Передержка

Кир понемногу втягивался в безжетонную жизнь: спал урывками, нужду справлял за мусорными баками, коротал время, играя с остальными бродяжками в глупые игры. На улицу дальше баков пока не ходил: стыдился, да и Елисей не велел. — Непривычный ты, дяденька, — говорил он. — Не сумеешь убежать. В тебе мяса много, опасно. — Вкусный ты, Дяденька, — поддакивал Шушера и ржал, карикатурно облизываясь. С Шушерой и остальными они по настоянию Елисея побратались (гнусный ритуал, отвратительный, негигиеничный!), и Кир себе старательно напоминал, что кодекс чести бродяжки чтят и братьев не едят. Это помогало смириться. Припасы таяли неумолимо, несмотря на экономию. Постоянно хотелось есть, и Кир уже свыкся с сосущим ощущением в животе. Теперь он пытался примириться с мыслью о крысах. Пока что весь улов сжирали Елисей и банда, а Кир довольствовался крохотными порциями синтетики, оттягивая неизбежное. — Чё ты, брезгаешь? — спросил как-то Кукша, с хлюпаньем всасывая в себя сырые крысиные потроха. Кир скривился и признал: — Немного. — Дяденька немножко ёбнутый, — со снисходительным умилением сказал Елисей. — Пока мы в хате жили, мылся чуть не каждый день. — Каждый! — возмущённо поправил его Кир, и все дружно заржали. Конопатый Кукша пригладил белёсо-рыжие волосы, оставляя на них след крысиной крови, и Кира передёрнуло. — Брезгаешь жрать крыс — жри мокриц, — посоветовала Коленка. Она поскребла безволосую голову, просунув палец под куцую шапочку, потом этим же пальцем придавила проползавшую мимо мокрицу. — Фу, — сказал Кир. Коленка под всеобщее ржание смачно облизала палец. Кира передёрнуло. Он не мог не чувствовать брезгливости, хотя Коленку надо было бы пожалеть: жуткая, совершенно лысая, безбровая, вместо ресниц крохотные белёсые пеньки, не прищуришься — не увидишь. Ещё и пахло от неё не только привычным букетом пота, нечищеных зубов и невытертой жопы, но и слюнями, и эта кислая вонь сводила Кира с ума. — Хочешь? Палец Коленки, только что раздавивший очередную мокрицу, замаячил перед самым носом у Кира. Кир замотал головой, заставляя себя не дышать и не думать. К горлу подступила тошнота. — Дяденька, пошли, — сказал Елисей. — Куда? — Пошляемся. Кир встал, чуть пошатываясь, и проследовал за Елисеем на улицу. От прилива кислорода зашумело в ушах, перед глазами замелькали тёмные круги. — Дяденька, ты тут подохнешь, — серьёзно сказал Елисей, и Кир вдруг понял, что они впервые за всё это время остались вдвоём. — Подохну? — Зачахнешь. В предзакатном свете Елисей выглядел почти краснокожим, похожим на дьяволёнка. Волосы у него снова свалялись, одежда запачкалась, он стал почти таким же, каким был в день их первой встречи. Разве что взгляд переменился, стал открытее и взрослее. Кир попытался представить, как выглядит сам. Зеркал поблизости не было, оставалось только гадать. Многодневная щетина, немытое тело, грязная одежда… — У тебя глаза мёртвые, дяденька, — серьёзно сказал Елисей. — Надо валить, пока живой.