Тени сгущаются

Пусть из Кастеллы до Черного озера занимал несколько дней. Первый из них Преемник и его спутница провели в молчании: он, более привычный к долгим путешествиям верхом, безуспешно пытался принять удобное положение на сиденьях экипажа да наблюдал отстраненно за пейзажами, проносящимися за окном; она не открывала не только рта, но даже и своего лица, закутанного в плотную темную шаль, из-за которой видно было лихорадочно блестящий глаз — почему-то только один. Служители гильдии торговцев, которых Ойген отрядил в сопровождение своим гостям, также были мало разговорчивы — таким образом, когда спустя сутки Преемник впервые обратился к своей новоиспеченной подопечной, это прозвучало как нарушение какого-то негласного уговора. — Почему вы ничего не едите? Девушка взглянула на него коротко, обжигающе, будто посылая предостережение. Они сидели за столом в маленьком трактире, где им подали ужин; Преемник охотно отдавал должное жареному на вертеле зайцу и особенно — потрохам, которые специально для него запекли в маленьком горшке, но его спутница ни к чему не притронулась, словно один вид еды вызывал у нее отвращение. — Не хочу. Говорила она невнятно, перемежая слова нечленораздельными звуками, будто простое шевеление губ требовало от нее немалых стараний. Преемник отложил вилку, коей безуспешно пытался разделывать заячью ногу, и принялся, поправ приличия, обрывать мясо с кости руками. Девушка уставилась на него одновременно с изумлением и ужасом. — Вы боитесь? — спросил Преемник, спохватываясь, что смотрится в ее глазах сущим варваром и тем самым лишь ухудшает их общее положение. Девушка, несколько задетая, ответила не сразу. — Почему вы меня забрали? Преемник утомленно вздохнул. Конечно, он недооценил, с какой убедительностью рассказывали на Юге о «дикарских» нравах Севера: о том, что северяне не знают ни приличий, ни законов чести, что с детства в них взращивают кровожадность, и убить человека в их понимании то же самое, что прихлопнуть комара. Чужак, прибывший из Клоттерберга, едва ли заслуживал доверия любого из южан — спутница Преемника вполне могла подозревать, что у нее есть все причины опасаться его истинных намерений: продолжения ли экспериментов, начатых ее бывшей наставницей, или чего-нибудь еще более чудовищного… — Я полагал, — произнес Преемник, стараясь, чтобы его голос звучал искренне и успокаивающе, — что желание жить свойственно любому человеческому существу, даже претерпевшему мучения, с которыми вы вынуждены были столкнуться. Девушка суховато усмехнулась. — Я не человек больше. — Кто вам это сказал? — Преемник плеснул вина себе в стакан и отпил, поморщившись: резкий, кислый вкус был вовсе ему не по нраву. — Пока вы подвержены радости и страданиям, чувствуете голод и пьянеете от выпивки — человеческого в вас довольно. По крайней мере, больше, чем в тех, кто хотел лишить вас жизни из одного лишь страха за репутацию гильдии. Заметив, что она колеблется, он деликатно подвинул чуть ближе к ней блюдо с зайчатиной, но девушка не торопилась набрасываться на еду. Быстро, неуверенно она оглянулась на служителей гильдии торговцев, занявших соседний стол, и спросила приглушенно — Преемнику пришлось наклониться над столом, чтобы разобрать слова в ее бормотании: — Они нам прислуживают, охраняют или следят за нами? Преемник уже успел не раз и не два задаться этим вопросом, поэтому нисколько не удивился, только откликнулся, слегка улыбаясь: — Если я правильно понял здешний этикет, спрашивать у них напрямую будет невежливо. Впрочем, я уверен, что для нас они не опасны. Во взгляде девушки метнулось подозрение. — Почему? Преемник не успел ответить, что убьет их всех, если понадобится, меньше, чем за минуту — почувствовав, что на них смотрят, кто-то из служителей обернулся тоже и громко осведомился: — Все в порядке, господин Преемник? — Да-да, — ответил он, кивая. — Прошу прощения, если потревожил вас. Неловко переглядываясь — им тоже было неуютно от подобного соседства, — служители вернулись к прерванному разговору, а девушка, на всякий случай отодвинувшись от их стола подальше, спросила: — Почему они вас так называют? Если вы — Преемник Регента, почему вы здесь, а не на Севере? — Всего лишь небольшое заблуждение, которое я не удосужился вовремя развенчать, — сказал ее собеседник, склоняя голову в знак признания вины. — Раньше меня действительно стоило называть Преемником, но теперь это не так. Я сложил свои полномочия согласно желанию Его Высокого Превосходительства. — Правда? — девушку его слова озадачили. — Что случилось? Преемник не показал, что воспоминания о его последнем разговоре с Регентом, как и о том, что случилось до того, все еще причиняют ему боль. Знаток военного искусства и умелый тактик, он осознал быстро, что любопытство его собеседницы может стать его преимуществом, и потому не замедлил развить свой случайный успех в полноценное наступление: — У нас обоих есть секреты, я ведь прав? Предлагаю, раз уж нам предстоит некоторое время провести бок о бок, открыть их друг другу. Он сделал короткое движение рукой, будто намереваясь отодвинуть в сторону шаль, закрывавшую ее лицо, но девушка резко отшатнулась, как если бы Преемник попытался ее ударить. — Не нужно вам на это смотреть, — проговорила она ожесточенно, — сразу пожалеете, что не оставили меня в Кастелле. — Вы слишком низкого мнения обо мне, — возразил Преемник. — Вы лжете о том, что не голодны, чтобы вам не пришлось показывать свое лицо. Но я знаю о том, что сделали с вами, и могу представить, как выглядят последствия подобного зверства. У нас на Севере увечья уродством не считают. Я видел их огромное множество — и не могу представить, чтобы еще одно могло меня удивить. Впрочем, мы оба можем остаться при своих секретах — выбирать вам. Вернув себе бесстрастный вид, он продолжал, тем не менее, зорко следить за тем, что ответит его собеседница. Она, раздираемая сомнениями, решилась не сразу — коснулась края шали дрогнувшей рукой, замерла на пару мгновений, а потом стремительным, отчаянным жестом человека, вонзающего себе в сердце нож, сдернула ткань с головы, не тратя времени на то, чтобы распутать ее. Кто-то из служителей, заметив это, шумно поперхнулся. Кто-то коротко вскрикнул. Даже у Преемника, готового ко всему, кровь отлила с лица. Самым ужасным в лице девушки было, пожалуй, то, что правая его половина оставалась нетронутой, миловидной, сохранившей свежесть юности. От левой же половины мало что осталось: сеть из едва подживших, плохо зашитых ран на том месте, где был извлечен металл, так же наспех сметаннная грубой нитью пустая глазница и разрезанный рот с белеющей меж растерзанной плотью полосой зубов. Увидев потрясение своего собеседника, девушка изобразила улыбку, и кровавое месиво пришло в движение; Преемнику пришлось приложить усилие, чтобы не отвести взгляд. — Я ожидал худшего, — хрипло произнес он. — Но вам нужен будет врач, когда мы доберемся до места. — Если доберемся, — поправила девушка. — Донна Эстер говорила, мне недолго осталось. — Для меня не имеет значения то, что говорила донна, — отрезал Преемник с ноткой ярости — той самой, которая заставила почтенных, надменных судей гильдии застыть, как прихваченных холодом. — Я забрал вас не для того, чтобы вы тихо умерли вдалеке от столицы. Я сделаю то, что в моих силах, чтобы вам помочь. Она выглядела пораженной его словами не меньше, чем он — ее устрашающим видом: за недели, прошедшие со дня, как она, вырвавшись из плена своей наставницы, попросила помощи и защиты у главы гильдии, ей успели внушить в достаточной мере и смирение с ее будущей участью, и уничтожающее, всеобъемлющее отвращение к себе самой. Теперь же незнакомец из далекой, враждебной страны уверял ее в прямо противоположном, что ввергало несчастную в еще большее смятение; одновременно и желая поверить ему, и запрещая себе обманываться ложной надеждой, она выпалила резко, даже бесцеремонно: — Ну, а вы? Что у вас за секрет? Что вы такое сделали, что Регент больше не хочет видеть вас Преемником? Расхрабрившись, она налила вина и себе, отпила, наклонив голову к плечу, чтобы не растревожить раны, глянула на Преемника прямо и выжидающе. Он, сдерживая данное слово, не стал тянуть с объяснениями: — Хотел устроить государственный переворот, узурпировать трон, присвоить себе корону и основать новую династию. Как вы понимаете, Его Высокое Превосходительство проявил грандиозное милосердие, раз ограничился лишь почетным изгнанием. Девушка, потянувшаяся к остывающему блюду с едой, замерла, не заметив, как кусок зайчатины соскользнул с ее вилки и плюхнулся мимо тарелки на стол. — Ого, — протянула она удивленно, но без испуга, скорее восхищаясь дерзостью и масштабом несбывшегося плана. — А… а что вас выдало? Какой-то предатель? Преемник молчал недолго, и улыбка, тронувшая было его лицо, понемногу рассеивалась, сдаваясь неукротимому натиску пронзительной тоски и тревоги. — Предателя не понадобилось, — произнес он бесцветно, соскальзывая частью сознания в ловушку воспоминаний о том, что — и кого, — ему пришлось оставить и отринуть, навсегда покидая родину. — Я неплохо справился сам. *** Иштефан внимал приговору врача, не закатывая глаз, не демонстрируя, как надоело ему выслушивать одно и то же. Долина славилась своими лекарями издавна, и он, направляясь сюда, возлагал на их умения большие надежды, но уже третий по счету твердолобый болван, едва узнав, с чем ему придется иметь дело, торопился покачать головой и заявить с глубокой убежденностью: — Мне жаль, но хороших новостей я вам не сообщу. Скажу откровенно: мальчишке и без того очень повезло, что он выжил после такого ранения. Я не очень хорошо понимаю, как он не истек кровью… как бы то ни было, подвижность руки полностью восстановить не удастся. Держать столовый прибор или перо — возможно, но не размахивать саблей или палашом. Только присутствие Криса удержало Иштефана от того, чтобы высказать этому шарлатану свое неудовольствие в самых неуважительных выражениях. И когда Иштефан, теряя остатки сдержанности, все же открыл рот, Крис уже возник между ним и врачом, сообщив примирительно: — Благодарю, что согласились прийти. Это вам, за труды… — Ну что вы, — заявил врач, но от протянутых Крисом денег отказываться не стал, — я вовсе ничего не сделал… «Вот именно, — зло бурлило в голове у Иштефана, — ты, тысячу проклятий на твою голову, не сделал ничего». Может, он произнес бы все-таки вслух те слова, за которые Крис непременно принялся бы его стыдить, но в этот момент дверь комнаты за их спинами распахнулась, и мимо них пронесся Деон, не застегнувший до конца мундир, беспомощно закрывший лицо руками. — Деон! — окрикнул его Иштефан, но тот будто не услышал и исчез на лестнице, с топотом перепрыгивая через две, а то и три-четыре ступеньки. Иштефан не успел и подойти к перилам, когда внизу непреклонно хлопнула дверь. — Повезло, говорите, — бросил Иштефан врачу, не тая своей неприязни. — Он явно так не считает. Тот, впрочем, сделал вид, что сказанное никак к нему не относится, и поспешил уйти, оставив Иштефана наедине с грызущим его бессилием. Даже Крис, как всегда точно угадавший его настроение (как он только не растерял эту способность за те годы, что им пришлось провести порознь друг от друга), ничем не сумел помочь: — Может, он и прав. Деон жив, и это главное. Сражаться здесь все равно не с кем. Почему ему непременно нужно носить оружие? — Ты не понимаешь, — сказал Иштефан, чувствуя уже не раздражение, как в первые дни после своего возвращения, а усталость от невозможности объяснить старому другу очевидные вещи. — Он северянин. Такой же, как все они. Первое учебное оружие они берут в руки прежде букваря, а свое умение убивать оттачивают всю жизнь. Северянин, который не может поднять палаш — мертвый северянин. Деон это прекрасно понимает, и в обратном ты его не убедишь. Крис не отвечал — должно быть, его тоже повергала в растерянность глубина той пропасти, что разверзалась под их ногами, стоило кому-то из них сделать неосторожный шаг в сторону. Иногда Иштефан ловил себя на мысли, что воображал свое возвращение в родные места совсем по-другому, как обретение чего-то давно утраченного, столь долго им жданное, но на самом деле не случившееся. Когда-то безжалостно вырванный из привычного ему мира, Иштефан не сумел найти своего места в новом, но ничего, как оказалось теперь, не оставил и в старом — все здесь было ему знакомо и чуждо одновременно, и рядом с Крисом и его упрямым непониманием не становилось проще. — Я сам с ним поговорю, — бросил Иштефан и, избегая очередного бесполезного спора, тоже поспешил к лестнице. Деон нашелся, как Иштефан и рассчитывал, недалеко от дома — усевшийся прямо на траву, уткнувшийся лбом в скрещенные на коленях руки. Рядом валялся увесистый камень, наполовину покрытый налипшей землей; Иштефан ясно представил, как Деон, не зная, как еще выплеснуть охватившую его боль, хочет швырнуть этот камень куда-то в пространство, но почти сразу понимает, что в его покалеченной руке нет на это сил. — Деон, — тихо окликнул Иштефан, подойдя к нему совсем близко. Тот продолжил сидеть в той же позе, только заговорил, будто обращаясь к земле под своими ногами, тихо и с бесконечной горечью: — Зря вы меня сюда привезли, хэрсир. От меня никакого толку. — Во-первых, оставь эту манеру обращаться ко мне по званию, когда мы одни, — мягко упрекнул его Иштефан, опускаясь с ним рядом, обнимая за плечи и притягивая к груди; Деон не пытался отстраниться, но к прикосновениям остался безучастен. — Во-вторых, перестань принижать себя из-за того, что случилось. Ты — самое ценное, что когда-либо было у меня… Сердце его тревожно стучало, а мысли путались, будто сражались друг с другом в жестокой и беспорядочной схватке. Как быть? Какой способ найти, чтобы помочь? А есть ли он, этот способ? Или все, что возможно сделать теперь — примириться с неизбежным и попробовать не допустить, чтобы это неизбежное сломило Деона окончательно? Иштефан скрипнул зубами, крепче смыкая объятие. Это было невыносимо. — Когда-то я слышал, как тебе отказывают в праве жить, — проговорил он, не обдумывая свои слова — просто позволяя вырваться на свободу тому, что давно копилось у него на сердце. — Но ты выжил и теперь ты здесь. Теперь никто не верит, что когда-нибудь ты снова сможешь сражаться. Но ты способен на необыкновенные вещи, Деон. Я знаю это и поэтому верю, что ты еще удивишь всех, кто сейчас записывает тебя в калеки. Деон поднял голову, чтобы посмотреть на него. Глаза его покраснели — должно быть, он прятал лицо, дожидаясь, пока высохнут слезы. — Я… — он секундно замялся, когда Иштефан бережно коснулся его щеки, — я бы все, что угодно, сделал, только чтобы со мной все было, как прежде. «Как прежде, уже никогда не будет — ни с тобой, ни со мной», — подумал Иштефан с печалью. — С тобой все будет лучше, чем прежде, — сказал он вслух. — Когда-то я учил тебя стрелять, и, как мне вспоминается, получалось недурно. Фехтовальщик из меня всегда был более посредственный, чем стрелок, но… мы можем попробовать. Деон, немного оживая, несмело улыбнулся ему. — Терять-то мне все равно уже нечего, хэрс… Иштефан. — Тогда приступим с завтрашнего утра, — откликнулся Иштефан с нарочитой бодростью, упрямо гоня от себя пришедшую непрошенной гостьей мысль: «У всех нас впереди еще очень много потерь». *** — Готовься! Барабанный бой стих. — Целься! Расстрельный взвод вскинул ружья. — Пли! Выстрелы прокатились по площади, вознеслись к дворцовому шпилю, умолкли высоко в небе, среди собравшихся туч. Замер, не вздыхая и не шевелясь, каждый из жителей Клоттерберга — будто у гигантского каменного города остановилось на миг сердце. Продолжалось это недолго — до того, как рухнуло на мостовую изрешеченное пулями тело; тогда среди всех, кто собрался в то утро возле Дворца, первой отмерла ярл Гвардии, отдавшая последний приказ. Устав точно, до последней детали описывал все, что должно было произойти: обязанность приводить приговор в исполнение лежала на командире полка, допустившем смятение в рядах своих подчиненных. Все шло так, как было должно, и никому не приходило в голову выказывать сочувствие или недовольство; ярл Эллисив, поминутно хватающая ртом воздух, потратила с полминуты, чтобы пересечь площадь, оказаться рядом с телом, склониться, чтобы проверить пульс. По камням разбегалась кровь, и ярл ненароком вступила в нее носком сапога. Лицо ее было бледно до того, будто кровь эта вытекала из ее тела, а прерванная только что жизнь принадлежала ей самой. — Кончено, — неживым, лишенным любого чувства голосом доложила она, возвращаясь к парадному входу Дворца, где выстроились на крыльце остальные ярлы под предводительством Регента. Тот кивнул ей коротко и церемонно, и она, не глядя на него более, поспешила скрыться — не спрашивая позволения, не отдавая чести, но никто будто не заметил нарушения порядка. Все — и командиры, и рядовые, — расходились с площади, огорошенные увиденным; назначенное на сегодняшний день собрание совета ярлов было отменено, но Регенту не позволили долго пробыть в уединении — он едва успел вернуться в кабинет, сесть за стол и приказать адъютанту заварить черничный настой, как ему доложили, что с ним желает поговорить ярл Тармар. Пересилить волю этой крошечной женщины было невозможно, и Регент как никто другой знал об этом, поэтому согласился принять ее — но только с намерением как можно скорее закончить разговор, которого нельзя избежать. — Ты совершил ошибку, — обратилась она к нему, едва дождавшись, когда их оставят наедине. — И ты сам знаешь об этом. Регент отложил бумаги, вернул стальное перо в чернильницу, заговорил как будто о вещах мелких, рутинных и докучливых: — В чем же моя ошибка, позволь спросить? В следовании нашим законам? — Ты и сам знаешь, сколько лет на Севере не исполняли смертных приговоров, — ответила ярл Тармар, сейчас удивительно похожая на себя в своей молодости, когда ей не нужно было многого, чтобы ринуться в бой. — Ты мог заменить казнь разжалованием и ссылкой. — Мог, — согласился Регент с неприязнью, — но не был обязан. Каппстьор Алисс была гвардейцем личного полка Хранителя короны, и это накладывало на нее особую ответственность в том, что касается соблюдения устава. Она же решилась на измену присяге — исключительный случай. — Не настолько исключительный, как ты пытаешься это представить, — вымолвила ярл Тармар с неясной угрозой, — и мы оба знаем об этом. Регент окаменело посмотрел на нее, будто дожидаясь, когда она опомнится и отступит, но ярл Тармар не собиралась делать ни того, ни другого. — Ягсу, при всей дури, которую уже ничто не выбьет из его головы, хватило ума не возвращаться, — проскрипел он, не желая оставлять выпад без ответа, — а она сделала это. Зачем, как думаешь? Хочешь сказать, ее не послали сюда шпионить? — Хочу сказать, — сказала ярл Тармар, подходя ближе к столу и опираясь о него ладонями, нависая над Регентом грозно и обличающе, несмотря на собственный невеликий рост, — она прекрасно понимала, что здесь ей грозит трибунал и смерть. И если она решила вернуться, несмотря на все это, то там ее ждало нечто, что пугало ее куда больше. Ее слова что-то всколыхнули в Регенте, но ему давно хватало опыта в том, чтобы не показывать без необходимости движения своего сердца. Теперь он выглядел суровым и неумолимым, как обычно на виду у посторонних, и во взгляде, который он направил на ярла Тармар, читалось явственное напоминание о дисциплине и субординации. — Я не буду больше говорить об этом, ярл. Приговор имеет смысл оспаривать на суде, а не после его исполнения. Можете идти. Ярл Тармар дернулась, будто едва не пропустила удар. О том, что подобная опасная холодность Регента стоит того, чтобы поостеречься, ей также было известно лучше, чем всем остальным. — Надеюсь, ты знаешь, что делаешь, — негромко заключила она и, развернувшись на каблуках, вышла. Регент подождал, пока ее шаги стихнут в приемной, а изрядно перепуганный адъютант принесет ему чайник с настоем. — Знаю ли я, — ворчливо пробормотал он себе под нос, вновь принимаясь разбирать поданные ему прошения и приказы, — будто когда-то было по-другому. И еще кое-кто явно знает, что делает — а это уже причина забеспокоиться…