Mutually

      Бартимеус       — Кто-нибудь может объяснить, за что мне это всё?! Весь день сидеть, выслушивая, как они поют и поют, поют и поют, чтобы потом что? Узнать, что моя машина уехала без моего же ведома! И кому за это спасибо сказать? Не тебе ли, о мудрейший из джиннов, славящийся своими подвигами и великими делами? Чёрта с два! Я прекрасно знаю, как ты избавлялся от своих хозяев, Бартимеус, ты просто доводил их до белой горячки, а потом…       То, сё, пятое, десятое, как говорится. Чисто из интереса, насколько хватит праведного гнева Натаниэля, я молчал столько, сколько мог. И нет, вы не подумайте, во всех его бедах был виноват вовсе не я. Ну, кроме пункта про машину. Пока Нат шёл от кресла до двери ложи во время антракта, я успел много чего. Во-первых, убедиться, что Уилсон всё-таки сделал буфет непригодным для времяпровождения, а во-вторых, сгонять до водителя, чтобы сообщить, что он может с чистой душой ехать домой, мистер Мэндрейк велел не беспокоиться. [И нет, это была вовсе не месть за то, что когда-то после бала Натаниэль изволил напиться до чёртиков и отослать водителя. Что вы, конечно, нет!].       Зато теперь, совершенно не оценив моего порыва позаботиться о его здоровье, на которое очень благоприятно повлияла бы прогулка на свежем воздухе, Натаниэль костерил меня чуть ли не с верхней полки. Для золотой коллекции не хватало только его излюбленного «злокозненный демон», что всегда было вишенкой на торте каждой справедливой, по его мнению, истерики.       — Для чего, спрашивается, я вообще взял тебя с собой? Ах да, совсем забыл, чтобы один злокозненный демон, — а, вот, теперь порядок, — вставлял мне палки в колеса, пока я буду изо всех сил наслаждаться дурацким спектаклем. Раз уж там действительно был чёртов Уилсон, мог бы хотя бы захватить по дороге кофе. Хотя нет, а зачем? Можно же вместо этого поиграть на нервах, отличная идея!       Пока он злобно топал прочь от театра, взмётывая за собой снежинки, как снегоуборочная машина, я успел порядком от него отстать, удивлённый тем, какую скорость порой может развивать Натаниэль, даром, что несколько часов перед этим провёл сидя. Всё-таки злость в определённых ситуациях являлась довольно-таки неплохим топливом.       Но не только для скорости, как выяснилось. Стоило Натаниэлю выйти из себя, как он начинал по порядку проходиться по моим косякам, и я уверен, что, дай ему волю, он бы, в конце концов, припомнил мне аж случайное подслушивание его имени. Хотя, если подумать, это был не мой косяк, а его.       — На каких нервах, Нат? — всё-таки отозвался я, догнав его в два широких шага.       — А, тебе действительно интересно? — голос Натаниэля так и сочился сарказмом, и мне вдруг не к месту вспомнилось мейкписовское «какая экспрессия!». — Напомнить тебе? Вести себя подобным образом в месте, где нас запросто могли застукать, это просто верх идиотизма! Ты хоть на секунду представил, что могло бы случиться?       Не понял. Он это серьёзно?..       — Если мне память не изменяет, ты был не сильно-то и против.       Натаниэль, поняв, что начинает проигрывать моему спокойствию, ненадолго замолчал и сделал очень глубокий вдох, отчего пальто на его груди забавно вздыбилось.       — Никогда больше так не делай! — с расстановкой произнёс он сбавленным на тона два голосом.       — То есть, я правильно понял? Как стриптиз в такси, так мы первые, а как пара поцелуев в месте, где нас не могли ни услышать, ни увидеть, так ни-ни?       — Ни увидеть, ни услышать? — каким-то странным тоном повторил Натаниэль. — Если это шутка, Бартимеус, то это совершенно не смешно!       — Да нет, не шутка. Вообще не понимаю, что ты на меня так взъелся, я же поставил Сокрытие и Пузырь Молчания.       Натаниэль удивлённо замолк на пару секунд.       — То есть как?..       — Они ж видны на втором плане.       И тут мы оба одновременно поняли всю иронию ситуации, молча уставившись друг другу в глаза. Натаниэль тут же забыл обо всех своих обидах, посмотрев на меня, как на полного идиота. Честно говоря, я себя таковым и почувствовал.       — Линзы, Бартимеус, — сказал Нат, уже едва сдерживая смех. — Я снял их перед спектаклем.       Ааа…       — Ты забыл.       — Я забыл.       — Тогда что это было за «только представь, если она нас услышит»?       — Думал, что ты мне подыгрываешь.       И стараясь не обращать внимания на то, как вытянулось лицо Натаниэля, я закончил:       — Ну, знаешь… Решил, что тебя это… ну, что у тебя пунктик на… в общем, решил, что будет не лишним…       Но не дождавшись, пока я опозорюсь до конца, Нат вдруг расхохотался.       Пусть этот смех и имел оттенок нервозности, усталости и «какой же ты кретин, Бартимеус», я ощутил, что в голове становится пусто, как в театре воскресным утром. Единственная мысль, правда, всё-таки была, и пусть она и звучала, как отрывок из глупой и сопливой подростковой книжки, но вряд ли я нашёл бы слова для того, чтобы Натаниэль не счёл меня ещё большим идиотом, чем сейчас.       Я никогда не замечал, насколько он красив.       Быть может, это свет фонаря так влиял на обстановку, или же снег, который вдруг повалил крупными хлопьями, но кожа Натаниэля приобрела какой-то поистине фарфоровый оттенок, сгладив его непримечательную бледность. Из зачёсанных назад волос выбились отдельные пряди, упав ему на лицо, и я вдруг подумал о том, что это схоже с чёрными мазками тонкой кисти на светлом полотне. И росчерки ресниц, бросающих на щёки длинные тени из-за того, что Натаниэль, пока потешался надо мной, запрокинул голову, лишь добавляли ему какого-то необыкновенного шарма. А я вдруг поймал себя на мысли, что, вероятно, впервые в жизни вижу, чтобы он так смеялся, не зажимая в себе зачатки детской открытости, которые собственноручно давил каждый раз, стоило им выйти из-под его железного контроля, имя которому было Джон Мэндрейк.       Зато сейчас Натаниэль вдруг неожиданно умолк и, не переставая улыбаться с оттенком очаровательной глупости, подошёл ко мне, сократив расстояние почти до минимума. Из-за света фонаря снег в его глазах отразился, будто звёзды в неподвижной воде горного озера, но зря я надеялся, что он скажет мне что-то подходящее под ситуацию.       — Бартимеус… видел бы ты сейчас своё лицо.       Да-да, очень смешно, Нат, молодец, учитывая, что я уже успел пожалеть об отсутствии в шаговой доступности водителя, и, по правде сказать, лицо-то было не совсем моим. Но это так, по мелочи, на деле же я всё-таки решил довести дело до конца. Какое, спросите вы?       Если бы я действительно хотел отомстить Натаниэлю за поистине фееричный бал, то уж точно не таким способом, потому что я прекрасно помнил о том, какой слабый и хлипкий у него иммунитет. Это было буквально на лице написано в виде вышеупомянутой бледности, так как этот оболтус, именуемый министром, предпочитал постепенно превращаться в грызуна, которому гранит науки был явно не по зубам. Но кто и когда меня вообще слушал?       Собравшись с мыслями, я решил всё-таки не тянуть. Лишь на секунду вспомнив, в какое недоразумение превращался Натаниэль, стоит ему заболеть, я сделал последний шаг, что ещё отделял нас друг от друга.       — Бартимеус?..       От звука его голоса я на пару секунд завис. Сказать сейчас то, что я не говорил никому и никогда? И почему я об этом раньше не подумал, когда ещё была возможность?       Дурацкий спектакль, дурацкий фонарь и не менее дурацкий снег, который будто нарочно мелькал в чужих глазах так притягательно, что несмотря на отсутствие нейронов, мысли у меня нещадно путались. Я вдруг почувствовал себя… робеющим?       Единственный, кто мог вызвать во мне подобные чувства, давно канул в небытие, но оставил на моём существовании такой след, что забыть о нём казалось невозможным. Я носил его облик, как воины шрамы, — с гордостью, печалью и тоской по давно минувшему, что будет продолжать жить лишь в моей памяти. И каждую секунду помнить, заставить понять и почувствовать, что это, бывшее чем-то за гранью обычного понимания, смогло изменить меня навсегда и бесповоротно.       Втянув воздух, я ощутил, как он холодит мою сущность изнутри, почти как-то, что никогда не принадлежало мне по праву.       Возможность любить.       И разве правильно сознательно наступать на одни и те же грабли дважды? Выбирать между уже имеющейся болью и если бы её стало вдруг в два раза больше, заведомо звучит, как самая большая на свете глупость. С первым я жил дольше, чем сколько помню себя, а второе — способен выбрать лишь безумец.       Но разве всё не стало слишком поздно именно в тот момент, когда Натаниэль впервые попытался меня поцеловать?       Трудно представить более идиотского откровения, но вряд ли я тогда понял, что обратной дороги уже не будет. Я самолично уничтожил все пути отступления, загнав себя в ловушку. Какая ирония.       — Бартимеус…       Неожиданно почувствовав ладонь на щеке, я сфокусировал взгляд на Натаниэле. В его глазах не было ни капли удивления, словно бы он каким-то непостижимым образом смог прочесть мои мысли, там была лишь какая-то ласковая теплота, не поддающаяся никакому логическому объяснению, но без всяких усилий способная вырваться наружу. И ощущая, как его пальцы, озябшие и нежные, вдруг шевельнулись, скользнув мне за воротник почти что идентичного пальто, я допустил последнюю безумную мысль. Отстраниться, пока ещё не слишком поздно, сейчас же, бросить что-нибудь резкое, что непременно его обидит, отбросить руку, уйти, заставить отпустить, навсегда отпустить, сказать, что я… что я…       — Нат, я люблю тебя.       В сгустившейся тишине я почти слышал, как падает снег и как он едва слышно скрипит под ногами от того, что Натаниэль слегка покачнулся. Слышал гулко стучащее сердце напротив своей груди, где разгорался безмолвный пожар, проникающий до самых глубин моей сущности. И так же слышал выдох Натаниэля, прозвучавший так, словно бы из его лёгких разом выбило весь воздух.       Что ж, ладно, со мной бывали ситуации и более нелепые, но всё-таки надеюсь, что данный момент так и останется нетронутым. При всём моём блистательном великолепии, невероятном количестве заслуг и од, спетых в мою честь, давайте договоримся держать это в тайне? Ещё не хватало, чтобы обо мне написали, будто я фанат драматурга Квентина, будь он неладен, Мейкписа, после пьесы которого меня развезло на романтику. Так себе комплимент, с какой стороны ни посмотри.       Увы, я пропустил момент, когда Натаниэль, не сказав мне ни слова, решил, что сейчас наиболее подходящий момент для поцелуя. И кто я такой, чтобы с ним спорить?       Мягко зарывшись пальцами мне в волосы, Натаниэль приник к губам так медленно, будто я ещё был способен передумать. Ох уж эта типичная человеческая неуверенность. Но приятная оторопелость, будто мы целовались в первый раз, продлилась недолго.       — Бартимеус, — отстранившись, сказал вдруг Нат, — а Стефан чем бы тебе помешал?       Несколько секунд у меня ушло на то, чтобы вспомнить, кто такой Стефан. Ещё пара — на то, как бы это преподнести так, чтобы у Натаниэля не возникло дальнейших вопросов.       — Ну, снег в машине его бы явно не обрадовал. Да это и было бы как-то… неуместно?       Всё ещё держа ладони на моих щеках, [он что, погреться об меня решил?] Натаниэль удивлённо моргнул, будто я сморозил какую-то несусветную чушь.       — А зачем снег в машине?       Однако я поторопился с выводами насчёт его спокойствия. Натаниэль явно не мог совладать с эмоциями, обуревающими его в этот момент. Но ничего, доберётся до кофе, быстро придёт в порядок.       — Так я и говорю, что неуместен.       Разве не очевидно? Вечно приходится всё разжёвывать.       — То есть, я правильно понял, — с почти детской радостью копируя мою интонацию, Натаниэль поднял бровь, — что у тебя была мысль наколдовать снег? Для меня?       — Как видишь, не пришлось, — уклончиво ответил я, — а если бы Стефан был здесь, ты бы и вовсе не стал меня слушать.       Натаниэль хотел было возразить, но вспомнил свои недавние возмущения и промолчал.       И всё-таки как порой непредсказуема бывает жизнь. Казалось бы, произошло нечто из ряда вон, а снег как падал, так и продолжил падать, кружась в жёлтом ореоле фонаря от еле ощутимого ветра. Мир вокруг совершенно не изменился. Почти неосознанно я отмечал звуки вокруг: далёкий шум машин, столь же далёкое хлопанье дверей театра, звучащее будто на периферии, дыхание Натаниэля, почти касающееся моего лица, его вдох и…       А где выдох?..       Я перевёл взгляд с фонаря на Натаниэля, который как-то неприлично долго собирался с мыслями. И увидел, как он слишком уж подозрительно морщит нос.       Нет…       Отвернувшись от меня, Натаниэль чихнул.       Чёрт. Позаботился о здоровье, называется.

***

      Добрались домой мы гораздо резвее, чем в прошлый раз. Если тащить пьяного Ната по воздуху несло в себе вполне понятный риск, что его непривыкший к подобному организм решит внести в мой облик новых красок, то таскать трезвого Ната практически уже вошло в привычку. Правда, когда мы резко взмыли в небо, он отчего-то решил вспомнить былые времена и пару секунд вопил, как опущенная в лужу ворона. А что? Давно мог привыкнуть, не первый раз путешествует по воздуху. В его распоряжении: доставка класса люкс, романтичный свет фонарей, снегопад и освежающий ветерок, чем ещё он недоволен? Я ведь даже, чтобы не портить атмосферу, в горгулью не стал превращаться, но разве дождёшься от него благодарности? Да и вообще, может, пара секунд встряски избавила его от недели насморка, кашля и соплей, так почему бы не потерпеть? Я, конечно, прекрасно понимаю, на что подписался, но увольте, во второй раз я этого не вынесу.       Полагая, что я окажусь быстрее стремительно подбирающейся к Натаниэлю простуды, я захлопнул дверь, едва мы оказались на пороге. В доме мгновенно наступила тишина, которую не нарушил ни один из бесов и фолиотов, распуганных мною накануне. Однако Нат, стоило ему оказаться в коридоре, тут же опёрся рукой о стену.       — Предупреждать же надо… — прохрипел он, отчаянно борясь со рвотными позывами.       Я подошёл к нему и ласково похлопал по плечу.       — Можешь просто сказать «спасибо». Это несложно, Нат, повторяй за мной, спа-си-бо.       — Меня сейчас вывернет…       — Чем? Тремя ложками пудинга, которые ты понюхал сегодня утром?       — Кофе…       — Ах да, ещё кофе выпил. Просто блеск. Именно так должен выглядеть завтрак нормального человека. Ума не приложу, как ты в обморок не грохнулся во время антракта.       Натаниэль наконец пришёл в себя и, выпрямившись, раздражённо на меня зыркнул. М-да уж, всю романтику из его взгляда как ветром сдуло, пока мы летели домой над заснеженным Лондоном.       — Значит так, Бартимеус, — Натаниэль кое-как распрямился, пока я выпутывал его из пальто и боролся с пуговицами, застёгнутыми прямо-таки намертво, — я прощаю тебе очень многое, кажется, даже слишком многое. Но если ты снова отправишь машину, не уведомив меня…       — Да понял я, понял, Нат. Перестань уже дуться.       Практически за ручку проведя его в гостиную, я взмахом руки разжёг в камине огонь, пододвинул поближе диван и усадил в него Натаниэля. Ничего, сейчас отогреется, небось и лёд в глазах растает.       Спустя пару минут Натаниэль уже неспешно потягивал чай с лимоном, почему-то не глядя на меня. А я, что было, по правде сказать, необязательно, сидел рядом с ним. Между нами повисла неловкая пауза. Нарушали её разве что только редкие шмыганья, которые Натаниэль тщетно пытался глушить, прихлёбывая горячий чай.       Что ж, именно этого я и боялся. Нет, конечно, того, что Нат действительно заболеет, я боялся тоже. Не особо хотелось, конечно, погружаться в воспоминания, но, вопреки желанию, перед моим внутренним взором пронеслись очень нелицеприятные вещи полугодовой давности. Пылающий лоб в дуэте с красным носом, выводящим тоскливые серенады, подушка, стремительно набирающая скорость по направлению к моему лицу, воздух в комнате, настолько пропахший лекарствами и тяжёлый до такой степени, что мумификация, понадобись она вдруг, была бы абсолютно бесплатной. К тому же, откуда мне знать, что простуда не способна довести человека до подобного состояния? [К примеру, один волшебник, живший незадолго до Лоренцо Валла и практикующий парные медитативные сеансы с духами, был твёрдо уверен, что он первоклассный знаток всех человеческих недугов, несмотря на то, что сам мучился от хронического ларингита. Но перед последним сенсом, чтобы прочитать заклинание без осиплости, он решил прибегнуть к знахарским методам. Чтобы избавиться от болезни раз и навсегда, он решил пожечь травы, куда то ли по недомыслию, то ли по ошибке, угодила ветка олеандра. После этого волшебник умер от сердечного приступа. Но зато больше не болел.]       И всё-таки больше меня волновало то, что должно было между нами измениться. Должно же? Нормально ли вообще, что он молчит? Вполне вероятно, что он мог обидеться. Но я ведь сделал ему чай, считай, исправил ситуацию.       Интересно, о чём он сейчас думает? Скорее всего, о том, что целый день, включая вечер, вылетел в трубу, и у него не было ни секунды свободного времени, чтобы снова с головой зарыться в свои документы.       — Спасибо.       Завтра ведь рабочий день, а он, наверное, не успел даже… Что?       Я обернулся, удивлённо посмотрев на Натаниэля.       — За чай, — быстро добавил он.       А потом сделал и вовсе немыслимое: придвинулся ко мне вплотную до соприкосновения наших бёдер и накрыл мою руку своей. Вроде ничего особенного? Но после того, что с Натом было несколько минут назад, меньше всего я ожидал от него именно этого.       Смотря, как блики огня сглаживают его бледность, я почувствовал, что он всё-таки ещё раздумывает, убрать руку или оставить всё, как есть. Но я пресёк все попытки, переплетая наши пальцы и сжимая его тёплую ладонь.       — Только за чай? — улыбнулся я.       — Только за чай, — подтвердил Натаниэль. — Потому что ты так и не извинился.       — За что? За то, что не дал тебе заболеть?       — Я бы и так не заболел.       Ага, конечно. Сам-то небось не помнит, что вытворял, большую часть времени провалявшись то ли в бреду, то ли в отключке. Хотя о чём это я? Это же Натаниэль, из него «спасибо»-то не вытянешь, не то что признание собственной ошибки. Нет, тут всё-таки есть какой-то подвох.       — Бартимеус, теперь твоя очередь.       Собственно, вот и он.       — Не понимаю, о чём ты.       — Если уж я понял, то ты тоже должен. Это несложно, Бартимеус, повторяй за мной, я-те-бя…       — Так, стоп, взамен на «спасибо» я должен сказать это? Обычного «извини» тебе уже не достаточно?       Что ж, вынужден признать, отвлекающий маневр сработал отлично. Я и глазом не успел моргнуть, как лицо Натаниэля оказалось совсем близко от моего.       — Способ извинения зависит от степени тяжести проступка, — философски сказал он.       Я вздохнул. Пора бы уже привыкнуть, что самые неожиданные аспекты жизни начинают ускользать от меня, как песок сквозь пальцы. Однако трудно было сказать, относится ли к этому проще сам Натаниэль. Будто это всё равно, что пожелать доброго утра. Неужели все люди всегда испытывают подобные душевные муки, признаваясь кому-то в любви?       Моё молчание уже порядком затянулось, а Натаниэль всё не отводил взгляда от моего лица. В его глазах вдруг отразилось столько чувств, что списать их на блики от огня не получилось бы при всём желании. Привыкнув, что Натаниэль вечно хмурый и недовольный, шастает по дому, как привидение, и крутится целыми днями, как белка в колесе, разгребая очередной завал по работе, тем ценнее казалось выражение тихого счастья на его лице.       Я поднял свободную руку и легко погладил его по щеке тыльной стороной ладони, отметив, как кожа потеплела от лёгкого смущения. Теперь он не догадывался, а ждал. И на его счастье, я решил не обманывать ожиданий.       — Я тебя люблю.       Похоже, люди испытывают такие же волнения, когда признаются в любви им. Потому что Натаниэль вдруг ни с того ни с сего схватил мою руку и прижался к пальцам каким-то робким поцелуем. От удивления я ничего не сказал даже тогда, когда Нат, видимо, решив побить свой сегодняшний рекорд наименее ожидаемых от него вещей, уткнулся мне в шею. И уже оттуда раздалось тихое:       — Так уж и быть, прощу тебя.       Потрескивание костра и повисшее в воздухе радостное волнение, которое, казалось, вот-вот станет осязаемым, сплелось в какую-то особую атмосферу, что наверняка каким-то образом подействовала на мою сущность. Потому что я тоже каким-то непостижимым образом почувствовал смущение от того, как Нат прижимался к моей шее.       — Ладно, Нат, прекращай, ещё не хватало, чтобы ты об меня тут свои сопли вытирал.       — Да не заболел я.       — Ну да, видимо, у меня слуховые галлюцинации.       — Когда ты молчишь, я иногда забываю, каким невыносимым ты порой бываешь, Бартимеус.       — Но ты, несмотря ни на что, всё равно любишь меня? — подцепив его за подбородок, я игриво заглянул ему в глаза.       — Всё равно, — ответил Натаниэль, окончательно сократив миллиметры между нами.       Надо бы почаще делать ему чай с лимоном. Похоже, он положительно влияет на нервную систему. И словно в протест этому живот Ната вдруг громко заурчал.       — Разогреть пирог? — спросил я без лишних слов и острот, отстранившись от Натаниэля, который от стыда снова порозовел.       И дождавшись, пока он кивнёт, я поднялся с дивана, напоследок сжав его пальцы. Не то чтобы кухня находилась так уж далеко, но мне пришлось на себе прочувствовать, что такая интересная штука, как любовь, заставляет делать странные и необъяснимые вещи.       Усилившийся снегопад за окном, где было темно и холодно, контрастировал со светлой и тёплой гостиной, где на диване перед камином кутался в плед Натаниэль. В эту идиллию даже не верилось поначалу, и тем не менее, она была. Точно так же, как были чувства, осязаемые и согревающие, как горячий чай. И всё было просто прекрасно.       Если бы не одно но.