Колыбельная на руинах жизни

      Собственную смерть в самом разгаре очередного раунда извращенной муторной пытки, длившейся не меньше нескольких часов кряду, Шэнь Цинцю, если честно… не заметил.       На тот момент монотонная физическая боль от накручиваемых на когти пустых кишок давно приелась и успела надоесть, края раны под нагревшимися от тепла тела металлическими распорками на вывернутом наизнанку животе больше ныли, чем болели, старые кости зудели вообще уже полгода, после того эксперимента Бинхэ с выяснением, могут ли его кровяные паразиты отрастить кость заново, если предварительно ее выломать с корнем, а злобное бухтение копошащегося в районе пупка звереныша откровенно вводило в транс.       Если бы не такое же постоянное давление на мозги, радующее всеми возможными оттенками и разнообразием, Шэнь Цинцю давно бы познал дзен и отрешился от мира смертных в полной гармонии с окружающей его темницей. К сожалению, Бинхэ являлся мастером пыток не только телесных, но и ментальных.       Он просто не давал своей жертве спать. Неделями, месяцами, однажды дошло до полугода – постоянно изнуряемому человеческому телу, уже годы живущему без еды и только изредка умудряющемуся перехватить пару капель воды, сложно было обходиться совсем без сна. Шэнь Цзю ловил галлюцинации, переставал понимать человеческую речь, вяло осознавал, что творится с его телом и начинал хихикать при виде собственной селезенки, любезно ему однажды сунутой под нос. Ло Бинхэ бесился и одновременно наслаждался, позволяя своему пленнику урвать несколько часов спокойного сна, а потом приходя в сознание живым призраком и начиная долбить его тело изнутри, позволяя материальным ранам залечиться, но создавая иллюзии новых мучений.       Постепенно Шэнь Цинцю начинал терять понимание, где начинается сон и заканчивается реальность, ибо разница для него была не шибко большая. Ло Бинхэ не разменивался на разнообразие декораций, даже во снах предпочитая любимую классику Водной Тюрьмы.       Ну и… в итоге как-то так получилось, что Шэнь Цинцю умер. И то ли сердце перестало биться позже, чем душа покинула тело, то ли Ло Бинхэ элементарно завтыкал от пафосности собственного монолога, но смерть его никто в последний момент не остановил и душу в грешный мир не вернул.       Ни обрадоваться, ни вообще хоть как-то осознать произошедшее Шэнь Цинцю не успел по самой элементарной причине – он очнулся.       С больной головой, вырвавшимся из легких молодецким криком и перевернутой вверх ногами картинкой серой стенки и людей-великанов в белых халатах, радостно что-то орущих на смутно знакомом Шэнь Цинцю языке. Потом была плачущая женщина-великан, нежно прижимающая его к огромной мягкой груди, вкус теплого молока на губах и медленное осознание ситуации.       Он переродился.       Вот так вот просто – без Диюя, судебного заседания, пинка под зад с вершины лестницы и демонических завываний из всех углов. Взял и переродился. Шэнь Цинцю, если честно, представлял себе эту систему немного не так, но не в его положении критиковать высшие силы. Жив – и на том спасибо. Ло Бинхэ рядом вроде бы не наблюдается – спасибо дважды. На остальные детали, какими бы они ни оказались, жаловаться как-то даже грешно.       Впрочем, как показали последующие несколько лет, жаловаться ему вообще решительно не на что.       Порядочная любящая семья, способная обеспечить каждого из трех своих отпрысков сытым безоблачным детством и достойным образованием в зависимости от желаний. Нормальное человеческое имя, а не номерная кличка. Высокоразвитый мир с полным отсутствием демонов, нечисти и магии в целом, зато с кучей всяких интересных общедоступных вещей вроде бесчисленного количества книг, комиксов, фанатских историй, фильмов, мультипликаций, театральных и музыкальных постановок…       Если это не рай, то что тогда рай?       Шэнь Юань рос тихим ребенком. Серьезный не по годам мальчуган, усердный ученик, хорошо воспитанный сын – в восторге от маленького гения были все взрослые, начиная от родителей и заканчивая случайными прохожими. Он не боялся темноты, прилежно учился, был аккуратен и чистоплотен, не капризничал, заботился о младшей сестре – просто чудо, а не ребенок. Максимум привередливости, который от него слышали родители, касался исключительно купленных для него книг. Маленький критик с раннего возраста читал абсолютно всю развлекательную литературу, до которой могли дотянуться его крохотные детские ручки, от традиционных восточных сказок до современной западной литературы (естественно, переведенной на китайский язык – склонности к иностранным языкам ребенок, к сожалению родителей, не проявил, хоть и порадовал исключительным талантом к древним вариациям родного), но положительно высказывался далеко не обо всем. Особенно его почему-то возмущали сказки о демонах.       И «романтизация насилия» во всех проявлениях этого термина.       Шэнь Юань, ни на мгновения не забывавший прошлое имя, сам себя считал личностью асоциальной, недружелюбной и противной. Причем последним заслуженно гордился, а второе и первое принимал, как данность. Дружелюбие он где-то посеял еще в бытность свою уличным мальчишкой, а социализация, как показал опыт, штука до крайности бесполезная и ни к чему хорошему не приводящая. Что, заступился кто-нибудь за прославленного Мастера Сюя, когда чудовище выдвигало против него обвинения? Юэ Ци, этот предатель, не в счет. Му Цинфан? Нин Инъин? Хоть кто-то, к кому он осознанно был добр и пытался наладить отношения? Угу, аж дважды за него заступились и трижды помогли. Спасибо, Шэнь Цинцю выучил урок со второго раза, больше ему не надо.       Так что Шэнь Юань предпочитал расти заслуженным социопатом, тем более, в Шанхае двадцать первого века от него никто общительности и не требовал. Родителей, сколько угодно любящих и балующих, в первую очередь интересовали хорошие отметки в школе, отличные результаты экзаменов и репутация в кругу своих знакомых. Старший брат к общению с младшими не стремился, даже присматривать за малышней соглашался неохотно. Сестренка, разве что, липла к обоим братьям, но маленькой девчушке с забавными резиночками в волосах это простительно (Шэнь Юань и сам никогда не отказывался от компании мэй-мэй). А общество одноклассников можно смело игнорировать, отшивая их одним леденящим душу взглядом поверх очередной книжки. Пусть благодарят выдержку прославленного заклинателя, что он не шарахается от людей, как кот от огурца.       …К выпускным классам Шэнь Юань внезапно осознал себя школьным идолом. Любимчик учителей, красавец, богач, в спорте тоже весьма неплох, всегда опрятен и возвышен, способен постоять за себя острым словом – что еще нужно подросткам, чтобы устроить местечковый фанклуб и с периодичностью пару раз в неделю пытаться подкатить к своему кумиру. Способы тоже всегда одни и те же – то собственноручно приготовленным обедом угостить, то попросить помощи в подготовке к экзамену, то (уровень для самых смелых) пригласить в кино. Шэнь Юаню эти бурления вокруг себя откровенно льстят. Но отвечать на них взаимностью он не спешит – небеса, это же дети. Физически он, конечно, тоже ребенок, но ментально-то нет. Ему претила сама мысль о чем-то… чем-то подобном. Что бы там ни кричал с трибуны Ло Бинхэ, Шэнь Цинцю никогда не опускался до совращения кого бы то ни было и не собирался заниматься этим впредь.       Так что со своими поклонниками он поступал так же, как и в бытность свою Горным Лордом – вежливо и с признательностью принимал подарки, помогал с учебой (исключительно на территории школы), но не больше. За что, кажется, получал только больше очков в глазах фанклуба. Возможно, он разрушил чью-то жизнь своим статусом первой-самой-идеальной-любви или примера для подражания, но… Он не Учитель для этих детей. Это не его проблемы.       Постепенно сменяли друг друга года. За спиной остались школа, университет и половина магистратуры. Шэнь Юань, талантливый молодой исследователь древних языков и диалектов азиатского сегмента (не так уж давно все «древнее» было для него очень даже «современным», так что ему были открыты любые дороги исторической направленности – хоть древние тексты переводить, хоть чайные церемонии проводить), с головой погрузился в увлекательную жизнь востребованного специалиста. Библиотечные хранилища, музейные экспонаты, археологические раскопки – если находилось что-то, что имело на себе неопознанные иероглифы, у Шэнь Юаня всегда были самые высокие шансы попасть в команду исследователей наравне с именитыми профессорами. Его ценили, уважали, платили деньги за труды. А со временем, наработав еще больше репутации, он сможет выбрать себе специфику и соглашаться только на самые интересные находки. Например те, которые касались даосских практик, бестиариев фантастических тварей, старых карт и исторических хроник.       Это было бы… привычно. Но заклинательские школы в этом мире, если и существовали в привычном Шэнь Цинцю виде, то либо скрывались от глаз обывателей, либо были уничтожены на протяжении столетий войн и политических распрей. Или оставались у всех на виду, прикрываясь туристическими маршрутами и древними учениями, по факту или деградировав или… ну… маскируясь. Шэнь Юань очень хотел знать. Исключительно любопытства ради – Золотое Ядро он сформировать все равно не смог. И не то, чтобы как-то активно пытался, если честно – спасибо, ему очень понравился опыт жизни исключительно на инедии, когда годами не дают ни есть, ни пить, ни спать, а умереть все равно получилось только чудом. Лучше он будет поддерживать свою красоту косметическими средствами, справлять низменные человеческие потребности и иметь законное право сдохнуть в спартанских условиях демонических пыточных.       Так что нет, двигал им исключительно научный интерес. А что, а как, а куда делось и почему больше не работает? А может, он вообще не в другом мире, а в каком-нибудь далеком будущем и где-нибудь на территории Китая еще осталось двенадцать холмиков, пущенных на какой-нибудь заповедник? Хотя этот вариант был бы довольно печальным, потому что если он в своем родном мире, то, во-первых, как миры людей и демонов умудрились разъединить? Во-вторых, когда и кто это сделал? В-третьих, а не осталось ли каких-нибудь проходов, откуда рано или поздно вылезет какой-нибудь потомок зверя с фамилией «Ло», поступит на обучение в родной университет Шэнь Юаня и история пойдет по новому кругу?       Он читает слишком много сетевой литературы и хронофантастики, да, и что? Зато некогда страдать по прошлой жизни, впадать в прокрастинацию и просыпаться в холодном поту каждый раз, когда ему снятся Водная тюрьма и демонический смех. Ну ладно, спать тоже иногда бывает некогда, особенно под сессию или защиту диплома, когда одновременно хочется и учебой заняться, и загуглить смежную с экзаменационным вопросом тему, и недавно найденный сериальчик глянуть краем глаза, и на выставку культуры эпохи Троецарствия слетать в Пекин, и только что вышедшую главу той-дерьмовой-новеллы прочесть.       Откуда там вообще времени взяться, если Шэнь Юань, добираясь до подушки к двум часам ночи, элементарно падает в обморок, чтобы к пяти утра воскреснуть из мертвых под саундтрек из Пиратов Карибского Моря, сделать зарядку, степенно позавтракать и дальше направиться (поскакать галопом) вершить великие дела?       …Если честно, ему нравится его новая жизнь. Конечно, большинство людей вокруг все так же безнадежно тупы (и дело даже не в том, что он лучше них разбирается в чем-то, чего в этом мире не существует уже веками), превалирующую часть попадающегося под руку чтива сложно назвать литературой, а любимого сорта чая не сыскать днем с огнем, но… Интернет, вкусная еда, хорошая музыка (правда, чтобы ее найти, нужно постараться – но Шэнь Юаню очень нравятся каверы известных мелодий, исполненные на традиционных инструментах), кофе, роскошнейшие библиотеки (сетевые читалки и оффлайновские хранилища) и все еще отсутствующая необходимость в активном социальном взаимодействии (его повседневный круг общения не считается, потому что ученые и профессора – не «большинство людей») с легкостью сводили все минусы на нет.       Естественно, долго так длиться не могло. Шэнь Цинцю как-то и не удивлен – видимо, его прокляли даже не в прошлой жизни, а в позапрошлой. Что-то типа «и пока он помнит собственное имя, не видеть ему спокойного существования». Или «да будет он вечно страдать за то, что натворил, но не будет помнить, что именно».       Или он читал слишком много сомнительной литературы, раз придумывает оправдание себе, а не обвиняет во всем первоисточник своих проблем.       Так или иначе, устоявшаяся размеренная жизнь рушится однажды летней ночью. Шэнь Юаню двадцать четыре, у него в перспективах – половина магистратуры, докторантура и вся жизнь, а в планах на ближайший месяц – закончить, наконец, перевод бестиария начала прошлого тысячелетия, право работать с которым он выгрызал зубами и взятками. А еще у него по венам вместо крови течет чистый кофе, в отдельной вкладке на мониторе компьютера ждет прогруженная серия Шерлока Холмса (какой-то очередной западной адаптации), за окном идет второй час ночи, а он сам, подперев подбородок рукой с накрепко зажатой в ней ручкой, прикорнул прямо над рабочими заметками. За рабочим столом. Хорошо, что он, зная свою привычку засиживаться допоздна, специально купил себе удобное геймерское кресло – с подголовником такое. Чтобы спать удобно было. Все же есть минусы в жизни без инедии, есть. Особенно если приплюсовать к ним привычку очень много работать.       Только вот сон в ту ночь пришел необычный. Не привычная Водная тюрьма, преследовавшая его с прошлой жизни, не обрывки прожитого дня и не скриншоты злосчастного бестиария, что было бы объяснимо, учитывая его ритм жизни. Нет. Он увидел Бамбуковую Хижину – место, так много лет служившее ему убежищем, рабочим кабинетом… домом. Даже во сне Шэнь Юаня накрыло волной ностальгии – он с удовольствием прошелся по комнатам, заглядывая в шкафчики и перебирая свитки. Выглянул из окна, глубоко вдохнув пропитанный запахом бамбука воздух. Полюбовался вывешенной на стенку каллиграфией – вот оно, искусство. Даже с удивлением (и зарождающимся подозрением) обнаружил в одном из ящиков (втором сверху дальнего комода, это он правильно помнил) свою коллекцию вееров.       Проблема была в том, что по прошествии стольких лет он физически не мог помнить обстановку настолько детально. Да, он прожил в Бамбуковой Хижине не один десяток лет и ремонт никогда в ней не делал, но… Во-первых, еще вечером он абсолютно точно не знал, какая именно цитата висит в качестве каллиграфии на стене. Во-вторых, что-то он себя осознает слишком уж четко, как будто и не спит вовсе. И вот, вот эта самая мысль про сон – при нормальных сновидениях не задумываешься с такой ясностью, где реальность, а где нет. В-третьих, если уж это сон, то почему не ночная охота? Помнится, чанфу , страница с описанием которой была переведена накануне, он встречал вполне себе вживую. И дохлую ему шиди Лю притаскивал (вообще-то, его не просили, но именно в тот момент Шэнь Цинцю нуждался в образце для вскрытия, чтобы пополнить свой собственный бестиарий). Но вместо чего-то действительно интересного он стоит посреди Бамбуковой Хижины в домашних спортивных штанах и футболке с пандой. И в носках с огурчиками.       …       Ладно, возможно, он и впрямь себя накручивает.       Но – ха – когда это в его жизни все было так просто?       - Нашел.       Знакомый голос из-за спины прошил Шэнь Юаня насквозь, припечатав его к полу и мгновенно воскресив в памяти целый калейдоскоп чувств, основой которых всегда была боль. Обреченная боль, терпимая боль, всепроникающая боль. Боль-боль-боль-боль.       А за спиной почти мурчали, подходя ближе. Шэнь Юань увидел на полу нависающую над собою тень – широкоплечую, лохматую, гиперболизированную человеческим страхом. Казалось, она сейчас по-мультяшному улыбнется, разрезав теневой силуэт полумесяцем света, и сверкнет глазами – такими же мультяшными. Как будто бы в голове того, кто эту тень отбрасывает, проделали три сквозные дырки и сквозь них просочились солнечные лучи.       Воображение мгновенно нарисовало продырявленную башку Ло Бинхэ (все равно пустая, хуже не будет) и сразу как-то… ну… отпустило.       Шэнь Юань едва не фыркнул, испытывая страстное желание прикрыться хотя бы веером. Ржать над кем-то, когда твоей мимики не видно, гораздо удобнее, чем когда нужно держать ее под тройным контролем. С настроя его не сбила даже коснувшаяся спины (почти обнаженной, а не закутанной в пять слоев подобающих Горному Лорду одежд) волна тепла – кто бы (как будто есть сомнения, кто) там ни стоял, делал он это буквально в полушаге от веселящегося (нет, это не истерика, отстаньте) Шэнь Юаня. Он почти чувствовал тяжелое дыхание на своей макушке.       Оборачиваться он не стал. Вместо этого, закрыв глаза и сосредоточив всю силу воли на месте несуществующего Золотого Ядра, полностью отрешился от иллюзорного мира. Он сможет. Он читал про практики осознанного сновидения с точки зрения психологии. Царство Снов – это такое же осознанное сновидение, и если чудовище не успело его здесь запереть… Сначала поплыли слуховые и тактильные ощущения, мгновением позже – отблески света под сомкнутыми веками. Кажется, ему что-то говорили. Кажется, он чувствовал прикосновение к своим плечам.       А потом он проснулся, открыв глаза напротив потухшего монитора компьютера в своей небольшой съемной квартирке в спальном районе Шанхая. Мерно гудел холодильник на кухне, за окном истошно визжала полицейская сирена. Обманчивую тишину наполняли десятки порожденных техникой и людьми звуков, кажущихся особенно громкими после безмятежности иллюзорной Бамбуковой Хижины. Шэнь Юань моргнул, сбрасывая с сознания остатки сонливости. Пошевелил мышкой, тут же болезненно сощурившись на слишком яркий экран. Задумчиво сунул нос в пустую чашку из-под кофе, досадливо цокнув языком. Встал. Пошел на кухню ставить чайник.       И реагировать на сон не стал вообще никак.       Нет, наивным обывателем, списывающим все на стресс, авитаминоз и разыгравшуюся фантазию, он не был. Шэнь Юань более чем прекрасно осознавал случившееся, но… А смысл реагировать?       Что он может сделать? Ну вот что? Носиться кругами по комнате, собирая в походный рюкзак трусы и документы? Звонить в полицию? Искать через знакомых, где можно купить водородную бомбу по скидке?       Очень смешно. Прямо обхохочешься. Нет уж, спасибо. Он продолжит жить так, как жил двадцать четыре года до этого. В конце концов не факт, что во плоти Ло Бинхэ заявится в этом десятилетии. А может, и столетии – если повезет. Или он придет прямо завтра и ничего сделать Шэнь Юань даже не успеет. Только время безбожно потратит на всякую ерунду. Вот мэй-мэй стоит позвонить, как рассветет. И к родителям на ужин напроситься – все же стоит понадеяться, что Бинхэ немного помедлит.       Что еще можно сделать? Домучить перевод? Досмотреть сериал? Эх, вот бы получилось дождаться концовки той новеллы… О, еще нужно побаловать себя и сходить в тот магазинчик европейских сладостей, о котором говорила Инь Тэн с кафедры…       Как Шэнь Цинцю в прошлый раз не видел смысла трепыхаться, так не собирается ронять свое достоинство и в этот. Если чудовище ожидает, что он попытается сбежать, поджав хвост, то пусть обломится – этот бывший мастер даже пальцем не шевельнет (и если каждое утро за завтраком он гипнотизирует пустым взглядом кухонный нож – то он просто размышляет, стоит ли купить наконец заточку).       На следующий день его никто не беспокоит.       И на послезавтрашний – тоже.       Шэнь Цинцю необоснованно чувствует себя разочарованным. Как будто прогноз погоды предвещал сильнейшую ураганную грозу, и ты весь такой уставший после рабочего дня прибежал домой, заварил огромную кружку чая, притащил печенье на блюдечке, замотался в плед, уселся под окном… а вместо бушующей стихии тебе показали мелкий моросящий дождик и солнечные лучики, пробивающиеся сквозь хлипенькие тучки. Облом-с.       Сильно расстраиваться, впрочем, Шэнь Юань не стал – ему что, заняться больше нечем? Вон, еще треть бестиария не переведена, работать кто будет? Не Бинхэ ведь. От него дождешься – небось, и читать-то не выучился до сих пор, позорище рода человеческого.       Но хоть он честно старался не зацикливаться на ситуации, мировосприятие перестроилось, не дожидаясь осознанных усилий. С той самой ночи он был куда больше Шэнь Цинцю, чем Шэнь Юанем – пусть уже не заклинателем, но стратегом и воином, а значит, в любом случае на голову выше обывателей-гражданских. Золотое Ядро не нужно, чтобы знать, куда и как правильно смотреть на пустующей или переполненной людьми улице. Не нужно оно и чтобы правильно слушать, фильтруя бесконечный поток аудиальной информации, щедро заливаемый в уши жителю современного мегаполиса. Даже походка изменилась – если раньше Шэнь Юань ходил степенно, но… обыкновенно, что ли, как самый нормальный человек, вынужденный толкаться в толпе, стоять в очереди и переходить дорогу на последних секундах зеленого света, то теперь он мягко ступал, будто скользя над недостойным его внимания асфальтом. Осанка стала еще ровнее, чем была – и без того как доска, сейчас на идеально выпрямленную спину под идеально выглаженным пиджаком смотреть было откровенно больно.       На его пути стали расходиться люди, образуя мертвую зону в метр диаметром. В метро. В Шанхае.       Почему он не делал так раньше?       Впрочем, от походки плюсов оказалось немного, особенно все на тех же не к ночи будь помянутых дорогах. Китай двадцать первого века это вам не древняя Поднебесная, где может разве что лунный носорогопитон затоптать. Тут нужно двигаться быстро, смотреть по сторонам нормально и не хлопать ушами, а не то всякие там демонические императоры вместо своего Учителя обнаружат раскатанный по асфальту мясной блинчик.       (Или, замечтавшись, превратятся в него сами)       Плюсов, как оказалось, вообще не было.       С роковой ночи минул почти что месяц. Шэнь Юаню откровенно надоело вглядываться в каждый куст на многочисленных клумбах, да и начинал потихоньку приближаться сентябрь, а на любимой кафедре в его сторону посыпались туманные намеки, что пора бы «востребованному специалисту» нюхнуть пороху и поучить чему-нибудь молодое поколение (Ха. Ха. Ха.). Жизнь, всколыхнутая тревожным сном, постепенно устаканивалась, затягивая обратно в свое теплое обжитое болотце. Казалось, все пришло в норму и можно с чистой совестью забить и расслабиться…       …Когда однажды вечером Шэнь Юань осознал себя посреди восторженно бурлящей толпы, искренне аплодирующим только что оттанцевавшейся, тяжело дышащей и выглядящей донельзя счастливой Ша Хуалин, бежать было уже поздно.       Изначально его привлекла мелодия флейты. Натренированный слух мгновенно опознал «живой звук», а задорный, но традиционный мотивчик воскресил смутные воспоминания о фестивалях древнего мира – тех, на которых он побывал еще ребенком, вертясь возле бродячих артистов в надежде на то, что и ему перепадет пара лишних монет или подработка в стиле «подай-принеси». Иногда танцовщицы угощали его сладостями – и это были самые вкусные сладости за все его жизни. Ни роскошные конфеты, которыми потчевали повара Шэнь Цинцю, ни бельгийский шоколад, который мог позволить себе купить Шэнь Юань, не шли ни в какое сравнение с самой дешевой карамельной конфеткой, завернутой в обрывок промасленной бумаги, протянутой беспризорнику милой сестрицей с доброй понимающей улыбкой.       Естественно, он не мог устоять и не посмотреть, кто играет. Какой-нибудь студент музыкальной школы? Или агентство выгнало кого-то из айдолов на улицы, показать себя и пропиарить новый трек? Шэнь Юань не следил за эстрадой, но, как и любой современный человек, не мог не знать о ней хотя бы по верхам. Только вот слышал он не ритмичную какофонию, а одинокую флейту, и ее даже не заглушают писки фанклуба… Собственно, и самого фанклуба, размахивающего плакатами и флажками, как-то не видно. Интересно…       И что это? Колокольчики? В мелодию вплетается перезвон колокольчиков? Ух ты. Шэнь Юань обязан узнать, кто это играет и потом на них подписаться. Возможно, даже скачать пару треков, уж больно хорошо исполнение. Ему ли, бывшему Лорду Пика Искусств, не разбираться в музыке.       А потом он совершенно не возвышенно пробился в первые ряды и пропал. С первого взгляда на выступающий дуэт, забыв про весь окружающий мир, он растворился в творящимся перед ним действе.       Ослепительно красивая девушка танцевала босиком на пыльном асфальте и ее полупрозрачные газовые одежды поднимались в воздух алыми всполохами. Наряд – на грани приличия даже для современного мира – не казался пошлым, наоборот, лишь подчеркивал изящество танцовщицы, то окутывая ее тонкую фигуру кровавой дымкой, то приоткрывая глазу зрителя обнаженные участки подтянутого живота или изящных бедер. Не похабщина – искусство на той самой тонкой грани эротизма и порнухи, когда даже совершенно обнаженная женщина кажется облаченной в самый прекрасный в мире наряд. Звенели вплетенные в длинные волосы колокольчики, изгибались в завлекающей улыбке алые губы, сверкали в электрическом свете уличных фонарей многочисленные золотые браслеты. Арабские мотивы, азиатская утонченность, демоническая харизма – девушка знала, насколько красива она в движении и бессовестно пользовалась этим, соблазняя толпу зрителей не телом, но танцем.       Стоящий чуть поодаль юноша-флейтист терялся на фоне своей партнерши. Одетый в обычные темные джинсы и расстегнутую на три пуговицы черную рубашку с закатанными до локтя рукавами, он казался сущей посредственностью. Тонкий, почти тощий, но при этом высокий, а за счет черных одежд и вовсе сливающийся с тенью за своей спиной – взгляд соскальзывал с него, ни за что не цепляясь, почти мгновенно возвращаясь к блистающей в лучах внимания девушке. Но стоило лишь приглядеться, задержать на юноше взгляд дольше секунды, всмотреться в обнимающий его за плечи мрак, и отвернуться от него становилось уже невозможно. Над угольно-черной флейтой с покачивающейся на ветру красной кисточкой порхали бледные музыкальные пальцы – тонкие, изящные, их с легкостью можно было представить запутавшимися в волосах или перебирающими струны гуциня. В длинных волосах, кончиком касающихся массивного ремня с бляшкой-пентаграммой на джинсах, красным росчерком пестрела лента – единственный, кроме кисточки на флейте, цветной элемент в его образе. Но самыми примечательными были глаза. Точнее даже, взгляд – на миловидном тонкокостном лице, уже лишенном детской припухлости, но еще не набравшем мужской суровости, двумя бриллиантами сверкали серые глаза. Необычайно светлые для типичной азиатской внешности, удивительно выразительные, читаемые в них чувства делали юношу неотразимо красивым. Но еще более прекрасной они делали танцовщицу, которой была адресована каждая грань юношеских эмоций.       Девушку всегда красят обращенные на нее чувства.       Плескающие в серых глазах пылкая любовь и искреннее восхищение делали ее небожительницей.       Шэнь Юань на какое-то мгновение даже больно стало на эту картину смотреть. Неземные какие-то чувства, место которым – на страницах книг и киношных сценариев, напрочь обезоруживали и смущали даже такого старого черствого сухаря, как он. Юноша-флейтист любил прекрасную танцовщицу, а она танцевала для других. Было ли это частью постановки или же случайные прохожие могли ненароком подсмотреть историю чьей-то жизни – даже значения не имело. Шэнь Юань не разбирался в человеческих чувствах, он не мог определить наигранность во взгляде юноши, но воображение и сладкая надежда на незабвенный «хэппи энд» (одна из причин, по которой Шэнь Цинцю так любит современную литературу) прекрасно справлялись самостоятельно, дорисовывая картины прошлого, настоящего и будущего этой пары.       А потом прозвучала последняя нота.       Застыла в полупоклоне тяжело дышащая девушка, сверкая широкой довольной улыбкой на открытом взглядам лице.       Посыпались овации и одобрительный свист, послышались крики «Еще!» и «На бис!».       Нервно сглотнул Шэнь Юань, отчаянно бледнея, но не смея оторвать взгляда от вишневых глаз и покрасневших щек Священной Демоницы, узнаваемой даже спустя два десятилетия. Слишком яркий цветок, чтобы ее забыть. Слишком острый оскал, слишком ядовитый язык. Одно сплошное слишком… способное увлечь в свои сети даже самого искушенного зрителя. Кто бы мог подумать, что кровавый генерал может быть столь женственно-прекрасной? И что она покажет эту свою сторону за пределами спальни Ло Бинхэ.       …В любом случае, надо бы отсюда убираться. То, что Шэнь Цинцю считает ниже своего достоинства избегать проблемы, вовсе не означает, что он побежит им навстречу. Представление же закончено? Он имеет полное право идти дальше по своим делам. Мало ли. У него там… кошка не кормленая, утюг не выключенный…       - Учитель, - раздается за правым плечом прежде, чем Шэнь Юань успевает сделать шаг назад или отвернуться от артистов. И он застывает, враз окаменев от пронзившего самую его суть голоса. Утих гомон толпы, заглушенный шумом крови в ушах и суматошно забившимся слабым человеческим сердцем. Шэнь Цинцю знает – Бинхэ слышит этот стук. Но сделать с этим ничего не может. Он более не совершенствующийся – это его наибольший козырь, но при этом и самая позорная слабость.       Спины касается волна тепла. Короткие волосы на макушке взъерошивает чужое тяжелое дыхание. Точно так же, как в их последнюю встречу во сне. Только вот теперь, закрыв глаза и хорошенько сосредоточившись, сбежать не получится – от реальности вообще очень сложно убегать.       Но Шэнь Цинцю и не планировал.       Он лукаво щурится, растягивает губы в идеально-вежливой улыбке, жалея только об отсутствии веера в руках, и разворачивается на носках, встречая своего ученика лицом к лицу.       - Чудовище.       За его спиной сливаются в долгом поцелуе демоница и юноша-флейтист.