Последняя зима беззаботной юности

Я снова маленький, солнце яркое, мама опять сильнее всех в мире, Я снова боюсь собак и оставаться один в квартире…

Детство — светлое пятно В моих темных воспоминаниях. Я всё жду, когда вернется оно, Избавляя меня от страданий.

      Они снова сидели, — точнее, лежали, — в комнате Феликса: как всегда тёплой, несмотря на хлопья снега, прилипшие к большому окну, и светлой. За время болезни Ли натащил сюда всякой всячины, от которой теперь ломились маленькие полки над кроватью и которой была завалена небольшая прикроватная тумба; среди них были многочисленные книжки, от художественной литературы до публицистики, модные журналы, видимо, украденные под шумок у младшей сестры, бесконечные комиксы, — даже самые старые выпуски, — коробки из-под дисков с играми и фильмами, фотоальбомы с забавными фотографиями, блокнот, на котором немного корявым почерком было выведено «Личный дневник!!!» и над которым старший потешался больше всего: в нём красовались всего три заполненных листа, а на следующих страницах всё было заполнено причудливыми каракулями. Хёнджину нравился этот небольшой беспорядок: он был живым, немного неряшливым, забавным. Феликс разрешил взять всё, что угодно, из этой кучи всякой всячины, и глаз старшего быстро заприметил пёстрый фотоальбом, на котором плавным почерком были выведены даты, гласившие, что фотографии из этого альбома были сделаны в период, когда младшему было четырнадцать.       Они снова прогуливали, — точнее, пролёживали, — уроки в комнате Феликса — на этот раз только вдвоём. Они развалились на большой мягкой кровати младшего, долго пихались, стараясь устроиться поудобнее; Хёнджин ел брауни и пил сладкий-пресладкий чай, который Феликс едва ли не впихнул ему в руки несмотря на все протесты, и теперь они открыли тот самый фотоальбом, готовясь рассматривать фотографии. Хёнджин не скрывал своего интереса, и младший над ним за это незлобно подшучивал, тихо хихикая каждый раз, когда старший умильно вздыхал, открывая новую страницу. Здесь были самые разные фотографии: от кривых, смазанных, но живых, до студийных, сделанных в прошлой школе Феликса, где-то в далёкой солнечной Австралии; Хёнджин трепетно рассматривал каждую, будучи не в силах убрать с лица нежную улыбку — он мог наконец посмотреть на Феликса, когда тот был младше, и это захватывало его дух. Ли это ужасно смешило, но он не мешал, смиренно потягивая чай где-то под боком и играясь тёплыми руками с прядями волос старшего.       — Почему ты решил осветлить волосы? — задумчиво спросил Хёнджин, разглядывая фотографию, сделанную, очевидно, в школьный альбом: на ней у Феликса были тёмные волосы, пряди которых плавно обрамляли аккуратные черты юношеского лица.       — Не знаю. Захотелось, — почти промурчал Феликс, переворачиваясь на живот и подпирая голову руками. Хёнджин перевёл на него взгляд, и в его голове промелькнула мысль, что такому Феликсу, нежащемуся под лучами зимнего солнца с окна, не хватало пары пушистых кошачьих ушей на голове. Наверное, тогда бы Минхо точно забрал младшего Ли себе как четвёртого кота. — А тебе не нравится мой блонд?       — Ты мне с любым цветом волос нравишься, — чуть помолчав, смущённо пробормотал старший, втягивая голову в плечи и вновь утыкаясь взглядом в фотоальбом. Феликс довольно захихикал. — Я просто спросил… — он перевернул страницу, принимаясь разглядывать следующие фотографии. — Я думаю, я тоже хотел бы как-нибудь покрасить волосы. Это интересно.       — В какой цвет? — положив голову на бедро Хёнджина, спросил младший. Он вытянул руку вверх, запуская пальцы в волосы Хвана и мягко касаясь самыми кончиками кожи головы.       — А какой мне пойдёт? — хитро прищурив глаза, спросил старший и перевёл взгляд на хихикающего Феликса. — Вообще, мне нравится розовый. Он… милый. Но я не уверен.       — Ты тоже милый, — со знающим видом заявил младший, и Хёнджин тихо угукнул, чувствуя, как по его щекам расползается румянец. — Тебе точно пойдёт, — Феликс растянул губы в улыбке, и его взгляд сверкнул озорством — тем самым, каким сияли его глаза, когда в его светлую голову приходили удивительные идеи. — Хочешь, покрасим тебе волосы прямо сейчас?       — Что? — оторопело пролепетал старший, замирая. Ему показалось, что он ослышался, хотя Ли был горазд на придумывание всяких авантюр и идей.       — Покрасим твои волосы. Сейчас. Сходим в магазин, купим розовую краску — она недорогая, — Феликс резко сел и придвинулся к Хёнджину — теперь его лицо было прямо напротив лица старшего, и тот мог без труда разглядеть абсолютно все веснушки на щеках и предвкушение, сияющее в больших глазах. — Хочешь?       — Но волосы осветлять же надо, — неуверенно заметил Хёнджин, кидая взгляд на старую фотографию младшего, где он был ещё с тёмными волосами. — Это… страшно как-то, нет?       — Чего страшного-то? — рассмеялся Ли своим заливистым, переливающимся смехом, откидывая голову назад. В груди у Хёнджина взволнованно ёкнуло сердце. — Не бойся, волосы не отвалятся! Мои же не отвалились!       — А ты сам осветлялся?       — Конечно!       — Круто…       — Да, круто! — Феликс мягко улыбнулся, наклоняя голову вбок и заглядывая в глаза старшему. Хёнджин тихо вздохнул, чувствуя, как внутри него разливается предвкушение — ему неожиданно резко передался весь запал младшего, который поджёг его и заставил загореться. — Только ты не соглашайся, если на самом деле не хочешь.       — Я хочу, — твёрдо заявил Хёнджин, хватая Феликс за руку и переплетая их пальцы вместе. — Пойдём за краской.       Хёнджин долго не думал: ему было невпервой соглашаться на очередную авантюру. Идея перекрасить волосы отозвалась в нём ярким восторгом и нестерпимым желанием осуществить задуманное без лишних промедлений — и теперь он сидел на небольшой табуретке в ванной комнате в доме Феликса и внимательно читал инструкцию к купленной ими краске, пока младший за его спиной старательно мешал осветлитель с порошком. В нос бил неприятный едкий запах, от которого едва ли не слезились глаза, и кожа головы чесалась под химическим составом, который младший наносил быстро и с удивительной точностью, не оставляя ни одного непрокрашенного участка. Хёнджин довольно улыбался, смотря на себя в огромное зеркало, висевшее над раковиной; его волосы, блестящие под ярким светом лампы из-за нанесённого состава, торчали в разные стороны и постепенно меняли свой цвет: сначала чёрный перешёл в каштановый, затем — в тёмно-рыжеватый, а потом начал светлеть, кажется, на глазах. На старшем была старая потрёпанная футболка Феликса с белесыми пятнами после осветлителя — очевидно, именно в ней младший осуществлял все безумные эксперименты со своими волосами; Хёнджину отчего-то было приятно осознавать, что и он теперь приобщился к этому весёлому безумству.       Феликс выглядел до ужасного забавно: в такой же старой и потёртой футболке с высветленными пятнами, с высоко собранными волосами, чтобы ненароком не осветлить себе часть прядей, и весь измазанный в осветляющей голубоватой массе, которую Хёнджин то и дело стирал с его веснушчатых щёк, лба и подбородка, причитая, что так и химические ожоги заработать недолго. Младший в ответ на это весело смеялся и послушно позволял старшему вытирать пятна со своего лица влажным полотенцем, на котором проступали такие же высветленные участки, как и на их футболках. Его невероятно увлекал процесс осветления и покраски волос, и он видел в этом, очевидно, своеобразное развлечение — Хёнджин, видя улыбку на родном лице Феликса, улыбался ему в ответ, сдерживая желание поскорее вытереть ужасно щипающий состав со своей головы.       Закончив наносить осветлитель, Феликс засёк время и притащил в ванну горсть сладких-пресладких мандаринов, конфет, две чашки чая с корицей и маленькое радио, на котором играла одна из совсем недавно вышедших популярных песен, слова которой заели в головах всех подростков и не хотели оттуда вылезать. Хёнджин тихонечко напевал себе под нос, покачиваясь в такт музыке, и жевал принесённые младшим конфеты — вообще-то, желудок уже давно просил что-то более сытное, но старший условился это игнорировать, потому что конфеты, очевидно, есть было гораздо приятнее. Феликс сидел рядом, чистил мандарины от кожуры и незаметно пихал их под руку старшему, который довольно улыбался, засовывая в рот одну дольку за другой, и морщился от кислинки, которая особенно сильно чувствовалась после сладких конфет.       — У нас, вроде, есть кимчи, — задумчиво пробормотал Феликс, наблюдая за тем, как Хёнджин есть очередной мандарин и сводит брови к переносице по привычке, взявшейся однажды из неоткуда, — и мама вчера варила рис. О, и ещё курица оставалась, кажется… Не хочешь?       — Мне и мандаринов хватит, — смущённо заметил старший, разглядывая оранжевые дольки в своих руках.       — Ты же с самого утра не ел ничего, кроме конфет, мандаринов и брауни, — нахмурив брови, заметил младший, убирая в сторону все сладости.       — Я дома ел.       — Врёшь ведь.       — Вру.       — Почему?       Хёнджину было неловко. Он чувствовал себя последним нахлебником, растерявшим совесть где-то по дороге, когда приходил домой к кому-то из друзей: Феликс всё время готовил брауни, заваривал самый вкусный чай и распахивал перед ним огромный холодильник, до верху заполненный самой разнообразной едой, Минхо ворчал, обзывая Хвана проглотом, но каждый раз таскал ему яблочный пирог, рецепт которого был выучен наизусть только ради смущённой и благодарной улыбки младшего, Чанбин деловито доставал кошелёк и позволял заказывать в маленьком небольшом кафе, где они любили собираться, всё, что душе угодно, Чан тащил к себе на поздний ужин, садил за стол вместе со своей семьей, состоящей из младших брата и сестры и добродушной тёти, и следил, чтобы тарелках не оставалось еды, Сынмин втихую засовывал обратно в чужой рюкзак все сладости и вкусности, которые ему приносили, пока он болел, Чонин и Джисон таскали в своих карманах самые вкусные мандарины, конфеты, шоколадки и леденцы. Иногда Минхо тыкал Хёнджина под рёбра и замечал, что тот слишком худой для своего роста, — а он был самым высоким из их компании, дотягивая почти до ста восьмидесяти сантиметров, — а Чан глядел немного обеспокоенным взглядом.       В холодильнике его дома всегда было пусто, а карманных денег не хватало на то, чтобы купить достаточно продуктов. Мать почти не появлялась на кухне, да и дома в принципе, и её никогда не волновало наличие еды. Хёнджин, впрочем, и не чувствовал голода — он был по горло сыт болью и одиночеством.       Переживал он только за то, что никогда не мог предложить друзьям хоть что-то взамен за их заботу и любовь — разве только свою переломанную душу, но она, кажется, была недостойной платой за всё, что они для него делали.       Хёнджин очень не хотел отвечать на вопрос младшего, и череда громких звонков в дверь спасла его от озвучивания неудачного и глупого оправдания. Феликс вздрогнул от неожиданности, растянул губы в привычной улыбке и, вскочив с небольшой табуретки, рванул коридор, громко топоча по полу. Старший слышал, как открылась входная дверь, и весь дом заполнили подростковые голоса, болтающие о чём-то наперебой: среди них слышался и задорный смех Джисона, и громкий, звучный голос Чанбина, и недовольное ворчание Минхо. Хёнджин встрепенулся и выглянул из ванной комнаты, с улыбкой оглядывая всю компанию своих друзей, которая замерла, лишь завидев его. Они все, как один, вытаращили глаза и пораскрывали рты, глядя на стремительно светлеющие под голубоватым составом волосы Хёнджина, а Феликс стоял с гордым видом, довольный произведённым эффектом неожиданности. Это выглядело ужасно забавно, — словно сцена какого-то комедийного сериала, один из которых Феликс всегда включал на своём небольшом телевизоре, — и Хёнджин тихо рассмеялся, прикрывая рот рукой.       — То есть вы тут такое придумали, — почти задыхаясь, заявил Джисон, уперев руки в бока — он очнулся от шока самым первым, — а нас не позвали! И вы ещё зовёте себя нашими друзьями?       — Вот именно! — недовольно фыркнул Сынмин, щуря глаза.       — Солидарен, — согласно кивнул Чан, скрещивая руки на груди — и все удивлённо похлопали глазами, не ожидая от самого старшего такого интереса к столь авантюрной затее.       — Мой салон открыт всегда и для всех! — громко заявил Феликс, вздёргивая подбородок. Его глаза резко сверкнули озорством, и он, растянув губы в заговорщицкой улыбке, сказал: — Хотите, и вам волосы покрасим? У меня ещё в закромах валяется синяя краска.       Такая затея, конечно, не могла обойти стороной абсолютно всех, и уже спустя десять минут рядом с Хёнджином сидели Джисон, Сынмин и Чан. Хан крутился на своей табуретке, сжимая в руках тюбик той самой синей краски и восторженно мечтая вслух о своём новом образе, Сынмин недовольно фыркал, пока Феликс размазывал осветляющий состав по его чёлке, а Чан весь светился и выглядел ужасно довольным. Чонин глядел на весь этот переполох сияющими глазами, — сам он отказался делать что-то со своими волосами, побоявшись столкнуться с осуждением родителей, — Чанбин старательно пытался помочь, хотя по факту больше мешался под рукой, а Минхо качал головой, причитал себе под нос и вытирал пятна осветлителя, разбрызганные по всей ванной комнате.       Было ужасно весело. В воздухе стоял отчётливый запах осветлителя, который щипал нос и глаза, — хорошо ещё, что краска пахла приятно, — во рту растекался вкус кисло-сладких мандаринов, голова чесалась из-за состава, из маленького радио доносились звуки попсовых популярных песен, которые вдогонку исполнителям пел Джисон, все шутили и смеялись, сидя в небольшой ванной на табуретках, бортиках ванной и даже на полу. Феликс старательно намешивал краску, Чанбин в десятый раз перечитывал к ней инструкцию вслух, Минхо оттирал лицо смеющегося Чана от осветлителя, Чонин с интересом разглядывал волосы друзей, Джисон нетерпеливо размазывал по своим прядям синюю краску, пачкая в ней пальцы, ладони и свою одежду, из которой он так и не удосужился переодеться, Сынмин пил чай с корицей, который, вообще-то, принадлежал Хёнджину, а сам Хёнджин радостно улыбался, рассказывая друзьям, как им с Феликсом вообще пришла в голову идея покрасить волосы.       Среди шоколадных волос Сынмина рассыпались яркие розовые пряди, спадающие на прямой высокий лоб, тёмно-каштановые растрёпанные волосы Джисона приобрели глубокий синий оттенок, словно глубь океана, вьющиеся волосы Чана от осветления завились ещё сильнее, а чёрные смолянные пряди Хёнджина превратились в сахарную вату, нежно обрамляющую плавные черты красивого лица. Феликс гордо улыбался, довольный проделанной работой, а остальные восторженно смотрели на друзей сияющими глазами.       Хёнджин чувствовал себя ужасно счастливым, даже несмотря на то, что кожа головы всё ещё чесалась, а кончики пальцев окрасились в розовый.

***

      Только стоя перед входной дверью собственного дома Хёнджин задумался о том, что ему скажет мать. В окнах гостиной горел свет, из приоткрытого окна доносились голоса, идущие от включённого телевизора, и парень с горечью осознавал, что, вероятно, сегодня у него не получиться укрыться от миллиона возмущений и того самого презрительного взгляда, которым его одаривала мать каждый раз, когда была им недовольна. Ему хотелось развернуться и убежать: куда-нибудь подальше от этого места, неважно куда — но осознание того, что бежать некуда, давило на плечи и в конечном итоге заставило зайти в дом.       Он кожей почувствовал чьё-то постороннее присутствие — когда в доме находился кто-то чужой, на Хёнджина словно начинали давить стены, желающие расщепить его до атомов. Среди пары потрепанных подростковых кроссовок и нескольких женских туфель на высоком каблуке стояли большие мужские ботинки. Хёнджин почувствовал вскипающую ненависть — он терпеть не мог этих мужчин, лица которых менялись стабильно раз в пару месяцев; они неизменно были неприятными, омерзительными, с глупыми шутками в адрес пышущего злобой подростка и пренебрежительным к нему отношением — мать словно выбирала их специально. Хёнджину было тошно слышать громкое хихиканье матери, доносящееся с кухни; оно тут же прекратилось, стоило ему хлопнуть входной дверью. Мысль сбежать всё ещё судорожно билась у него в голове, пока он, посильнее натянув капюшон своей старенькой куртки на выкрашенные волосы, медленно стягивал с ног ботинки, с которых капала мутная вода.       — Время почти десять, — в коридор вышла мать, скрестив руки на груди и глядя на сына недовольным, холодным взглядом; громкость голосов с телевизора усилилась — по нему шёл футбольный матч. — Где ты был?       — У Феликса, — буркнул Хёнджин, выпрямляясь и не смотря в глаза матери. Он ждал, когда она уйдёт на кухню, чтобы быстро скинуть куртку на банкетку и спрятаться в своей комнате до самого утра.       — У того чудика? — фыркнула она, качая головой и подходя ближе; парень напряжённо отступил на один шаг назад, непонятливо хмуря брови. — Ладно, раздевайся и иди ешь. Я приготовила рис с курицей.       Она всегда готовила, если приводила кого-то из них — своих ветряных ухажёров, которые совсем не имели чувства такта и совести. Для Хёнджина она не готовила никогда — ему доставалось что-то, если они не доедали.       — Я не голоден, — тихо ответил Хёнджин, цепляясь пальцами за полы куртки и опуская голову. Он вздрогнул, кода пара прядей спали ему на лоб.       Холодная женская рука коснулась его головы, стягивая с неё капюшон. Тихое аханье матери заставило парня сжаться до атома — желание сбежать сдавливало грудную клетку, в голове мысли били тревогу.       — Что у вас там? — послышался мужской голос из гостиной.       Хёнджина всего передёрнуло: он терпеть не мог всех ухажёров своей матери, но последний был особенно ужасным — Хёнджин в жизни не встречал человека мелочнее и эгоистичнее, чем Ким Хаджун, который был старше его самого едва ли на десять лет. Он был горазд завалиться к ним в дом пьяным и пристать к подростку с поучениями о том, как ему стоит жить, а также осуждением в сторону всего, что делал или не делал Хёнджин. Это было ужасно: парень терпел такое стабильно раз в неделю, — а то и чаще, — уже на протяжении третьего месяца, и всё это время ненависть в груди росла всё сильнее.       — Ох, ну за что мне такой ребёнок? — обречённо вздохнула женщина, покачивая головой, и ушла в гостиную с максимально разочарованным видом — словно покраска волос, — собственных волос Хёнджина, — не то что разозлила её, но очень сильно огорчила. Хёнджин не понимал, в какой момент ей стало не всё равно на то, что с ним происходит и что он делает со своей жизнью.       — А ну-ка иди сюда, малой, — громкий мужской голос будто бы не терпел возражений, и Хёнджин, пересиливая себя, пошёл в гостиную следом за матерью.       Один лишь вид пустых бутылок из-под алкоголя дал понять подростку, что его будет ждать очередные нравоучения, лишённые какого-либо конструктива. Хотелось уйти, сбежать, раствориться в морозном воздухе зимы, чтобы никогда не возвращаться в этот дом, пропитанный одиночеством и презрением, пропахшим дешёвым алкоголем и лапшой быстрого приготовления, в котором всегда холодно и никогда не бывает тепло. Здесь его осуждали, здесь его игнорировали, здесь ему давали всегда непрошенные советы, но никогда не давали той поддержки, которой не хватало потерявшемуся в этом мире сломанному подростку, дни которого были сочтены — его похоронили раньше, чем он умер, и, если говорить совсем уж честно, Хёнджин позволил себя похоронить, не чувствуя внутри себя хоть какой-то тяги к жизни. Тут его встречали незнакомые, чужие люди, и одним из этих людей всегда была его мать: она была такая далёкая, отстранённая, холодная — он совсем не знал её, а она не знала его. Она не была частью его семьи.       Его семьей было семеро подростков, разных, но таких одинаковых в своей тёплой дружбе.       Мужчина, развалившийся на диване рядом с его матерью, которая смотрела на сына разочарованным взглядом, поднял свой взгляд на Хёнджина, оценивающе оглядывая его волосы, которые намокли из-за снегопада, бушевавшего на улице. Розовые пряди впитали в себя влагу растаявших снежных хлопьев и прилипли к лицу, на котором читалось выражение враждебности — Хёнджин не желал слушать никаких долгих речей, упрёков, осуждений. Ему хотелось уйти в свою комнату и не выходить оттуда до тех пор, пока не настанет время идти в школу. На мужском лице блеснуло недоумение, и Хаджун, — даже одно только его имя вызывало у Хёнджина дикое отторжение, — криво усмехнулся.       — И что ты сделал со своими волосами? — спросил мужчина. Его язык заплетался, и он не внятно выговаривал некоторые слова. Хёнджина начинало тошнить от запаха алкоголя, стоявшего в воздухе.       — Покрасил, — ответил парень, хмуря брови и сжимая руки в кулаки.       — Зачем?       — Захотелось. В чём проблема?       — Следи за языком, — выплюнул Хаджун, хмуря густые брови. Хёнджин тихо цыкнул и, не сдержавшись, закатил глаза. — Ты совсем охуел, педик малолетний?       Мужчина резко встал с дивана, слегка покачиваясь от количества выпитого алкоголя. Хёнджин кожей ощущал чужую агрессию, и она вызывала в нём чувство, среднее между ответной ненавистью и страхом. Мать неожиданно встрепенулась, взволнованным взглядом оглядывая их двоих, и поджала губы. Она молчала — это почти разбивало сердце Хёнджина, потому что на самом деле он всё ещё был ребёнком, отчаянно желавшим, чтобы родная мать заступилась за него, защитила от надвигающихся проблем и от пугающей злости чужого человека. Она молчала всегда, и Хёнджин с обидой глотал все гадости, насмешки и упрёки её ухажёров, считавшим своим долгом залезть в воспитание подростка и оставить в нём свой след.       — Отъебись от меня, — со злостью прошипел Хёнджин, делая шаг назад. Яркая злость одновременно с гнетущим страхом нарастала в нём, заставляя поддаваться эмоциям.       — Что ты там тявкнул, шавка? — громкий голос, наполненный яростью, ударил по перепонкам, и чужие руки грубо схватили сжавшегося подростка за ворот куртки и встряхнули его, заставляя чувство страха вспыхнуть обжигающим огнём. Хёнджин почти не дышал. — Слышишь ты, говно мелкое, ещё раз свой рот на меня откроешь — я тебя по стенке размажу, ты меня понял? Ты здесь никто, ты пустое место!       — Хаджун! — воскликнула женщина, подлетая к ним и цепляясь руками за мужчину. — Перестань! — она со всей силой оттолкнула его, царапая ногтями крепкие мужские руки. — Не трогай его, он же ещё ребёнок!       — Сука!       Тихий вскрик матери заставил сердце болезненно сжаться — женщина отшатнулась, едва ли не падая на пол от сильного удара по лицу, на котором теперь сиял алый след чужой руки. Она тяжело дышала, и по её лицу, на котором сквозили страх и отчаяние, текли крупные слёзы — глаза Хёнджина тут же защипало, совсем как в детстве: если плакала мама — плакал и он, даже если не понимал причин. Она впервые не промолчала, но Хёнджин так жалел об этом: даже если ей всегда было всё равно, и она старательно игнорировала его существование, будто считая сына ошибкой беспечной молодости, он не мог ненавидеть её за это — она была и оставалась его матерью: той самой, которая приносила разные вкусности после работы, запрещала их есть до ужина, а потом делала вид, что не замечала, как вместо конфет на столе оставались фантики, той самой, которая помогала делать дурацкие и глупые подделки в час ночи, той самой, которая читала самые интересные сказки перед сном и пела самые красивые колыбельные. Однажды она стала другой, но Хёнджин помнил её прежнюю и где-то в глубине души лелеял надежду на то, что та она когда-то вернётся.       — А ты вообще не лезь! — рявкнул Хаджун, нависая над женщиной, которая глядела на него взглядом, полным удивительной ярости, которая мешалась со страхом. — Родила непонятно кого, а я этот кусок дерьма ещё терпеть должен?       — Ублюдок, — прошипел Хёнджин.       Мать кинула на него испуганный взгляд, но ничего сказать не успела — Хёнджин почувствовал, как его лицо обожгло яркой болью, и в глазах на секунду потемнело. Стало тяжело дышать через нос, по губам потекла тёплая вязкая жидкость, которая затекала в приоткрытый рот, оставляя на языке металлический привкус. Капли крови упали на потрёпанный ковер, впитываясь в него; Хёнджин зажал рукой нос, пачкая пальцы и ладонь в алой крови и размазывая её по лицу. Чужие пальцы вплелись в розовые волосы, кончики некоторых прядей которых окрасились в красный, и вздёрнули голову подростка, заставляя его посмотреть в затуманенные алкоголем глаза, наполненные яростью. По телу мигом разлился душащий страх, в голове не было ни одной мысли, кроме панического понимания того, что это не конец, сердце, кажется, остановилось и одновременно билось сильно-сильно. В ушах звенело из-за страха, кровь затекала в рот и стекала в горло, вызывая душащий кашель, в носу неприятно хлюпало, мешая дышать.       Хёнджин захлёбывался в крови и страхе.       — Пидорас несчастный, — прошипел ему в лицо мужчина, больно сжимая пальцами розовые пряди. — Как же ты бесишь. Убил бы.       Хёнджин громко вскрикнул, когда мужчина резко дёрнул его за волосы, наклоняя вниз и утаскивая за собой в ванную комнату. Кровь ручьём текла по лицу, стекая за ворот школьной рубашки, перед глазами всё плыло из-за слёз, которые смешивались с кровью на лице; Хёнджин ничего не слышал и не видел, чувствуя только животный, душащий страх. Его толкнули, и он упал навзничь на кафельный пол, размазывая руками по нему кровь, вид которой вызывал ещё больший испуг; за волосы снова дёрнули, наклоняя его голову над ванной, сияющей своей белизной, по которой тут же растеклись крупные алые пятна. По голове ударил поток ледяной воды, заставивший Хёнджина испуганно вскрикнуть; под рёбра сразу же пришёлся жёсткий удар, выбивающий весь воздух из лёгких, и он замолчал, боясь, что если он издаст ещё один звук, то его голову разобьют о холодный кафель без раздумий. В груди сжималось сердце, от страха было тяжело дышать, вода, кровь и слёзы мешались друг с другом, не давая сделать даже маленького вдоха.       Он не знал, что делать — он и не думал об этом. Он чувствовал себя беспомощным, маленьким ребёнком, который не может ничего противопоставить статному взрослому. Это чувство его пугало, душило, заставляло дрожать от страха.       По его рукам хлёстко ударили, и в ладони ему пихнули мыло. Мужской голос отскочил от стен, отдаваясь эхом:       — Мой голову.       — Я…       — Будешь мыть, пока не смоешь этот мерзкий цвет.       — Я не буду, — дрожащим голосом произнёс Хёнджин, глядя распахнутыми глазами на розовую воду, текущую с его головы.       Щёку обожгло болью, и он отшатнулся, вновь падая на кафель; он закашлялся, чувствуя, как кровь заполняет весь его рот. Ледяная вода ударила в лицо, и он вскинул перепачканные алым руки, обхватывая ими голову и подтягивая колени к груди. Страх разрывал сердце, в голове было пусто, тревога не давала дышать вместе с кровью, стекающей по горлу.       — Мало тебя в детстве били!       Вторая пощёчина обожгла другую щёку.       Страшно.       — Мать шалава, а сын пидорас! Отличная семейка!       По спине разлилась яркая боль, на которую он не отреагировал.       Умереть бы прямо сейчас, чтобы это всё кончилось.       — Ненавижу таких, как ты! Ничтожество!       Он вжал голову в плечи, готовясь к следующему удару, хотя по ушам ударил звук резко открывающейся двери и заполошные рыдания матери.       Не хочу так жить.       Чужие руки, — тонкие, хрупкие, мягкие, — притянули его к себе, нежно прижимая к груди его мокрую голову. Женский плачь ударил по ушам, и горячие слёзы упали на его лицо, заставляя сорваться на рыдания и прижаться в ответных объятиях к взволнованной матери: она, обычно холодная и отстраненная, сейчас судорожно глотала слёзы, успокаивающе гладя его голове и мягко целуя в лоб, совсем как в детстве. Его кровь запачкала её белый свитер, на её руках покраснела кожа и остались яркие ссадины — она билась в закрытую дверь, сюда, где чужой человек издевался над её сыном. По её лицу расползся пугающий синяк — она пыталась заступиться за него, хотя страх также растекался по её крови. Она такая же, как и десять лет назад: любящая, переживающая мама, а не мать. Хёнджин задыхался в рыданиях, душащая тревога, не отпускающая его ни на секунду, медленно отступала.       — Прости меня, милый, — судорожно прошептала она, прижимаясь щекой к его мокрой макушке. — Бедный ты мой, прости меня, — её голос дрожал от нескончаемого плача, и Хёнджин коротко кивал на её отчаянные извинения. — Как же я могла…       — Всё хорошо, мам, — тихо сказал Хёнджин, прикрывая глаза и глотая солёные слёзы.       Он словно вновь был маленьким семилетним мальчиком, которого обидели злые старшеклассники, а она словно вновь была самой лучшей и самой любящей мамой, готовой свернуть горы ради своего ребёнка.       Чужой человек ушёл. На мгновение в их доме стало тепло.