Тени сгущаются

полгода спустя Двери кабинета Регента открылись, пропуская посетителя — молодого человека в безупречно белом одеянии хрониста. Руки он держал церемонно сложенными на груди, а тонкие губы — напряженно сомкнутыми, и в походке его, и в том, как он поприветствовал Регента, сквозила невысказанная, но отчетливая принужденность. — Ваше Высокое Превосходительство. — Брат Михельд, — хозяин кабинета отвлекся от лежащих перед ним писем и заулыбался добродушно, будто встретил старого знакомого. — Прошу, садитесь. Обращение на «вы» от вышестоящего, тем более — от самого Хранителя короны, не оказалось для брата Михельда лестным, а лишь заставило его настороженно прищуриться. Двигаясь осторожно, будто ежесекундно ожидая нападения, гость Его Высокого Превосходительства сделал несколько шагов вперед и опустился на предложенный стул. — Вы желали видеть меня, — произнес брат Михельд негромко, когда плотное, выжидающее молчание затянулось. — Я здесь. — Да, я послал за вами, — легко подтвердил Регент, — в первую очередь затем, чтобы принести свои искренние поздравления. Ярл Валентайн чрезвычайно довольна тем, как вы исполняете свои обязанности. Мне она сказала, что под ее началом давно уже не служил человек столь выдающихся способностей. — Для меня честь служить под командованием ярла Валентайн, — ответил брат Михельд чуть сдавленно, при этом на бледном лице его расцвели мелкие алые пятна. Регент охотно кивнул: — Скажу больше: она направила мне рапорт, в котором просит увеличить ваше жалованье и предоставить привилегии, соответствующие званию хёвдинга. Новая квартира в Клоттерберге, первоочередный паек, еще несколько приятных мелочей, которые вас, несомненно, обрадуют… скрывать не буду: я был уже готов подписать приказ, ведь у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что ярл Валентайн ценит вас по достоинству. Но перед этим я решил вызвать вас — кое о чем посоветоваться. Брат Михельд выглядел мало затронутым его словами — его не смутил ни их смысл, ни доверительный тон, которым они были произнесены, ни подкупающая улыбка, которая сопровождала их. Он вздохнул коротко, будто набираясь сил перед прыжком в холодную воду или малоприятной медицинской манипуляцией: — Я в распоряжении Его Высокого Превосходительства. В глазах Регента, проницательных и живых, будто не подбирался их хозяин к исходу восьмого десятка лет, мелькнуло неодобрение. Очевидно, он тогда уже понял, чем закончится разговор, но из упрямства и нежелания терять лицо решил настоять на своем. — Привилегии, достойные хёвдинга — несомненно, то, чего вы заслуживаете как никто, брат Михельд. И все же мне кажется, что этого недостаточно. Брат Михельд глядел на него холодно и почтительно, готовый с непреходящим спокойствием принять любые награды и почести. — Ваше Высокое Превосходительство слишком хорошего мнения обо мне. — Чушь, — отмахнулся Регент с досадой. — Не будете же вы, в самом деле, указывать мне, кого следует ценить, а кого — нет? Ярл Валентайн права, вы действительно крайне способный человек. Но давайте будем откровенны: ваше нынешнее положение не позволяет вам раскрыть свои таланты и наполовину, даже на третью часть. Брат Михельд молчал, крепче сжимая ладони, а Регент продолжал говорить, все более распаляясь: — Я все еще помню, как увидел вас на Испытании. Тогда вы поразили всех — своим умом при решении тактических задач, своей непревзойденной манерой фехтования. Вы были первым в тот год, кому отправили приглашение присоединиться к Гвардии. И первым за очень много лет, кто это приглашение отверг. — Ваше Высокое Превосходительство, — начал брат Михельд, но Регент резко оборвал его: — И знаете, что больше всего ввергает меня в недоумение? Что в том, что я говорю вам сейчас, для вас нет ничего неожиданного. Вы знаете себя, осмелюсь предположить, куда лучше, чем знаю вас я — и предпочитаете держаться в стороне от того, что вам предназначила судьба. Вы запираете себя среди книжной пыли наших библиотек, когда могли бы стать одним из самых выдающихся воинов Севера — ради чего? Ради глупого упрямства или не менее глупой гордости и нежелания признать совершенную ошибку? Не мне напоминать вам о том, что так любит повторять мой досточтимый предшественник: «Ошибок не делает только мертвец или трус». — Ваш досточтимый предшественник, — напомнил брат Михельд сдержанно, — отказался от своего поста. — Именно потому, что умел презреть личные страхи и сомнения ради своей и общей пользы, — припечатал Регент. — Я готов подписать приказ о вашем повышении в звании, брат Михельд. Но в составе Гвардии, а не подчиненных ярла Валентайн. Брат Михельд, несомненно, ждал этих слов. И ответ заготавливал давно — выпалил, ни мгновения не колеблясь: — С тех пор, как мы говорили об этом в прошлый раз, мое решение не изменилось. Я не считаю себя достойным столь щедрого предложения, Ваше Высокое Превосходительство. — Уверены? — произнес Регент после недоброй паузы. — Я ведь не из тех, брат Михельд, кто будет предлагать трижды. — Уверен, — ответил брат Михельд, встречаясь с ним взглядом и не опуская головы; решительный и немногословный, в своей белой мантии он выглядел изваянием, от удара о которое раскололась бы пуля, сломался закаленный металл. Регент шумно выдохнул, смиряясь со своим поражением. В голосе его, впрочем, не появилось гнева или презрения — только искренняя опечаленность. — Когда-нибудь, брат Михельд, вы поймете, насколько нужны Северу. — Я служу Северу, — произнес брат Михельд, поднимаясь, — так, как позволяют мои силы. — Сил в вас куда больше, чем вы пытаетесь представить, и вам об этом тоже прекрасно известно, — отозвался Регент с раздражением. — Можете идти. Стараясь не выдать себя ни излишней поспешностью, ни облегченной улыбкой, брат Михельд направился к выходу из кабинета — и столкнулся в дверях с другим молодым мужчиной, долговязым, похожим на жердь, одетым в форму гвардейца. Тот, похоже, не ожидал встречи — окинул брата Михельда взглядом цепким и встревоженным, прежде чем прижать к груди ладонь в знак приветствия. — Хёвдинг Андрас, — проговорил брат Михельд, приветствуя его тоже; они разошлись, будто дуэлянты, в последнюю секунду решившие отложить поединок. Регент наблюдал за этим коротким столкновением исподлобья — похоже было, что волнение, одолевшее Андраса, каким-то образом передалось и ему. — Я прошу прощения, Ваше Высокое Превосходительство, — проговорил Андрас, делая шаг в кабинет, — но вы говорили мне, что я могу зайти без доклада… — Это верно, — ответил Регент, жестом приглашая его подойти ближе. — Что же, ты привез хорошие новости? — С нашей фабрики на Побережье, — доложил Андрас, приближаясь к столу и выкладывая на него небольшую, размером с книгу металлическую шкатулку, — вам передают это. Далее он передал Регенту скрепленный печатью конверт, в котором содержался единственный бумажный лист с записанным числом; число это Регент набрал на кодовом замке, надежно скрепляющим крышку шкатулки, и та тут же открылась, явив взору Его Высокого Превосходительства свое содержимое. Разглядеть, что находится внутри, не двинувшийся с места Андрас не мог; Регенту же хватило нескольких секунд, чтобы захлопнуть крышку и заметить удовлетворенно: — Новости порядочно хороши. — Служу Северу, — тут же откликнулся Андрас, старательно глядя не на шкатулку, а прямо перед собой. — Разрешите идти, Ваше Высокое Превосходительство? — Разрешаю, — мягко сказал Регент. — Возвращайся к службе с завтрашнего дня, хёвдинг. Пока отдохни, навести Эллисив… — Эл… Ярла Эллисив? — переспросил Андрас растерянно. — Она нездорова? — Кто-то говорит — да, кто-то говорит — нет, — сказал Регент с деланым равнодушием, не обращая внимания, сколь странно, даже дико звучат его слова о командире его личного полка. — Возможно, ты сумеешь узнать больше. Андрас не стал задавать дальнейших вопросов и поторопился исчезнуть. Регент посмотрел ему в спину задумчиво и тяжело, прежде чем вновь открыть присланную ему шкатулку. На лице его была написана крайняя сосредоточенность, словно у игрока, просчитывающего будущий ход; о чем думал он тогда — неизвестно. *** На самом деле, Данье вовсе не хотел отправляться на Дно. Все знают, что квартал этот — дурнее некуда; ошиваются там бедняки, мизерабли, изгнанные своими гильдиями, мелкое ворье и прочее отребье — словом, нечего там делать честному мастеру из гильдии оружейников. Но как было отказать просьбе магистра Авербаха? Его дружеским расположением Данье давно гордился, справедливо полагая, что оно послужит ему отличным подспорьем, когда речь зайдет о получении должности мастера цеха; так что, когда магистр попросил «передать кое-что кое-кому из знакомых», Данье живо смекнул, что лучше ему не спорить. — А кому передать-то? — спросил он, опасливо принимая из рук господина Авербаха загадочное «кое-что» — крепко запечатанную коробку размером с книжный том. Хотелось, конечно, встряхнуть ее слегонца, только чтоб представить, что может быть внутри, но чутье подсказало Данье, что делать так не стоит — ради его же собственного блага. Благо свое Данье ценил, пожалуй, больше всего остального, поэтому коробку покорно взял и остался стоять недвижно. — Ее зовут Эстер, — ответил господин Авербах после недолгого размышления. — Она из гильдии алхимиков. Я ей кое-что должен. «Остальное — не твоего ума дело», — безошибочно додумал за него Данье и, изобразив услужливый поклон, отправился по адресу, написанному на коробке. Ничего ценного он предусмотрительно с собой не взял, да и костюм подобрал скромный: если грабители, поняв, что денег у него с собой мало, захотят поживиться хотя бы одеждой, довольствоваться им придется потертым плащом и штанами, а также сапогами и перчатками, на которых давно не осталось живого места. Но страхи Данье оказались в итоге беспочвенны, да и Дно оказалось куда более тихим местечком, чем он себе представлял: здесь, конечно, воняло нечистотами да шныряли в подворотнях какие-то подозрительные силуэты, но Данье, уверенно шествующий по самым освещенным улицам со своей ношей в руках, не вызвал ни у кого интереса. Заодно, пока он искал нужный дом, у него было довольно времени, чтобы вдосталь поразмышлять, с чего вдруг дама из гильдии алхимиков решила поселиться в этих трущобах. Не проводит ли она какие-нибудь незаконные эксперименты, за соучастие в которых и Данье по голове не погладят? Нет, все это определенно пахло хуже, чем кучи мусора, то тут, то там сваленные на мостовой; нужно было как можно скорее вручить этой особе посылку и испариться, а потом как можно дольше не появляться в округе на расстоянии артиллерийского выстрела. — Ну наконец-то, — вздохнул Данье, наконец-то поняв, куда ему стучаться — в крепкую, тяжелую дверь обшарпанного, выглядящего нежилым дома. Несколько раз Данье успел пройти мимо него, решив, что тот необитаем, но покосившаяся табличка над дверью полностью соответствовала адресу на коробке, поэтому ничего другого не оставалось — только ударить пару раз в дверь кулаком и окликнуть негромко, стараясь не выдавать желания улепетнуть, не дожидаясь ответа: — Донна! Донна Эстер! Я к вам от Ав… я принес ваш долг! Никто не отозвался. Тогда Данье толкнул дверь, и та неожиданно поддалась, так что он по инерции едва не перелетел через порог. Внутри было сумрачно, тесно, пахло пылью и какими-то растворами, смутно напомнившими Данье о временах, когда он числился среди младших учеников мастера Виктора; озираясь во все стороны, но не видя рядом с собой ни одного признака живого существа, Данье немного продвинулся вглубь дома. Химический запах, обступивший его, становился тем временем резче и въедливее — дошло даже до того, что Данье несколько раз чихнул, прикрывая рукавом рот, и в этот момент ему сзади в шею уперлось что-то очень острое и очень холодное. — Если приходишь в гости, — донесся до его ушей женский голос, пока он стоял, обомлев, не решаясь обернуться, чтобы его не зарезали сгоряча, — принято стучать. — Я стучал! — возмущенно ответил Данье, споря как будто с темной пустотой перед собой, а вовсе не с незнакомкой, что оставалась за его спиной. — Мне не ответили! — Надо было постучать еще, — произнесла женщина назидательно, но нож, или что у нее там было, все-таки убрала. Тогда Данье обернулся к ней — лица, правда, толком не разглядел, только точеную фигуру, узкие плечи и небрежно распущенные по плечам волосы. — Авербах тебя прислал? — спросила хозяйка, прежде чем он успел хоть слово сказать. — Он говорил, что пошлет помощника. — Да, — закивал Данье, радуясь про себя и тому, что его не убили, и тому, что он наконец-то избавится от своего груза. — Вот, он просил передать… Подойти близко женщина ему не дала — снова подняла оружие, заставляя держаться на расстоянии. Оказывается, то был не нож, а шпага — тонкая, изящная, с гардой в виде цветочного стебля; сколько Данье ни напрягал память, так и не смог вспомнить никого из алхимиков, для кого изготавливали бы что-то похожее. — Вы ведь не из алхимиков, — брякнул он, ставя коробку на пол у своих ног и отступая. Женщина не шелохнулась, только указала острием шпаги на нашитый на плащ Данье символ гильдии оружейников — два скрещенных боевых топора. — Как и ты. — Я… — он запнулся, пытаясь смирить уязвленную гордость, так некстати напомнившую о себе. — Я проходил обучение в гильдии. Но не закончил. — Вот как? — женщина приблизилась к оставленной им коробке, но более не проявила к ней интереса. — Прискорбно. Тут Данье заметил боковым зрением какое-то мельтешение и вздрогнул, ощутив себя загоняемым в угол. Впрочем, то оказался не неведомый монстр, голем или еще какая полумифическая ерунда — просто невысокая темноволосая девица, которая поспешно бросилась к хозяйке дома под ноги, подхватила коробку и была такова. — Эужения, — протянула женщина недовольно, — невежливо не здороваться. Ответом ей было придушенное хихиканье. — Мы ведь уже с ним знакомы, донна. Кто, по-вашему, открыл ему дверь? Все это нравилось Данье все меньше и меньше, но он отчего-то не находил в себе сил не то что сбежать, а даже шагу ступить. Хозяйка дома вздохнула, качая головой: — Не принимай ее слова всерьез. Эужения — моя ученица, и она обожает дурацкие шутки. Можешь не стоять столбом. Налить тебе чаю? «Бежать, бежать, бежать», — испуганно билось у Данье в голове, но когда он открыл рот, то вылетело у него совсем иное: — С удовольствием, донна. Наверное, это было наваждение, никакого другого объяснения Данье на ум не шло. Во всяком случае, он без единого слова протеста позволил проводить себя в полутемную гостиную и благодарно взял у хозяйки наполненную чашку. Чай разливала все та же юркая девица, умудрявшаяся, как показалось Данье, находиться одновременно везде и отовсюду же появляться. Хозяйку же он сумел рассмотреть получше — жесткое лицо с острыми скулами и широким ртом, вьющиеся темные волосы, тонкие, не скрытые перчатками ладони в светлых пятнах от растворителей и кислот. Можно ли было назвать ее привлекательной? На этот вопрос Данье затруднился подобрать ответ, но признал в то же время, что присутствует в донне Эстер что-то притягательное — что-то, что не позволило ему просто так уйти. — Авербах исполняет свои обещания, — произнесла женщина, бегло улыбаясь. — Это отличает его от многих других, с кем приходится иметь дело. — Он очень хотел не разочаровать вас, донна, — бессмысленно поддакнул Данье, отпивая чай исключительно из соображения приличий — тот был почти безвкусным и отдавал тиной. — Он говорил мне, что от его имени придет человек, пользующийся его доверием, — продолжила донна Эстер, и ее сверкнувший взгляд прибил Данье к спинке дивана, как брошенное копье. — Надеюсь, ты меня извинишь, но я представляла тебя несколько старше. Вы с ним давно знакомы? — Я… я работаю в его мастерской уже пять лет, — ответил Данье уклончиво. — Господин Авербах дает мне другие поручения… иногда. Я стараюсь не подводить его. — Конечно, конечно, — произнесла донна Эстер непонятно к чему. — Но ты начинал как алхимик? «И зачем только я об этом сказал?». Впрочем, чего уж теперь было себя отчитывать. Надо было как-то выкручиваться. — Да, — ответил Данье, пытаясь легкомысленно рассмеяться, но чувствуя себя при этом на редкость неуклюже. — Но гильдия давно не знала такого бездарного ученика, как я, донна. Никто не удивился, когда я провалил финальное испытание. «Дело безнадежное, — услышал он снова, как и в тот далекий день, и каждый день после этого, — он все равно умрет. Кладите его на стол». Рука его сотряслась, по шее поползли капли холодного пота. Затянуло в груди — Данье почти что слышал, как скрежещет износившийся механизм, как соскальзывают с зубцов шестерни, стершиеся за пять лет. «Конвергенция плоти и металла невозможна». «Он все равно умрет». — Что ж, — продолжала тем временем донна Эстер; слова ее доносились до Данье, словно с края света, — возможно, это и к лучшему. Не каждый выдержит общество этих болва… с тобой все в порядке? — Д-да, — пролепетал Данье, пытаясь усилием воли разогнать сверкающих мошек, густо роящихся у него перед глазами. — Простите, донна, но… мне надо идти… И все-таки надо было ему сбежать сразу, не дожидаясь, пока дойдет до этого — еще несколько месяцев назад Данье мог более или менее угадать, что повлечет за собой очередной приступ, но последнее время те повторялись все чаще и чаще, иногда без всякой видимой причины, и он, хоть и не суждено ему было стать мастером алхимии, не мог не понимать, что это означает. Если вдуматься, Данье много чего было не суждено. Например, дожить до двадцати семи. Донна Эстер не пыталась задержать его, но он чувствовал, как она следует за ним неотступной надзирающей тенью, пока он почти вслепую пробирается к выходу на улицу. На свежем воздухе ему должно было стать легче — по крайней мере, этой нехитрой мыслью он пытался себя успокоить. Он вывалился из дома, пробормотав напоследок что-то вроде «Хорошего дня» и долго приходил в себя в ближайшем переулке, согнувшись и держась за стену; к счастью, на Дне не водилось доброхотов, готовых предложить свою помощь обычному перебравшему пьянчуге — а Данье сейчас больше всего походил именно на него, а не на продукт ереси, опасный, противоречащий самому понятию о человеке, подлежащий уничтожению и забвению. В этом Данье, можно сказать, повезло — со стороны было не увидеть, чем он является на самом деле. Знал только мастер Виктор и пара его помощников — но и они, понятное дело, предпочитали помалкивать. Если бы узнал еще кто-то… что ж, за прошедшие пять лет Данье порядком устал этого бояться. Он дождался, пока его располовиненное сердце перестанет бунтовать, вернется к обычному своему ритму — однажды оно не вернется, но не сегодня, — и пошел прочь спокойным, размеренным шагом. Дом донны Эстер оставался у него за спиной, и Данье не мог увидеть, как она закрывает за ним дверь, как обращается к возникшей рядом Эужении: — Забавный парень. Что скажешь? — Нужно было его задержать? — осведомилась Эужения деловито. Донна Эстер пожала плечами. — Нет необходимости. Он вернется. Они вернулись в гостиную, где остывал позабытый чай — донна Эстер более не притрагивалась к нему и брезгливо вылила в окно. — Господин Авербах сказал, что пришлет вам материал для экспериментов, — напомнила ей Эужения, указывая на давешнюю коробку — та стояла на столе, среди книг и разбросанных чертежей, и хозяйке будто бы не было до нее никакого дела. — Могу я взглянуть? — Взгляни, — прохладно разрешила женщина, думая о чем-то другом. Эужения бросилась открывать коробку с азартом ребенка, получившего подарок: распутала шнуры, разрезала клейкую ленту, содрала и отшвырнула прочь обертку из плотной бумаги, а затем, наконец-то заглянув внутрь, разразилась громким смехом человека, восхищенного тем, как искусно и незаметно его обвели вокруг пальца. Коробка была пуста.