Взаперти

      В Фонтейне любят говорить, что некоторые люди рождены для любви, а другие — для работы. Дотторе всегда нравилась эта поговорка, и себя он причислял к тем, кто рождён для науки. Каждой клеткой тела, каждой каплей крови, с того самого момента, как задал первый вопрос, как научился читать.       Это стало очевидно ещё в школе, нашло подтверждение в колледже и окончательно утвердилось, когда он поступил в Академию Сумеру. Наставники пророчили ему, что он будет самым молодым абитуриентом на курсе, и отчасти так и оказалось.       Вот только в том году таких абитуриентов оказалось двое: помимо него на недостижимую планку взошла Лиза Минчи.       Они начинали одинаково: гениальные дети, направленные сюда собственными идеалами для достижения невероятных высот. Но чем больше проходило времени, тем очевиднее становились различия. У них очень отличался стиль мышления: Лиза мыслила в рамках и эти самые рамки превосходила, в то время как её сокурсник изначально предпочитал смотреть на ситуацию под совершенно другим углом.       Идеи Лизы Минчи вызывали восхищение.       Идеи Дотторе вызывали ужас и перешептывания по углам.       Но это не имело значения. Лиза или кто-то ещё — неважно. Дотторе анализировал их предложения, сравнивал со своими и старался почерпнуть для себя что-то новое. Рамки или нет, а себя он не хотел ограничивать ничем.       Что есть наука, если не чистейший полет сознания?       Шли годы, и со временем стало очевидно, что, пусть профессора в равной степени отмечали успехи обоих студентов, Лиза получала за них поощрения, в то время как репутация Дотторе всё сильнее опускалась на дно.       Это не должно было иметь значения — в конце концов, он прибыл в Академию для учёбы и получения подходящей среды для своей научной деятельности.       … но почему-то коробило. Создавалось это мерзкое ощущение, что он что-то не понимает, что-то упускает, что-то делает не так…       — Деканат обеспокоен, что вы, оболтусы, так и не научились работать вместе, поэтому следующий проект будете выполнять в парах. Пары разбиты на основе ваших личных успехов и успеваемости, так что перестановки не обсуждаются. Первая пара: Лиза и Фабьен.       В Фонтейне любили говорить, что некоторые люди созданы для работы, в то время как другие — для любви. Себя Дотторе причислял к созданиям науки.       Тем не менее, Лизе хватило всего пары фраз, чтобы полностью лишить его рассудка. Это до позорного абсурдно: она не делала ничего, что бы выходило за рамки отстраненной вежливости. Никто бы даже не обратил на это внимания. И он не должен был!..       Но когда в твоей жизни пусто, и эта пустота до болезненного неправильна и заметна, хватает всего пары слов.       Десять минут разговора. Десять.       И Дотторе больше не смог отвести от неё взгляд.       Даже тогда, в юном и безрассудном возрасте, он вполне осознавал, насколько был очевиден. И что Лиза ничего в ответ не испытывала. Но, когда он пошёл ва-банк, и не отвергла, сказав: — Я из тех людей, кому нужно по-настоящему узнать человека, чтобы влюбиться. Обещать ничего не буду, но я не против посмотреть, что из этого выйдет.       Фабьен счёл это проявлением если не любви, то хотя бы симпатии. В конце концов, они были лучшими учениками курса. Каждый по-своему гениален. И, тем не менее, они были независимы и равны. Разве не это идеальная среда для возникновения отношений?       Дотторе сейчас понимает, насколько просчиталась его юная версия. Тем, что он принял за интерес, была скука. Лизе было нечем занять свободное время, поклонников у неё хватало, и каждому она дала такой шанс, в итоге проигнорировав всех.       Десятки влюбленных идиотов стали лишь временным развлечением, и Дотторе, видимо, оказался самым паршивым из всех.       Потому что только ему после очередного глупого признания она ответила: — … пожалуйста, больше никогда со мной не разговаривай.       Падение с небес на землю вышло жёстким, даже жёстче, чем исключение из Академии, но сейчас Дотторе думает, что это было ему необходимо. Хорошее напоминание о том, кто он такой. И что не стоит тратить время на то, для чего ты не создан.       Прекрасный опыт, чтобы в будущем не повторять таких же ошибок.       Он вступил в фатуи, получил новое имя и сделал по-настоящему жуткую и блистательную карьеру. Вокруг хватало и завистников, и противников, и тех, кто из страха безбожно льстил.       Никто из них не вызывал ничего, кроме отвращения, хотя некоторые на его вкус и обладали вполне приятной внешностью.       Это ли не показатель личностного роста?       А потом случилось это дурацкое сражение с Ужасом Бури и всё, во что он верил, полетело в трубу.       Один взгляд, пара слов и пара прикосновений.       И снова те же грабли. Сердце билось, как в проклятые девятнадцать, и он заново пытался вспомнить, как дышать.       Не выходило.       Люмин была никем — так, какой-то новый рыцарь какого-то Ордо Фавониус. Не самая сильная, не самая исключительная… Посредственность, пусть и с Глазом Бога.       Так. Какой. Бездны?!       Это стоило пресечь на корню. Пока он не сотворил что-то глупое, пока не поверил во что-то не то… Люди имеют свойство неплохо относиться к незнакомцам. Это ничего не значит!..       Вот только Люмин знала, что он Предвестник. Видела его предательство «общей цели» и уже успела направить меч против него.       Но это совершенно не мешало ей вести себя так, будто они были союзниками или друзьями. Отвратительно.       Каждое её слово отзывалось огнём в груди.       Ей бы стоило его ненавидеть. Но вместо ненависти были беспокойство и напускное участие. Пожалуй, эта женщина была его самым опасным противником из всех.       Стоило держать дистанцию.       … но не получалось. Коридор был слишком узким, уйти было некуда и, даже когда она не смотрела, Дотторе чувствовал её взгляд, потому что одного несделанного шага хватило, чтобы она обернулась и спросила, всё ли в порядке.       Бездна её подери. Лучше бы он свалился сюда с Рагнвиндром. Дотторе куда лучше взаимодействовал с теми, кто его ненавидел и презирал.       Впрочем, долгой ночи хватило, чтобы немного остудить голову и привести мысли в порядок. К утру всё и вовсе должно было вернуться в пределы нормальности.       … но подвело собственное тело. Будь он в лагере фатуи или в любом другом месте, способном обеспечить нормальный ночлег, сыворотки бы хватило, чтобы привести его в относительный порядок.       Но в таких условиях на положительный исход рассчитывать было глупо.       Совсем неудивительно, что сейчас его лихорадит и знобит. Если так и продолжится…       Он может и не выжить.       Оставить его здесь и идти дальше в одиночку будет самым логичным решением. В таком состоянии, он балласт.       — Оставь своё напускное благородство, мисс рыцарь, здесь нет никого, кто бы тебя осудил, — он насмешливо кривит губы, прекрасно осознавая, что возможность скорого побега отсюда — сладкая мысль, но маловероятная. Даже если кто-то из их союзников разберёт завалы, они слишком далеко ушли в лабиринты. На то, чтобы найти их, могут уйти недели. И отслеживать они смогут только Люмин — у человека без Глаза Бога нет элементальных следов. Значит, фатуи даже не двинутся в эту сторону. А значит, здесь он сам по себе. А значит, Люмин, хочет она того или нет, может застрять здесь на огромный период времени. В таких условиях каждая чашка должна быть на вес золота. Девчонка понятия не имеет, насколько страшна голодная смерть, — мы не в тех условиях. Свои проблемы я решу сам.       Возможным выходом было бы избавиться от неё. Но получить доступ к инвентарю мёртвого владельца невозможно. По крайней мере, без лаборатории. Люмин физически более боеспособна, чем он, и у неё в наличии стихия ветра. Его единственным шансом стало бы неожиданное нападение или попытка отравить — несколько флаконов особенно опасной жидкости всё-таки пережили падение, но в итоге это ни к чему не приведёт.       От смерти Люмин будет больше вреда, чем пользы, пусть он и сможет взять под контроль хотя бы свой разум.       Игра не стоит обещанных проблем.       Было бы гораздо проще, если бы она просто показала свою настоящую сторону.       У безумного доктора из фатуи нет ни союзников, ни друзей.       Люмин раздражённо вздыхает: — Это не напускное благородство, а просчёт. Я не хочу оставаться здесь одна.       — Ты не в том положении, чтобы бездумно тратить еду.       — У меня достаточно еды.       — Достаточно для чего? Пары дней скитаний? Так уверена, что нас за это время найдут?       — Когда-то давно мы с братом решили пересечь пустыню, — внезапно меняет тему она. Голос её становится тише, вкрадчивее, и Дотторе почти что чувствует, как у него пересыхает во рту от её тона, — нашли торговца, заплатили огромную сумму за карту, на которой отмечены все оазисы на пути. Очень радовались, что путешествие выйдет достаточно лёгким, можно даже не забивать особенно инвентарь. Расстояние между обещанными оазисами было не более шести суток. Но карта оказалась липовой или устаревшей — в этой пустыни не было ни одного оазиса.       Люмин резко выдыхает и опускает взгляд: —… мы шли по ней пятьдесят три дня, — и снова поднимает его, глядя, кажется, прямо в глаза Дотторе, — у меня достаточно еды. Я действительно знаю, о чём говорю.       После этого Люмин возвращается к своим вещам и добровольно-принудительно вручает ему свою накидку и чашку супа. А после материализует бутылку воды.       Сама она ограничивается пшеничной лепёшкой с мясом. Завтракают они молча.       Дотторе впервые не находит, что сказать.

***

      Люмин старается пялиться не слишком откровенно, но периодически всё-таки поглядывает на Доктора. В магию сыворотки верится с трудом, но после нормального завтрака и нового укола лихорадка стремительно сходит на нет. Даже цвет лица начинает казаться более здоровым, хотя из-за света осколка оно всё равно заметно отдаёт в синеву.       Люмин неожиданно сильно скучает по солнцу.       Предложение выдвигаться не звучит ни от одного из них — оба понимают, что лучше дождаться полного выздоровления, чем похерить все усилия из-за собственной нетерпеливости. Торопиться некуда — Люмин тоже сомневается, что до выхода из катакомб какие-то несколько поворотов.       Они здесь надолго.       После завтрака Дотторе меняет повязку на рёбрах. Царапина выглядит почти зажившей. Такими темпами к следующему утру останется лишь бледно-розовое пятно, слабо свидетельствующее о довольно глубоком ранении. Даже ссадина на ноге Люмин кажется более новой, хотя ей не раз говорили, что на ней всё заживает в разы быстрее, чем на местных рыцарях.       Сидеть в тишине довольно быстро становится скучно, и от Дотторе звучит вопрос: — Где конкретно находится та пустыня? Насколько мне известно, в Сумеру они значительно меньше по протяжённости.       — Не здесь. Я не из вашего мира, — Дотторе слегка поворачивает голову в её сторону, но дополнительных вопросов не задаёт. Не верит, как быстро понимает Люмин, — я серьёзно. Я пришла в себя на берегу озера недалеко от Монда несколько месяцев назад.       — И за это время успела получить Глаз Бога?       — У меня нет Глаза Бога. Стихия появилась сама собой. Не уверена, что ваши боги имеют к ней какое-то отношение.       — Это… необычно, — Дотторе машинально облизывает губы и наклоняется в её сторону. Улыбка его выглядит почти что искренне, если бы только не маска, скрывающая глаза. Там может быть как восторг, так и безумие. Люмин не уверена, во что верит больше, — изумительно даже. Само твоё существование могло бы очень сильно помочь науке. Не хочешь ли ты помочь мне доказать, что существование Глаз Бога сильно переоценено?       Люмин начинает думать, что второе вероятнее.       — … я наслышана о твоих экспериментах на людях и против этого.       — Тогда как насчёт образца крови, кожи и волоса? Это же совсем немного.       Но почему-то это веселит.       — Мы ещё даже не выбрались отсюда, а тебя уже интересует моя кровь? Интересный набор, кстати. Уж не для клонирования ли?       Люмин думает, что шутит. Но Дотторе молчит.       — … знаешь, не отвечай.       Доктор лишь усмехается, разводя руками, дескать, грешен.       Ближе к вечеру Дотторе провозглашает своё состояние удовлетворительно стабильным и предлагает двинуться дальше.       — Сидеть на месте всё равно не имеет смысла.       Люмин долго рассматривает его фигуру, но не может найти ни следа утренней лихорадки, поэтому соглашается. Убирает накидку обратно в инвентарь и уверенно движется дальше.       Хотя бы относительно свежий воздух не помешает. Люмин не думала, что будет скучать по городу ветров.       Дорога на этот раз оказывается полностью новой, и в какой-то момент коридор сменяется лестницей, ведущей вниз. Люмин немного колеблется, опасаясь, что так она лишь ещё сильнее отдаляется от выхода, и в итоге оборачивается к Дотторе, словно спрашивая его мнение.       — Это лабиринт. Выход может оказаться в любой его части, так что мы ничего не теряем.       — Кроме времени.       — Кроме него.       И Люмин уверенно ступает вниз.       Они снова идут молча какое-то время, совершенно не видя отличия этих коридоров от тех, что были наверху, пока она не слышит оклик: — Уже десять. Предлагаю привал.       Люмин не спорит. Лишь думает, сколько ещё им придётся пройти, пока они не увидят хотя бы подобие выхода?..       Осколок кристалла на этот раз ставится не между ними, а к противоположной стене. Люмин садится на уже ставшую скорее пледом накидку и снова призывает еду из инвентаря. Лиза как-то упоминала, что человеку нужно питаться два или три раза в день. Вспоминает она об этом несколько поздновато, но лучше так, чем никогда.       На этот раз Дотторе не спорит. Ужин проходит в тишине.

***

      Люмин ложится около полуночи, но сон снова не идёт. Дотторе что-то пытается ремонтировать, его металлические птицы в какой-то момент даже действительно шевелятся, но в итоге оседают на камень безвольной грудой металла, сделав всего лишь пару шагов.       Судя по негромкому злому бурчанию, у них закончилась энергия. «Подзарядить» устройства нечем, поэтому, пусть ремонт вроде как и удаётся, Дотторе снова убирает их в сумку. Никакого толка от них всё равно нет.       Люмин лежит, прикрыв глаза, и машинально ожидает, когда Предвестник тоже ляжет. Часть неё немного волнуется, помня это утро. Пол всё-таки действительно холодный, люди на нём легко могут простудиться. Наверное, стоит предложить лечь вместе — в этом случае, можно будет использовать обе накидки в качестве простыни, и, быть может, хоть так возможность застудить себе почки станет немного пониже. Но Дотторе ей едва знаком, Люмин опасается, что её слова пересекут границы дозволенного.       Всё-таки её личный опыт тесного общения с людьми ограничивается братом. То, что она могла сказать Итеру, наверняка сильно отличается от того, что может сказать кому-то ещё.       Поэтому она остаётся на месте, сомневаясь и не решаясь. Уснуть это, понятное дело, не помогает. Впрочем, как и свет от осколка почти что над головой. Идёт только вторая ночь, а это место уже заметно действует ей на нервы. Сколько ещё они выдержат?..       Раздаётся странный хруст, и Люмин резко открывает глаза, поднимаясь на локти. Сбоку у самой стены лежит маска Дотторе. Кажется, Предвестник зацепил её, когда ложился, потому что чёрное стекло частично осыпается на пол. Носить её больше нет смысла, да и опасно — неровные грани могут порезать лицо.       К слову о лице. Люмин медленно, словно в замедленной съёмке, поворачивается к Предвестнику. Сейчас, без маски, она наконец может нормального его разглядеть. Тёмно-алые глаза вместо ожидаемо синих, мешки под ними и длинный рваный шрам, идущий от левой скулы через переносицу.       Взгляд с её стороны выходит куда более пристальным, чем она бы хотела.       Дотторе скалится: — Нравлюсь?       — Да, очень, — мгновенно отвечает Люмин.       На какой-то миг повисает пауза, а потом Предвестник смеётся, и есть в его смехе что-то такое, что Люмин заставляет нахмуриться. Она уже хочет спросить, что не так, но он отворачивается раньше, наконец ложась спать, и коротко бросает: — Спокойной ночи, мисс доблестный рыцарь.       Люмин остаётся лишь пожелать того же в ответ.       Сон снова не идёт, и у неё уходит слишком много времени, чтобы понять, почему он так отреагировал.       Дотторе решил, что она над ним посмеялась. И от этого осознания как-то больно на душе.