, на улице вновь начался снегопад.       — Вот-вот, только попробуй, — недовольно проворчал Минхо, растрёпывая светлые пушистые волосы младшего под его тихое хихиканье.       Они все, радостные и счастливые от того, что смогли всё же собраться все вместе, — пускай неожиданно и совсем незапланированно, — ушли обратно на кухню, оставляя Хёнджина и Феликса вдвоём: младший стягивал с себя ботинки, с которых начинала капать мутная вода, а старший стоял, опершись на стену, и взволнованным взглядом метался по его лицу: что-то словно изменилось во всегда солнечном парне, и его кожа будто стала бледнее, чем была прежде.       — Ты похудел, — обеспокоенно выдал Хёнджин, когда Феликс заметил его взгляд и вопросительно посмотрел на него в ответ.       — Во время болезни кусок в горло не лез, — беззаботно улыбнулся он, пожав плечами, и, выпрямившись, подошёл ближе к старшему. — Ну, как прошла неделя?       — Плохо, — вздохнув, ответил Хёнджин, роняя голову на плечо Феликса и утыкаясь лицом в сгиб его шеи; запах родного тела, перемешанный с запахом мандаринов, растекающимся по всей квартире, заполнил лёгкие, успокаивая все тревожные мысли, которые решили вдруг показаться из своих убежищ. Младший тихо хихикнул. — Я скучал.       Феликс долго молчал. Его руки мягко сжимали талию старшего, перебирая пальцами складки его безразмерного вязаного свитера. Хёнджин молчал тоже: дышал чужим-родным запахом, чувствуя, как кончики пушистых светлых волос щекочут его лицо. Почему-то младший ничего не говорил в ответ на такие сокровенные признания: будто не хотел или боялся в чём-то признаться, но врать не желал. Может, обдумывал сказанное, может, не хотел разбрасываться громкими словами. Хёнджина волновало это молчание.       — И я, — прошептал Феликс старшему на ухо, едва касаясь губами чувствительной кожи. Его руки сомкнулись на талии Хёнджина, притягивая его в крепкие объятия. — Думаю, ты тоже очень нужен мне, и я тоже не представляю свою жизнь без тебя…       — Что, даже если это не очень правильно? — язвительно-шуточно заметил старший, крутясь в руках Феликса. Очень хотелось повредничать и услышать в свой адрес побольше приятных слов.       — Любить человека своего пола это вообще отклонение, — фыркнул младший, сжимая пальцами талию Хёнджина, из-за чего тот сдавленно пискнул, начиная пуще прежнего выкручиваться из чужих рук. — Мы итак больные, терять нечего.       — Мог бы просто сказать, что будешь любить меня, несмотря ни на что! — возмущённо шикнул на него старший, хмуря брови.       — Буду, конечно, — довольно улыбнувшись и хитро прищурив глаза, согласился Феликс, оставляя мягкий поцелуй на щеке Хёнджина.       Старший почувствовал, как покраснели его щёки, и смущённо улыбнулся, вызывая у Ли тихий переливающийся смех, который так любил Хёнджин. Он тихо фыркнул себе под нос, закатывая глаза, и вновь уткнулся лицом в плечо младшего, который, обняв его крепче, нежно коснулся губами его виска. Хёнджин довольно зажмурил глаза, наслаждаясь чужими касаниями, поцелуями, смешками и голосом.       Хёнджин скучал по Феликсу — по смыслу своей жизни, который крылся в ореховых сияющих глазах младшего.