Передержка

— Долбят и снимают показатели. Дыхание, пульс, давление, мозговая активность, уровень гормонов. Колют, долбят и снова снимают. — Рубчик говорил размеренным шёпотом, прикрывая глаза и глубоко дыша. Кир уже понимал, что это делается во избежание очередного повышения дозы, но по коже всё равно пробегали мурашки. — Показывают, как долбят других. Показывают на экране, показывают вживую. Стимулируют. По-разному. Отсасывают, трогают. Иногда бьют током. — Зачем? — едва слышно спросил Кир. — Изучают. — Зачем? — Для оптимальной регуляции общества. Так они говорят. Мне ещё повезло. Они изучают разное… Совсем разное, Кир, понимаешь? Кир не хотел понимать. — Я сначала был рад, — ровным, безжизненным тоном продолжал Рубчик. — Я думал, что умираю, помнишь, тогда на заводе?.. — Помню. — Я очнулся, мне было лучше. Я думал, больница. Думал, спасли в долг, думал, отработаю… — Рубчик жутко, почти беззвучно рассмеялся. — Отрабатываю. — Так не должно быть, — прошептал Кир. — Это неправильно, это бесчеловечно! — Ш-ш-ш. Держи пульс под контролем. Они замолчали. Кир беспокойно блуждал взглядом по потолку. — Кир, — позвал Рубчик. — А? — Ты рад, что живой? Кир задумался. Вспомнил Елисея, вспомнил свои дурацкие мечты про лицензию на ребёнка, на животное, на комнатное растение. Вспомнил Дарью. Нет, умирать он определённо не хотел. Но чем такое существование лучше смерти? Какая польза Елисею от того, что Кир стал подопытным кроликом? Елисею хорошо на улице, он жил до Кира и будет жить после. Он не пропадёт. И Дарья, наверное, вполне счастливо доживёт свою жизнь законопослушной гражданки. Будет, как и все, получать свою порцию талонов и купонов, а иногда и порки. Но это даже хорошо, дисциплина и предсказуемость — основа благополучия. Если не делать ничего спонтанного и импульсивного, жизнь не пойдёт под откос. Киру следовало это знать. — Номер четыреста двенадцатый на процедуру номер три, — объявил механический голос. Кир обеспокоенно покосился на Рубчика. — На глубокую мыльную клизму. Сочувствую. — Это я? Меня? — переспросил Кир. — Я — четыреста двенадцатый? Рубчик шевельнул запястьем, и Кир только теперь обратил внимание на бирку с номером сто тридцать два. — До тебя тут лежал четыреста одиннадцатый, — грустно сообщил Рубчик. Где-то далеко открылась дверь, раздались шаги. — Что с ним делали? — воскликнул Кир. — Рубчик, что?! Он уже не старался говорить спокойно и размеренно. Плевать, если его усыпят. Да даже лучше, если усыпят! Но дозу никто не повысил. Механический голос молчал. Шаги приближались. — Его распотрошили прямо здесь. Живьём. Обезболили и резали, замеряли показатели, — прошептал Рубчик. — Но я не думаю… Ему не ставили клизму. Из-за стеклянной двери показались санитары в белых защитных костюмах. — Пустите меня! — заорал Кир. — Не хочу! Отпустите! Его отстегнули, и он стал брыкаться, но бесчисленные руки в белых перчатках держали крепко. Перевернули, поставили на четвереньки, снова пристегнули. Рубчик на соседней койке зажмурился. На Кире был только куцый больничный халатик. Санитарам не пришлось даже задирать его. — Не надо! Просто убейте меня! — заорал Кир, почувствовав, как меж ягодиц тычется палец со смазкой. Один из санитаров наклонился к самому его уху и шепнул: — Заткнись и терпи, если хочешь жить. Кир испуганно глянул на незнакомое бородатое лицо под пластиковым забралом, а санитар сунул ему в рот брусок и добавил: — Дяденька.