The lost child

"You take me there You take me where The kingdom comes"

«… вы же слышали о ней, не так ли? Легенде о Спарде. Давным-давно, в древние времена, демон восстал против собственной природы ради человеческой расы. Собственным мечом он запер портал в царство демонов и запечатал вход для злых сущностей в мир людей. Но, поскольку он сам был демоном, его собственная сила также оказалась заперта по другую сторону…» Он видел с вершины холма, как полыхал особняк. Вся громада — фундаментальная, нерушимая, пожиралась пламенем изнутри, освещающим выбитые окна ярче, чем в самую темную ночь. Дом рушился, и огромные столбы дыма тянулись черным шлейфом к серому небу, а в ревущем огне был слышен грохот падающих балок. Вергилий пытался дышать, но почему-то во рту только раз за разом собиралась кровь, он захлёбывался ей, но как только тело сотрясали хрип и кашель, в груди расцветала такая невыносимая боль, что слезы потоками струились из глаз. Он пытался подняться, но демон сильным ударом меча перебил у него что-то в спине, и он рухнул, так как ноги отказали ему, сознание померкло на один краткий миг, а затем сердце в бешеном своем ритме выдернуло его обратно, разгоняя кровь, запуская восстановление. Кости вставали на места, и зрение меркло через раз, он как будто терял связь с реальностью, но его тело не давало ему забыться или отключится от боли дольше, чем на несколько секунд, заставляя воспринимать действительность во всей чудовищности происходящего. Кто-нибудь. Помогите. Он пытается встать хотя бы на четвереньки, но его руку пробивает острие клинка. Боль в израненной груди и спине на краткий миг меркнет, заглушенная новой раной, но все тут же возвращается обратно. Он хочет кричать, но его горло не способно, хочет отключиться, но его сознание упорно оставляет его наедине с этими невыносимыми ранами и страхом. Сколько бы он ни читал про демонов, сколько бы он ни слушал рассказов отца и даже осмелился один раз взглянуть на него в его истинном облике, это меркнет перед тем, что сейчас пришло за ним. От этих тварей разит ужасом и смертью, они вызывают отвращение, хочется бежать без оглядки, но он не может. Горящий особняк теряется, потому что перед его лицом возникают костлявые ноги в истрепанном тряпье. На них нет плоти, они посерели от времени, но перемещаться им это не мешает. Этого не могло происходить. Царство демонов не соприкасается с миром людей, а печати Спарды продержались два тысячелетия, сломать их без него невозможно — отец начал объяснять принцип врат: лишь его артефакты и его кровь могут повернуть заклятие вспять, и поставлены они так, что сама тьма не может разбить барьер. Но Спарда исчез месяц назад перед их восьмым днем рождения, и то, что казалось нерушимым, ломается прямо сейчас. Его окружили, из ран льется кровь, и ему некуда бежать. Несколько демонов с почерневшими костями и острыми венцами на голых черепах одновременно заносят ржавые клинки над ним, и мальчишка не знает, выдержит ли он столько боли снова, ему кажется, что здесь его предел, и он просто сейчас умрет. Как бы он ни был самонадеян в своей неуязвимости, таких ран он не получал еще никогда. Ему страшно, как никогда не было ранее. Время растянулось на века, и каждая секунда кажется ему мучительной, мысли мечутся как обезумевшие, но ужас вцепился в него так крепко, что ему отказывает тело. Ему не сбежать, не спастись, и все, что он увидит в последний миг — уродливые черепа с провалом черных глаз. Кто-нибудь. Пожалуйста. Отцовский меч является к нему сам. Вместо комьев земли, смешанной с его кровью, он вдруг чувствует под пальцами рукоять и вцепляется в нее так сильно, как вцепился бы в руку помощи. Из черных ножен меч выскальзывает быстрее вспышки мысли, а лезвие его стремится рассечь воздух; чуждое ощущение от баланса стали, но в руках израненного мальчишки меч разрубил трех тварей, как если бы ломал сухие ветки. Ему снится. Ямато не должен быть здесь, он заперт в горящем доме. Дрожащими руками Вергилий опирается о рукоять, и его всего шатает, рубашка кровавыми лохмотьями висит на его иссеченной груди. Меч так велик, что длиной почти сопоставим с его ростом. Мальчишка выпрямляется, запах гари и жар все ближе, хотя он не помнит, как переставлял ноги, чтобы дойти. Мама. Данте. Что же он наделал? До особняка остается совсем немного, когда чьи-то руки рывком поднимают его в воздух, костлявые пальцы смыкаются на его плече и груди, и существующий мир меркнет. *** Реальность словно опрокинулась, тошнотворно перевернув все его нутро вверх дном, а затем резко собралась, как карусель, которая затормозила на полном ходу, и он подумал, что остатки крови во рту сейчас окажутся на земле. Исчез горящий особняк, исчез и горизонт, закрытый черным дымом: над ним странный небосвод, как будто освещенный лунным светом изнутри, на фоне мертвенно-зеленых сполохов сплелись голые ветви исполинских деревьев. Но это невозможно. Вблизи поместья нет такого леса, мгновение назад был хмурый день и в небе гвалт кричащих птиц. Он видит страшные узловатые пальцы на своем плече, пытается заглянуть в лицо тому, кто держит, но не успевает: его волокут с такой быстротой, что высокие сапоги, заляпанные кровью, зарываются в черный песок. Этот скачок в пространстве настолько ошеломляет его, что все скачущие в ужасе мысли разом исчезают. Новая реальность столь неправдоподобна, что в голове простерлась пустота. Это сон? Ему приснилось? Этого всего не может быть. Так не бывает. Отец и мама никогда бы не бросили его в таком месте. Никто никогда не оставил бы его так. Вергилий беспомощно оглядывается на темный лес, ища глазами фигуры родителей, но его грубо тащат по уклону вниз, к подобию пристани, и на фоне стального цвета вод стоит фигура паромщика с веслом. — Что ты приволок сюда? Зачем мне это? Брось падальщикам, он ни жив, ни мертв. Над его ухом отвечают на языке, который он никогда не слышал, и он запрокидывает голову на высоченного человека перед ним. Такой же пугающий, как и все вокруг, потому что в наброшенном капюшоне зияет тьма вместо лица, а ладони имеют странный цвет. Ямато нет в руке, но меч последовал за ним в кошмар — лишь протяни ладонь, только бы поближе подобраться к фигуре в балахоне. — А плату кто внесет за вашего щенка? Вергилия толкают на паром, реальность, вспыхнув, снова исчезает, врезаясь в грудь на всем ходу. *** Он падает на колени, ударяясь о каменные плиты, его рвет кровью и желчью. Еще один такой прыжок в пространстве — и он отключится: в голове как будто лопается какая-то жилка, виски сжимает как в тисках. Его раны зажили, но все по-прежнему болит уже от слабости, и он бы не вставал сейчас и вовсе, но страх и жажда жить подкидывают его мгновенно. Изменившаяся в очередной раз реальность оглушает: он посреди ревущей толпы бестий и демонов самых немыслимых форм и размеров. Эта разношерстная толпа качается как море, кричит, рычит, слышится то речь его родного языка, то непонятное наречие, которого он никогда и не слышал. Они как ожившие картинки книги-бестиария, пугающие, нелепые, фантастические, как сон психически больного. Вергилий, дрожа, пытается отшатнуться от окружающих, но тот, что приволок его, вцепляется в плечи, удерживая. Огромная громада зала вмещает всю эту массу, архитектор был гением, но ныне это место как будто пережило землетрясение. Каменные своды вздымаются на недостижимую высоту, сходятся куполом с огромной выбоиной неровных краев; словно острия зубов высятся колоны, обломанные, потрескавшиеся; барельефы сколоты, а плиты пола то там, то здесь разбиты словно бы гигантским кулаком. — Человек! — взвизгивает кто-то рядом с ним, и он испуганно озирается на голос. — Еда… — утробно рычит что-то сбоку, но никто не смеет его трогать. К темным сводам взмывает стая каких-то крылатых тварей и кружит в бледном свете, льющимся из бреши. Это все сон. Это не может быть правдой. Весь этот мир как марево, иллюзия. Кошмар, что снится ему в его комнате на чердаке. Он проснется с Данте, мать ждет его в столовой к завтраку, и под ногами будет путаться отцовский пес, миссис Пэт прочитает им нотации, а сам отец будет сидеть во главе стола. Все станет как прежде. Он закрывает руками глаза, подавляя рвущийся из груди крик, и его плечи начинают дрожать. Это лишь бред разгоряченного сознания, должно быть, он все же умер на том холме, только упрямое сердце все продолжает гонять кровь, не давая ему это сделать, заставляя видеть все это наяву. — Наш час настал. Барьер между мирами истончается, — над всей этой толпой сгущается тьма. Она меняет форму, перетекая из одной в другую, и внутри своих пределов сверкает молниями, как неустойчивый грозовой вихрь, а внутри этой черноты то собираются, то расходятся три ярких шара света. Он знает, что это: отец рассказывал. Самопровозглашенный царь демонов. Мундус. Тот, что пришел из тьмы и покорил весь этот хаос, заставив склониться самых сильных. Но увидеть на страницах старых книг и оказаться прямо перед ним — разные вещи! Стремительно проносятся картины того, что сделает с ним тот, кого когда-то предал их отец, и страх очередным витком сильней пережимает грудь. Эта громадина без формы, как ожившая стихия — пугающая и необъятная; отец разрушил его физическую форму и заточил в аду, но Вергилию так же далеко до силы Спарды, как капле до размеров океана. Что может перед этой армией и перед их царём напуганный ребенок с мечом, который так велик для него, как мальчику велик отцовский плащ? И стоило ему подумать о клинке, как тот явился тут же, как синий росчерк света: рукоять ложится в руку, ножны ударяют о пол. Почему? Почему лишь он один пришел к нему на помощь? — Где ключ? — грохочет тьма над сводом темного собора, и море демонов приходит в бурное движение; тот, что притащил, хватает его за шкирку как щенка, но Вергилий такое терпеть больше не собирается. Яркой вспышкой лезвие покидает ножны, замах неудобный, длина клинка велика, но он перехватывает рукоять двумя руками и, развернув его назад, с силой вгоняет в тело твари, что волочет его. С пронзительным визгом та размыкает пальцы, мальчишка приземляется на пол и с разворота наносит еще один удар, рассекая демону грудь. Демоны вокруг поднимают еще больший гвалт, к нему тянутся бледные руки другой твари, и клинок с упоительным свистом разрубает ей пальцы. — Проклятое отродье! — верещит та, прижимая к себе окровавленные обрубки. — Схватите кто-нибудь! — каркает парящая над остальными демоница. Отец отдал им с Данте свои мечи почти перед самым исчезновением, убитая горем мать строго запретила притрагиваться к боевому оружию, и сколько бы близнецы не сидели под дверьми оружейной, её запрет был категоричен — подержать в руках последний подарок отца каждый из них так и не успел. Сейчас нетипично длинное для него лезвие то и дело высекало искры об пол, когда Вергилий с непривычки делал слишком низкий замах; хорошо заученные на тренировочном мече приёмы с Ямато выходили как у ребёнка-самоучки, но это оружие все компенсировало какой-то сверхъестественной остротой и скоростью. — Отвяжитесь от меня! Пошли все прочь!.. Вон отсюда! — страшно, как же страшно. Сердце сжимается, стучит о ребра как загнанное, и в животе собрался клубок змей, но он не даст себя схватить. Демоны с визгом и рыком отскакивают от него, уклоняясь от рассекающего воздух лезвия, огрызаются и воют, когда меч их задевает, но почему-то не набрасываются на него всем скопом, а лишь безуспешно пытаются схватить, пока над ним не возникает тень. Огромный зверь чудовищных размеров, по виду словно смесь медведя с вепрем, одним ударом подбрасывает его в воздух и тут же ловит огромной лапой. Вергилий тонет в ней по пояс, Ямато погружается в его косматую ладонь по самую рукоять, но зверь одним движением вырывает меч. Описав дугу со шлейфом тёмной крови, тот падает в толпу, Вергилий дёргается, пытаясь вырваться, роняет ножны, но все тщетно. — Кровь Спарды. Дитя. Ты дома, наконец, — этот демон исходит чёрным дымом, на морде у него три глаза, и все они горят огнём, что кружил под сводами, и голос тот же, которым говорила тьма. Вергилий понимает, что Мундус лишь вселился в одного из тех чудовищ, что заполонили зал. — Где мой брат? Где моя мать?! — боль позволяет Вергилию глушить страх, что кольцами пережимает сердце и грудь, он хочет вырваться, продолжить схватку, битва перебивает чувство безнадежности. — Твой отец не уберег, — громовой голос отскакивает от высоких сводов, заглушая рокот толпящихся тварей, — остатки его силы привели к порогу твоего дома падальщиков. Он заблуждался о природе действующих порядков, и по его вине они пропали. — Пусти меня! Верни меня в мой мир! — мальчишка дергается, упираясь руками в ладонь огромного демона, пытаясь выбраться из хватки. — Вернуть тебя? Куда? — насмешливо он скалит пасть, и два ряда огромных зубов мелькают перед лицом Вергилия, — завеса между миром демонов и светом уже имеет брешь, создания моего мира будут переходить в мир человеческий, а за тобою шлейф силы Спарды. Как гончие по следу все полуразумные бросятся тебя искать, чтоб уничтожить. — Мне наплевать! Мой брат и моя мать остались там, я должен быть с ними! — Забудь о смертной женщине: если она попалась низшим, ей мало что поможет, — он констатирует это безразлично, игнорируя ужас, мелькнувший в глазах мальчишки, — твой брат… рано или поздно окажется в этом мире. Вы две половины целого. Того, что должно быть единым. Один меч и один амулет. — Я хочу вернуться, мой дом и моя семья… — отчаяние затапливает разум, как река, прорвавшая плотину, но он может только беспомощно хватать ртом воздух. — Твой дом здесь, а ты не перейдешь в мир света обратно. Пока что сил не хватит, — огонь в глазах чудовища полыхает ярче, — чего ты хочешь? Отомстить? Но виноват лишь твой отец. Он не уберег тебя, твой дом, он запер свою силу в мире демонов, но просчитался, решив, что созданные печати останутся навеки… — Мундус плавно опускает его вниз, толпа бестий покорно расступается в стороны, образуя круг. Они переговариваются друг с другом, проклиная Спарду при каждом его упоминании, но их голоса тонут, когда заговаривает их царь. Вергилий приземляется на ноги, оборачиваясь на толпу. Это его дом? Существа как из худших кошмаров: в чешуе, крылатые, рогатые, с огромными клыками. Если кто-то из них и напоминал людей, сходство это было так чудовищно, что они казались даже страшнее тех, что походили на зверей. Он среди них в своей изорванной одежде выделяется, как будто бы его подсвечивало солнцем, белые колени с запекшейся кровью, белые волосы, хрупкая фигура на фоне огромных лап Мундуса за его спиной, что переступают по треснутым плитам, и тьма расползается вокруг них как удушливый туман. — Отец запер тебя потому, что ты собирался уничтожить весь мир, — Вергилий сглатывает, поворачиваясь обратно на зверя, и тот наклоняет к нему свою чудовищную морду ниже, горящий во лбу глаз кажется ярче. — Дитя. Первичной субстанцией этого мира была тьма. Вечная, неизменная, неистребимая. Свет явился и разделил мир надвое, но мир людей — лишь мгновение в этом круговороте. Мирам положено слиться, как это было изначально, вернуться к целостности и порядку, — острый коготь с две ладони мальчишки подцепляет длинную цепочку на его груди с амулетом кроваво-красного камня. — Спарда полагал, что баланс вселенной пошатнется, если создания света будут уничтожены, но это заблуждение. Мир должен вновь объединиться. — Ценой жизни всех людей? — с вызовом парирует Вергилий, выдергивая амулет обратно. Мать отдала ему и Данте два одинаковых. Когда-то отец подарил ей целый, она передала сыновьям две разделенные части, и свой он отдавать этому чудовищу не намерен. — Что такое жизнь людей? Лишь миг перед возвращением обратно в прах, — ровно отвечает зверь, выдыхая дым из жуткой пасти, — их появление в мире света — лишь череда случайностей, совпадение, — он ложится и складывает черные лапы перед собой. — Слушай меня, сын Спарды. Я приму тебя, предательство твоего отца тебя касаться не должно, ты лишь заблудшее дитя. Твоя судьба — идти путем демонов, а не людей, и в тебе, я вижу, есть то, что сделает тебя даже более великим, чем твой отец, — он мрачно улыбнулся, обнажая острые клыки. Очередной ропот проходит по толпе окружающих их тварей. Немыслимо! Сын предателя прощен, так ко всему прочему он и не демон полнокровно. Никто, однако, не смеет перечить словам Мундуса, одна тварь из толпы выходит, держа в руках ножны с Ямато, подобострастно кланяясь, существо передает меч мальчишке в изорванных одеждах и в крови, и Вергилий молча принимает его, не особенно понимая, что сейчас происходит. — Баул, — громовой голос царя раздается на весь зал, и на его зов мгновенно является названный, — он будет тебя учить тому, что знает сам. Слушай его, будь покорен. Никто из разумных демонов тебя не тронет, отныне ты отмечен моим покровительством. Баул почти похож на человека, и уж не поэтому ли Мундус взял его наставником для полукровки? Однако похож он лишь на первый беглый взгляд на фоне уродливого скопа тварей за его спиной. Человеческая фигура в необычном красно-золотом кафтане с широкими рукавами, которые открывают абсолютно черные руки, такие, как будто он окунул их в сажу, ногти же непостижимым образом сияют золотом. Распахнутый на вполне человеческой груди кафтан открывает белую кожу, но при каждом вдохе через нее просвечивают вены, как если бы по ним гулял свет, или же свет он вдыхает. Лицо его было человеческим только в нижней части: строгая линия челюсти, тонко сжатые губы, такая же белая кожа, а далее его нос, глаза и лоб были захвачены той же чернотой, что и руки. Ветвистые рога украшали голову венцом; полностью черные глаза с золотой радужкой сияли ярко в тусклом свете. В почтительном поклоне он прижимает руку к бледной груди, и его темные волосы ниспадают почти до земли. На Вергилия он даже не смотрит, тот оборачивается к зверю. — Но я хотел бы последний раз увидеть маму… — начинает он. — Не путай тьму и смерть. Последним я не управляю. Баул молча подходит к нему сзади и берется за его предплечье, Вергилий начинает догадываться, что сейчас его опять перебросят в пространстве. *** Заимствовали ли демоны культуру людей, когда могли свободно перемещаться между мирами две тысячи лет назад, или же напротив, демоны когда-то привнесли нечто в человеческий мир? Баул жил в горах. Извилистая дорога, петляя между безжизненными скалами, выводила в огромное ущелье. С его вершин серебряными нитями тянулись водопады, чтобы в сизых облаках тумана теряться где-то глубоко внизу. Как будто бы поднятые неведомой силой, в самом сердце этого ущелья высились скальные плато, и дорога, извиваясь змеем, переходила от одного к другому чередой переброшенных мостов. Плато были покрыты зеленью, но выцветшего, пыльного оттенка — весь этот мир был в приглушенных красках, и в небе, словно в состоянии вечной полутьмы, гонялись друг за другом черные грозовые облака. Изогнутые стволы невысоких деревьев взбирались по плато, цеплялись за скалы, балансируя над безднами водяного тумана. И в кольце высоких гор петляющая дорога оканчивалась лестницей, а на ее вершине стоял дворец. Золото тускло блестело в отсветах сумрачного неба, скатные крыши с загнутыми вверх краями шли в несколько ярусов, опираясь на мощные колонны блекло-красного цвета. Бледные цвета, прямые линии и строгая архитектура без вычурности даже с драгоценной позолотой казались очень сдержанными, но выглядело это все как со страниц волшебной сказки. Очень мрачной сказки. Баул привел его во двор и, не оборачиваясь, ушел куда-то вглубь темнеющего сада, как будто бы мальчишки и не существовало, а Вергилий, крепче прижимая к груди прохладные ножны с мечом, так и остался там, где демон его бросил. Прислонившись к каменной чаше фонтана, он медленно съезжает вниз, уткнувшись лицом в колени. Почему это произошло с ним? Почему его бросили? Он сделал что-то не так? Это он виноват? Он не послушался маму: накануне они в очередной раз подрались с Данте, и она сказала, что он как старший не должен был этого допустить. Но это было так горько и несправедливо, что он сбежал. Может, если бы он сделал, как она сказала, ничего бы этого не было? Если бы он остался дома. Вергилий старательно пытается понять, но его измученный ум отказывается верить, что это все произошло с ним. Все затянулось, кости целы, осталась лишь запекшаяся кровь, но ему кажется, что раны по-прежнему болят; мысли носятся по кругу и с горечью выводят только одну идею: видимо, он оказался не нужен родителям. Отец исчез, и мама не пришла, когда он в ней нуждался. Спарда всегда говорил, что нужно быть сдержанней, что цепляться за юбку матери не годится для мальчика, когда ему наступает пять, что он уже вполне взрослый, лишь Данте с его характером позволены все эти нежности. Но он хотел бы! Больше всего на свете сейчас он хотел бы, чтобы мама его обняла. Или чтобы Данте обнял. При мысли о том, что он лишился и брата, глаза начинает предательски щипать. Вергилий не замечает, как над головой проносятся тени, и не улавливает шороха множества крыльев. — О, ну надо же! Кто это здесь? — над его головой внезапно раздается вкрадчивый голос, и мальчик резко подскакивает на ноги. Быстро утирая слезы и ещё больше размазывая кровь и грязь по лицу, он оборачивается. Опираясь о каменную чашу фонтана, перед ним стоит женщина. Огненно-рыжие волосы ниспадают на плечи и грудь, у неё зеленовато-серая кожа с тонкой сетью проступающих красных вен, алые глаза и такие же яркие полные губы, изогнутые в насмешливой улыбке. Вергилий растерянно моргает и тут же заливается краской, отводя глаза: её грудь полностью обнажена, вокруг талии повязана чёрная ткань, что спускается до земли, но вырез открывает ногу почти от самого бедра. Она босая. — Кто бы мог подумать… сын Спарды, — продолжает насмешливо она, делая к нему шаг. Она красива, но ее облик пугает мальчишку ещё более, чем те чудовищные бестии из свиты Мундуса. Отцовский меч оказывается между ними быстрее, чем Вергилий успевает выдохнуть, словно опережая мысли и реагируя на подсознание. Сам Вергилий никогда ранее не двигался с такой быстротой, и он смотрит на свою руку, держащую рукоять, с некоторым изумлением. Но, вероятно, Ямато — это единственное, что кажется подлинно реальным во всем этом хаосе. — А это не слишком большая игрушка для такого маленького мальчика? — демоницу же, однако, меч у самого горла не смущает. Пальцы с длинными ногтями берутся за клинок, и она плавно ведет ими по незаточенному краю, отводя лезвие в сторону с легкостью, хотя Вергилий держит крепко. — Что ты здесь делаешь? — она приближается еще на шаг, и мальчишка не выдерживает: перехватив рукоять второй рукой, он разворачивает лезвие на женщину и резким движением рубит поперек шеи. Но рыжая демоница уклоняется, изящно выгнувшись назад с нечеловеческой быстротой, а в следующее мгновение оказывается за его спиной. В воздухе пахнет озоном, а ее черное платье как будто шевелится само по себе. — Очаровательно. Не думала, что Баул на старости захочет завести ребенка, — крутанувшись на месте, он рассекает воздух перед собой, пытаясь достать ее, но она так же легко уклоняется и от этого выпада, вспрыгнув на бортик фонтана, словно забавляясь. — Никто меня не заводил! У меня уже есть родители! — злится Вергилий. Она, похоже, насмехается над ним, как будто ему мало было за этот день. — М-да? — поднимает она брови. — Ну и где они? Ямато высекает столб искр, полоснув по камню чаши, где только что сидела демоница. Тяжело дыша, Вергилий ищет ее глазами. — Ладно, не злись. Я подумала, ты теперь с нами, — смешливо выдыхает она, прикладывая длинный ноготь к губам. Как ни в чем не бывало, она сидит на широкой ветви дерева, которое стоит рядом. — Нет, — раздраженно обрывает Вергилий, — я выберусь и вернусь домой. — Я понимаю, — с преувеличенной серьезностью заявляет она, откидывая одним движением волосы за спину. Нагота ее, похоже, не смущает вовсе, а вот Вергилий не знает, куда деть глаза: терять ее из вида опасно, смотреть — стыдно, — вероятно, ты уже умеешь перемещаться в пространстве? — Нет. Меня начинает тошнить от этого, — хмурится мальчишка. — Не представляю, каково это. Тогда, видимо, ты можешь концентрировать силу, чтобы ослаблять барьер между мирами? — Нет, — растерянно моргает Вергилий и, поколебавшись, все же опускает меч к земле. Вещи, о которых она говорит, смутно понятны ему, он что-то читал об этом в библиотеке, но, разумеется, он совершенно не знает, как сделать это самому. — А ты… ты умеешь это делать? — О, милый… — ее ярко-красные губы расплываются в улыбке, и Вергилий замечает заостренные клыки, — если бы я могла переместиться в мир людей, поверь, я бы не сидела здесь. Но теперь, похоже, все изменится, — ее голос звучит необычно, как будто ему вторит какое-то механическое эхо. Она смотрит на него, как Данте обычно смотрит на малиновый пирог, и от этого ему не по себе, — как тебя зовут? — Вергилий, — хмуро отвечает тот, разглядывая черную ткань ее длинного подола: он готов поклясться, оно меняет форму, словно состоит из множества теней. — Вергилий, — мягко повторяет она, рассматривая его всего с ног до головы, и мальчишка невольно тоже опускает взгляд на свою одежду: тёмная рубашка во многих местах порвана, на чёрных шортах не видно крови, зато она повсюду на его сапогах, а разбитые коленки все в грязи. Конечно же, это неважно для него, но эта демоница каким-то образом заставляет его чувствовать себя неловко. — Я знала твоего отца. — Правда? — он поднимает на неё глаза. Кажется, большинство тварей, что он сегодня видел, знало его отца, но, как он успел понять, все они его ненавидят. — О, да. И очень близко, — усмехается она, одним движением спрыгивая на землю. Он не понимает двойной смысл последнего предложения, но она не шипит проклятья в адрес Спарды в отличие от остальных. Быть может, она к нему относится иначе? Ему отчаянно хотелось бы расспросить её про отца больше, но он не знает как. — Должно быть, очень страшно оказаться совсем одному в новом мире, — вкрадчиво начинает она, и Вергилий переводит на неё затравленный взгляд, крепче сжимая свой меч, — я понимаю. Тяжело быть вдали от своей семьи, — мягко ступая босыми ногами, она опять подходит ближе, — но не бойся, я не причиню тебе вреда. Ты же один из нас, — её голос кажется искренним, она знала отца, и, хотя из-за её облика у него горят щеки, её поведение кажется ему более всех остальных похожим на человеческое. — Мундус обещал тебе защиту, значит, тебе ничего не угрожает. Теперь твой дом здесь. — Отец говорил, демонам нельзя доверять… — но он повторяет это как заученную фразу; что-то в ее голосе и движениях заставляет его сомневаться. Он не понимает своих чувств до конца: она отталкивает его и притягивает одновременно. — Но твой отец сам был демоном, — неуверенно скользнув взглядом по тёмному саду и обратно на демоницу, Вергилий вгоняет меч в ножны, опуская его. — Я не хочу жить здесь. Я хочу вернуться обратно… — он начинает говорить, и к горлу подкатывает ком. Изо всех сил он закусывает губу изнутри, чтобы не позволить слезам вновь появиться на щеках, и боль ядовитым цветком раскрывается у него в груди; слезы все же выступают против его воли. — О, милый… — утешающе говорит она, и, оказавшись совсем рядом, наклоняется к нему, — в тебе течёт кровь Спарды, ты вырастешь не менее сильным, чем твой отец, и тогда ты сможешь переходить из одного мира в другой, когда тебе заблагорассудится. Вергилий смотрит в алые глаза, как будто подсвеченные изнутри огнём, черты её лица без преувеличения одни из самых прекрасных, которые он когда-либо видел, но мертвенная бледность ее прозрачной кожи и острые клыки его пугают. Она красивая и отталкивающая одновременно. — Да? Я смогу вернуться к маме? И к брату? — неуверенно начинает он, и она кладёт холодную руку ему на плечо. — Ты сможешь все, что пожелаешь, — алые губы красиво изгибаются в улыбке, и на щеках у неё совсем по-человечески проступают ямочки. — А сейчас пойдём. Приведём тебя в порядок и найдём тебе комнату, — она выпрямляется и протягивает ему узкую ладонь. Поколебавшись, он берет её за руку. *** Ее звали Неван, и она обладала многими талантами. Ей подчинялось электричество, и она призывала летучих мышей, которые могли сбить с ног и подхватить легкого мальчишку к потолку. Нечеловечески сильная и гибкая, в оружии она как будто не нуждалась вовсе. Она невероятно красиво пела, кружась в стае своих крылатых мышей, и умела невысоко подниматься над землей, зависая в воздухе. И если хозяин дома игнорировал Вергилия, не появляясь, Неван проявляла к мальчишке интерес. Она занимала один из больших залов. Дворец Баула в полную противоположность особняку Эйджфорсов внутри был так же сдержан, как снаружи: многие комнаты казались полупустыми, а вся мебель, что ему встречалась, была такая низкая, как будто предполагалось все время сидеть на полу. Но только не покои Неван: во множестве развешенные под высоким потолком тончайшие полотна постоянно колыхались на ветру, яркие гобелены украшали стены, а ее постель находилась в арке на высоком постаменте, украшенная покрывалами и расшитыми подушками. У нее было множество зеркал и множество шкатулок с драгоценностями, а сам ее зал выходил прямо в сад, не имея стены с одной стороны. — Тебе повезло, что Баул так любит все эти человеческие штучки, а также обожает сидеть в горячей воде часами, — говорит она, уводя его дальше от своих покоев в сад, где под навесом находится большой бассейн, от которого поднимается пар и легкий свет. Вергилий подходит к бортику, заглядывая внутрь: в самом центре под водой находится светящийся шар, а опустив пальцы в воду, он убеждается, что вода в самом деле горячая. — Это магия? Шар не дает воде остыть? — он идет вдоль бассейна, стараясь рассмотреть свет поближе. — Что? Ну да, разумеется, — она опускает ладонь в воду и плавно ведет ей. — Чего ты ждешь? Давай, снимай это все, — она делает небрежный жест в сторону его изорванной одежды. Вергилий переводит на нее взгляд и ждет, отмечая, что она, похоже, уходить никуда не собирается. — Нет, — хмурится он, мотнув головой. — Это часть твоего тела? — искренне интересуется она, потянув за рукав его рубашки. — Нет! — упрямо повторяет мальчишка, выдернув руку. — Я не хочу туда забираться. — С чего это? Ты весь пропах кровью с ног до головы! Хочешь привести сюда толпу низших? — она обходит его вокруг, успев потрогать и испачканную рубашку, и коснуться его волос. — Будешь сам с ними развлекаться, когда они явятся. А если кто-то из них что-то сломает в этом дворце, Баул сам оторвет тебе голову, несмотря на запрет Мундуса. — Нет, — он уклоняется от ее рук, не давая себя трогать, отходя от нее на пару шагов, поближе прижав к себе ножны с мечом, как будто они должны его защитить, — я не буду. — Да, я теперь вижу, что ты настолько же упрямый, как твой отец! — острые зубы снова мелькают, когда она в досаде кривит губы. — Мама давно не купает меня. Я принимаю ванну сам, — мрачно сообщает Вергилий, стараясь не становиться совсем пунцовым, упорно не смотря на демоницу. — И твой вид… он неподобающе… слишком открыт. — Мой вид — что? — изгибает она рыжую бровь. — Он имеет в виду, что женщины нижнего мира не оголяют грудь перед другими, — мужской голос внезапно раздается за их спинами, и они оборачиваются одновременно. Демон, который забрал его из того сборища по приказу Мундуса, стоит на ведущих к бассейну плитах. Его золотые глаза смотрят так же равнодушно, как когда он явился по зову своего царя и стоял перед ним, а его лицо кажется застывшим в холодной отстраненности. Если бы не затухающий и разгорающийся свет на его груди, можно было бы принять его за искусную статую. — Что может быть общего между мной и женщинами нижнего мира? — презрительно морщится Неван. — Ты пришел принимать ванну? Прости, сначала мы. Баул игнорирует ее слова и шагает ближе к мальчишке, рассматривая его сверху донизу. Его рогатая голова склоняется чуть в бок, а золотые глаза смотрят оценивающе, он скользит взглядом по рукоятке Ямато, и его губы скептически кривятся. Вергилий несколько секунд смотрит на его черные руки, на расцветающий при каждом вдохе свет в груди и вынужденно запрокидывает голову, чтобы посмотреть демону в лицо. — Ну. Покажи мне, что ты можешь, — произносит пришедший. Отец говорил то же самое. И тон его звучал примерно так же пренебрежительно. Он редко хвалил, а те моменты, когда его скупая похвала все же звучала, Вергилий запоминал и хранил в памяти каждый до последнего. Чаще заморгав, мальчишка неуверенно переступает на месте, пробегая взглядом от горящих глаз к золотым узорам, вышитых на необычном одеянии демона, теряясь в том, что тот от него хочет и что именно он должен уметь. Ямато в руке кажется неправдоподобно тяжелым, ноги же его как будто вросли в землю, а сердце начинает частить. Перед демонами нельзя выказывать страха, неуверенности, любых своих чувств — так всегда говорил отец, но этот, стоящий перед ним с такой царственностью и неприязнью во взгляде, пугал Вергилия. И пугал в том числе потому, что напоминал отца, когда тот был особенно зол на него. Баул, впрочем, теряет терпение быстрее, чем Спарда. Неведомо откуда взявшийся меч со свистом рассекает воздух перед лицом Вергилия, его замах идет снизу вверх, скорее, чтобы вывести его из оцепенения, но почти сразу резко меняет траекторию, уходя обратно вниз режущим ударом. Ямато сталкивается с чужим клинком, но от силы, которую вкладывает Баул в удар, Вергилий отшатывается; его рука с мечом вибрирует от боли, а следующий за первым удар еще сильнее. Едва устояв на ногах, мальчишка уклоняется от следующего выпада, понимая, что третий просто выбьет меч из его рук. На то, чтобы выработать хоть какую-то тактику сражения с этим, у него нет времени, не говоря о том, чтобы попробовать атаковать — клинок этого демона каждый раз проносится все ближе от его тела; попытайся Вергилий заблокировать — скорее всего у него выбьет запястье, при этом кажется, что Баул не напрягается вообще, и все, что остается — это уклоняться. Играться долго хозяин дворца тоже не настроен, очевидно, очень быстро сделав вывод о способностях своего нового «ученика», потому что следующим ударом он рассекает мальчишке плечо. Рука того сама повисает, Ямато падает на землю, а клинок Баула резко входит в грудь Вергилию и выходит насквозь. Неван что-то раздраженно вскрикивает, метнувшись к ним. Отец никогда не поступал с ним так жестко. Он мог ударить его деревянным мечом по рукам, полоснуть им по ребрам, он мог легко сбить его с ног — все это было неприятно, но скорее задевало его самолюбие, чем причиняло реальные раны. Вергилий знал, что до мастерства Спарды ему далеко, но тот никогда не выказывал своего превосходства настолько грубо, ведь это не настоящий поединок. Кровь горячим пятном растекается по груди, капает на блеклую траву, бежит горячими струями по спине. Жаловаться отец тоже никогда не позволял, потому Вергилий упрямо сжимает губы, сдерживаясь. Пожалуйста, пусть это закончится. — Я ожидал большего от сына самого сильного демона верхнего мира, — выдернув меч, он небрежно стряхивает кровь со своего клинка и тот исчезает в слабом всполохе света. Застонав, Вергилий прижимает здоровую руку к груди, сгибаясь почти что пополам. — Но он же совсем дитя! — зло шипит демоница, вставая между ними, и несколько крылатых мышей с ее платья взмывают в небо. Баул равнодушно ведет плечами, более не обращая на мальчишку внимания. Его царь велел следить за ним, учить его, он под его покровительством. Но Мундус ничего не упоминал о том, что Баул должен был проявлять какую-то сентиментальность по поводу человеческой природы его «ученика». А такая рана явно не убьет его — пределы силы этого ребенка уж просчитать он может. Мальчишка падает на колени, уже не слыша, что Неван продолжает выговаривать и его сознание все же меркнет. *** — Он навязал мне этого щенка, лишь чтобы лишний раз унизить! Так, будто мало мне изгнания здесь! Сын Спарды! Ублюдок этого предателя! — Угомонись. — Вызвал меня на посмешище всему двору и поручил нянчить получеловека! — Ты что ли совершенно разума лишился, летая в облаках?! Или с веками твой ум совсем иссох?! — А как иначе? Ты думаешь, оказана великая честь? Он бросил мальчишку мне в насмешку! Мне! Тому, кто больше всех хотел бы Спарду уничтожить! — Он ключ, безмозглый ты червяк! Ты думаешь, сейчас заклятие падет, и мы пройдем в мир света? Да как бы и не так! Барьер слабее, но никто, крупнее низших, сунуться туда не может. Или ты забыл, кто наложил на это все печати? Заклятье Спарды продержится еще тысячелетие, прежде чем Мундус сможет хотя б одной ногой туда ступить! — Да знаю я, что ключ, будь он проклят и пусть иссохнет в свете. Но что с того-то? Мне какой от этого резон? — Послушай. Они все зло шипят и насмехаются над тем, что сына Спарды сбросили тебе, но посуди же сам: он кровь от крови, что, если в самом деле сравняется с отцом по силе? Какого союзника могли бы мы заполучить. И что, если запертая сила его отца все еще достижима? Представь себе мощь, которая ждет нового хозяина. — А ты не слишком ли самонадеянна? Или тебе тоже затмило разум? Ты думаешь, мы сможем добраться до нее первыми? При том, что Мундус явно рассчитывает на то же. — Если мальчишка будет действовать по нашим указам, а не нынешнего царя, то… — Опасные у тебя речи. — Он сам сделал нам такой «подарок». Подумать только! Спустя столько веков. — От него разит Спардой. Готов поклясться, в своей истинной форме, он не отличим от своего отца. Ямато признал его. Бессильного мальчишку-полукровку! — Вот именно. Он чистый лист. Напуганный, потерянный. Внуши ему, что хочешь, и он откроет для тебя отцовские врата и встанет под твоим началом. Он же человек наполовину, вложить ему идеи уж не составит для тебя труда, мудрейший. — Я предпочел бы сбросить его хозяину горящего инферно. — И мы застрянем здесь навечно, а Мундус сделает тебя своей игрушкой без разума и воли. *** Вергилий приходит в себя в полутемной комнате: над ним незнакомый потолок, сам он, похоже, лежит на расстеленной на полу постели. Тонкие рамочные стены пропускают сквозь себя серый свет с улицы, комната кажется пустой, не слышно и шума, кроме отдаленного журчания воды. — Данте… — зовет он скорее машинально, поворачивая голову, но брата рядом нет. Впервые за всю его жизнь того не оказалось рядом, и его пальцы сами непроизвольно сжимают ткань одеяла. Воспоминания сумбурно заполняют его сознание, и он садится на постели, машинально опуская взгляд на свое тело. Его все же раздели и вымыли, на коже ни следа; и грязь, и кровь исчезли, а от вчерашних ран ни одного напоминания. Одежду он находит рядом: серая туника не по размеру, темные штаны, его же сапоги. Ямато нет, но связь с ним уже привычно ощущается в груди: когда бы он ни пожелал, меч явится к нему тотчас. Он отдал бы все мечи на свете, чтобы оказаться дома, но он проснулся и остался в том же кошмаре. Вергилий одевается и выбирается на улицу, не желая бродить запутанными коридорами дворца. Сад, как и дом, не имеет ничего общего с привычными ему видами, но, как и сказала Неван, Баул любит человеческие вещи: причудливые фонари и арки, чаши прудов, запутанные переплетения каменных дорожек — все это напоминает иллюстрации из книг про дальние страны и дивные сказки. — Ты очнулся, — мягкий голос вырывает его из задумчивости, Неван сидит на одном из огромных камней, во множестве разбросанных по саду. — Как ты появляешься, что я не замечаю тебя? — Люди часто не видят того, чего не хотят видеть, — иронично улыбается она, склоняя голову, и волна рыжих волос соскальзывает с плеча на обнаженную грудь, — ну и я могу перемещаться. Хочешь, научу тебя? — словно в подтверждение, темные силуэты летучих мышей охватывают ее целиком; стая вихрем устремляется вниз, взметнув полы его длинной туники, касается крыльями его щек, пролетает мимо и в то же время на его плечи опускаются изящные ладони с длинными ногтями. Неван стоит за его спиной. — Видишь? Ничего сложного, милый. — Я не умею вызывать такую стаю, — он завороженно протягивает руку — и сгусток тьмы, что имеет форму крылатой мыши, садится ему на ладонь, ощутимо царапая когтями. — Баул научит тебя скользить в пространстве так, как умеет сам, — она отпускает его, и шорох множества крыльев следует за ней, когда она плавно обходит мальчишку по кругу. — Я не хочу у него учиться, — мрачно замечает Вергилий, невольно прикладывая руку к груди, куда вошел клинок. — Не начинай опять упрямиться, — холодная ладонь опускается ему на затылок и длинные ногти запускаются в непослушные волосы, — Баул был учеником твоего отца, и многое, что он умеет сейчас, он умеет благодаря Спарде. Кому как не ему учить тебя. — Мой отец имел учеников? — пораженный, Вергилий округляет глаза, поворачиваясь к ней, даже не став уклоняться от ее руки. — Разумеется. Учеников, союзников, — она улыбается, разглядывая его, и склоняет голову вбок, пропуская сквозь пальцы серебряные волосы. — Ты же не думал, что можно выстоять против демонических легионов одному? Твой отец обладал невероятной силой и умом, которые едва ли уступают Мундусу, но один… Вергилий растерянно моргает, переводя взгляд с Неван и обратно. Он никогда не знал об этом: отец казался сказочным героем, что в одиночку справлялся с ордами и армиями, лишь он один восстал против повелителя тьмы из сострадания к человеческой расе. Лишь один сражался против демонов, что хотели уничтожить нижний мир. — Это правда? — он поднимает голову, глядя на демоницу. — Конечно, правда, — она легко пожимает плечами, — многие шли за ним, потому что поверили в его сказку про баланс света и тьмы, про истинную силу, что можно обрести, сочетав в себе два начала. Поверили, что он приведет их к чему-то большему, чем прозябание в бездонных безднах… О, как хорошо он умел говорить, — Неван прикрывает глаза ярко-рыжими ресницами, улыбаясь уголками губ. — Но… разве это не так? Разве не до́лжно защищать оба мира? Другие демоны тоже согласились с ним в этом? Неван открывает глаза, снисходительно взглянув на него сверху вниз. — Милый, — пальцами она берется за его подбородок, приподнимая его слегка, — сила искушает всех, к ней тянутся, ее желают, и те, кто обладает властью, всегда будут привлекательны для остальных. Твой отец мог за собой вести легионы, потому что обладал могуществом, рядом с которым большинство высших демонов казались безобидными ягнятами. Поэтому за ним шли, не потому что сострадали человечеству. Что за наивность, — он смотрит в горящие огнем глаза, зачарованный ее голосом и сбитый с толку ее разговорами. — Отец учил меня иначе, — негромко говорит Вергилий. Она улыбается ему мягко, почти как мама, и ему не хватает опыта видеть между ними различий. — Отец просто не успел научить тебя, как нужно было бы. Но ты научишься, я помогу тебе. *** — Перестань размахивать Ямато как мясник на бойне. Ты что, собрался рожь косить? Или тебе отдать косу одного из бездушных?! Это тебе более подойдет? Я вижу, да. Вергилий машинально утирает пот со лба, меняя положение, удобнее перехватывая меч одной рукой. По научению Неван, он сам явился к Баулу просить его учить. Тот согласился, словно снизошел и сделал одолжение. Вергилий не понимал, что этот демон хочет, но будто бы тот в голове имел негласный свод законов и обрядов, а он, Вергилий, разом все это нарушал одним своим присутствием. — Нет, — ударом ножен по спине, Баул в который раз показывает, что думает о стойке своего ученика, — во имя вечной ночи, человек! Как долго должен я ещё тебе показывать? Я дам тебе тесак, с ним ты будешь выглядеть уместнее. Просторная каменная площадка на улице имеет форму круга огромного диаметра. Исчерченная сложной геометрией и символами, она напоминает Вергилию гравюру неких врат из отцовских книг. Вратами, быть может, и является, но тренироваться его привели сюда. — Отец не учил меня сражаться Ямато, — выдыхает Вергилий, стараясь повторить за Баулом движение мечом. — Ты его и не достоин. Он лишь признал в тебе кровь Спарды, — равнодушно ударив мальчишку по рукам, Баул требует того повторять дальше, — Ямато был могущественным демоном, что покорился твоему отцу, его душа воплощена в оружии, из уважения к тому, изволь хотя бы неким образом держать его как подобает. — Отец сам отдал его мне, — упрямо мотнув головой, Вергилий старается повторять за демоном движения, но его мышцы уже горят от напряжения, — прежде чем… прежде чем… — Что? Ушёл? — безразлично подняв бровь, Баул встаёт перед ним, опираясь о ножны своего клинка, по форме напоминающего Ямато. — Спарда оставил свои силы в демоническом мире, воплотившись в мире света человеком. Даже той крупицы мощи, что осталась с ним, ему хватило на то, чтобы прожить еще два тысячелетия. Но теперь его нет в мире демонов, и, очевидно, больше не существует в мире людей: то, что было ему отпущено, ушло. Вергилий резко застывает, подняв Ямато, глядя на демона перед ним и, кажется, на миг все звуки исчезают. Отца больше нет? — В чем дело? Ты удивлён? — похоже, понять эмоции мальчишки демон не способен. — Тогда вот тебе первый урок, человек. Тьма может дать бессмертие. Свет — никогда. Прими человеческое, и время станет твоим главным противником; искра жизни, что есть в тебе, неминуемо угаснет, чтобы в конце обратить тебя прахом. Прими демоническое — и вечность станет тебе наградой. Ещё раз, — он ударяет по Ямато ножнами, Вергилий рассеянно меняет стойку, глядя перед собой, прокручивает меч. Отца больше нет! Его так ошеломляет эта новость, что он забывает, как дышать, Ямато становится неподъемным, руки не хотят слушаться. Но разве может быть такое? Безупречный, неуязвимый, он весь как будто был из силы соткан, силой он сиял. Казалось, он был всемогущим; ни один человек, увидев его хотя бы раз, забыть его уже не мог. Он строг был к нему с братом, возможно, даже через меру, но обожать его все это не мешало. И как же мама? Как же мама переживет все это? Удар ножнами под коленями выбивает Вергилия из равновесия; резко теряя почву под ногами, он приземляется на лопатки, приложившись затылком о каменный пол. Стальное небо перетекает чернильными разводами грозовых туч, вечный хмурый сумрак не поменялся за все время, и считать сутки почти невозможно. Он смотрит вверх, сглатывая ком, спазмом перехвативший горло, моргает чаще. Значит, он больше не придет за ним. — Вставай, — холодно бросает Баул, глядя сверху вниз. Мысли о том, что человек может переживать потерю, когда уходит кто-то близкий, даже рядом не возникают в его голове. Как и все демоны, Баул рожден был тьмой, и привязанности к родителям не знал. Как и других привязанностей в целом. — Ты больше подошел бы падальщикам на закуску со всеми потрохами, но меч признал тебя. Вставай. Вергилий поднимается, глядя под ноги, крепче сжимая рукоять Ямато. Меч от отца и его амулет — только и всего, что у него осталось. — Сила никуда не девается, это беспрерывный поток. Умрешь — и кто-то заберет твое. Чего же говорить, ты еле тлеешь, — демон раздраженно выдыхает и отходит от него на несколько шагов. — Но... разжечь в себе то пламя, что составляет твою суть, когда-нибудь ты сможешь. Порыв ветра подхватывает полы не по размеру длинной туники Вергилия, и в воздух взмывает сонм искр, сливаясь в сияющую вязь символов, они охватывают демона, и свет в его груди ослепляет резкой вспышкой. Огромными кольцами изгибается дракон. Черненое золото чешуи сочетается с красным, черный гребень следует вдоль длинного змеиного тела, и золотые когти цокают о каменные плиты. Рога и грива украшают его голову с янтарными глазами. Двигается он как поток реки, но в груди его как и прежде сияет свет огня. Мальчишка, ошеломленный, опускает меч, во все глаза рассматривая существо, что поражает его даже больше хозяина верхнего мира, и ветер гоняет вокруг него потоки искр, что разлетаются от присутствия громадного змея. — Все в этом мире наделено энергией, черпать её и обращать в свое — и есть твой путь. Познаешь мир — и ты увидишь, что все пронизано потоком силы, — голос его грохочет как раскаты грома, мощь от него исходит такая, что даже мальчишка ощущает резонанс. Как же он ничтожен по сравнению с ним! — Стремись понять закон стихий или принцип изменения пространства — и для тебя не останется ограничений. И чем больше ты постигнешь, тем сильнее ты станешь, потому что знание есть корень могущества.