The lost child

«Where heaven waits Those golden gates And back again You take me to And lead me through Oblivion»

Ему восемь, он на городском кладбище, и высокая трава поднимается ему до колен, а ветер шумит в кроне старого ясеня, одиноко стоящего среди серых надгробий. Рассвет ли или закат — он не может понять, потому что горизонт окрашен алым и на западе, и на востоке одинаково. Он бродит среди каменных надгробий, ища могилы своих родителей, но на всех плитах от времени стерты имена; кладбище заброшено, словно многие десятилетия ни один человек не был здесь, однако он обязан отыскать. Демоны приходят, выступая тенями из-за могил, и их так много, что невозможно сосчитать. Он машинально тянет руку к поясу, но у него нет никакого оружия, и его пальцы ловят лишь воздух. Они бросаются на него все, один вцепляется клыками в плечо, костлявые пальцы других цепко хватают за ноги, он бьётся, пытаясь вырваться, но брошенное копье на огромной скорости влетает ему в грудь. От сильного удара отбрасывает назад, он ударяется спиной о надгробие, и копье, пробив ему грудную клетку, застревает в камне, пригвоздив его к месту. На алом горизонте за ясенем поднимается огромный столб дыма: горит его дом. — Данте… — он зовёт брата тщетно, его же меч вонзается ему в грудь рядом с копьем, прибив его ещё сильнее к камню, а на фоне неба в жарком мареве возникает огромная фигура: скелет, но вместо рук оборванные крылья, череп полон змей, и колесо со спицами вращается над головой. Он не касается земли, застыв чудовищной фигурой на фоне клубов дыма. — Что ты хочешь, чтобы я понял? — в него вонзается ещё одно копье, и за ним множество других, рот наполняется кровью, дыхание становится рваным. Парящий демон отвечает на непонятном языке, мальчишка силится перевести, но смысл ускользает. — Я не понимаю! Тварь разевает свою пасть, но отвечать не собирается. — Уходи тогда, — взявшись за рукоять Ямато, Вергилий выдергивает его из груди, и остальные клинки тотчас же исчезают. Он поднимается уже мужчиной, а не ребенком, и оборачивается на камень. На надгробии его имя. *** — Снова тот сон? — прохладная ладонь ложится ему на затылок, и пальцы с длинными ногтями зарываются в белые волосы. — Я не могу понять язык, на котором он говорит, — он сидит на полу у изножья ее кровати, опираясь спиной, и чуть склоняет голову, подставляясь руке. Ему восемнадцать, он сравнялся ростом с Баулом, обогнал по росту Неван; стройный и сильный, с прямым разлетом широких плеч, от детской хрупкости в нем не осталось ни следа. Одежда больше не висит на нем; простая черная туника с поясом и мягкие штаны только подчеркивают крепкое телосложение. В движениях его отточенная плавность, скорее даже скупость, как будто его состояние — это вечное ожидание поединка, но с Неван он сидит расслабленно. По-юношески гладкое лицо абсолютно соответствовало его годам, если бы не глаза, из-за которых он казался старше. Небесная голубизна, что была в них в детстве, теперь имела блеск, более схожий с блеском стали его любимого меча — холодный и яркий. И взгляд его, проницательный и тяжелый, редко встречался у людей его возраста. Заостренные скулы и благородный профиль, как у отца, смягчались плавными чертами его матери, а резко очерченные губы даже в состоянии покоя выражали скорее грусть. Некогда бывшая в детстве смуглость ушла, оставив кожу белой, так как солнце не заходило в верхний мир. Он обстригал волосы, и неровно обрезанная длинная челка постоянно падала ему на лоб, если он не убирал ее назад. Неван говорит, что он красивее инкуба. Она не поменялась ни на йоту, оставаясь такой же прекрасной, как при первой встрече. Хотя Вергилий не знает точно, сколько времени прошло, потому что этот мир кажется застывшим в бесконечности: небо не меняется никогда, сад перед дворцом не знает ни увядания, ни цветения. Когда Вергилий спросил у Баула, сколько лет прошло, тот ответил, что время ничего не значит в вечности, но, если ему так важно, он может отправиться на другой край преисподней, где под неким исполинским ясенем сидят три ведьмы. — О, ну пусть Баул найдет для тебя самого древнего демона этого мира, и он научит тебя еще одному мертвому языку, — она расслабленно полулежит на кровати за его спиной, подпирая голову рукой, медленно перебирая ему волосы. — Последний такой попытался меня сожрать, а не учить, — сухо отмечает Вергилий. — Значит, мы найдём кого-то медленного, слепого и, желательно, без обоняния, — с преувеличенной серьёзностью отвечает демоница. Вергилий поворачивается на неё, выразительно взглянув в её алые глаза. — Ну, что поделать! — она небрежно ведёт обнаженным плечом, поднимая брови. — Некоторые до сих пор немного злятся на твоего отца. — Мне кажется, вы оба очень повеселились тогда, — он отворачивается, опуская руку на согнутое колено. — Ну, ты тогда хорошо укоротил ему щупальца, — смешливо отвечает демоница, — повеселился весь высокий двор! И Мундус смеялся дольше всех: дитя и древнее чудовище, что старше самой ночи, и — подумать только! — чудовище чуть не отправилось обратно в бездну! — Я не дитя, — со смешком отвечает Вергилий, вспомнив тот поединок, хотя тогда ему смешно отнюдь не было. — Я знаю, — она плавно перекатывается поближе, обняв сзади и покровительственно похлопав его по широкой груди, — ты уже совсем взрослый. Для человека, — многозначительно добавляет она. — Да ты опять смеёшься надо мной! — он выпутывается из её рук, поднимаясь на ноги. Неван лениво падает обратно на свою постель, вытягиваясь во весь рост, и черный подол ее платья растекается непроглядной темнотой вокруг. — Нет, мой милый. Ну как я могу. — Мне пора. — А что Баул тебе сказал про твои сны? — Он сказал, что люди часто видят бессмысленные сновидения. *** — Ты опоздал, — Баул стоит в центре тренировочного круга, опираясь на свой меч, и ветер подхватывает его длинные чёрные волосы. — Что значит время для живущего вечность? — Вергилий почти полностью копирует тон своего учителя. — Если ты опять будешь мне дерзить, то отправишься в лимб, чтобы бездушные гоняли тебя без отдыха и сна парочку твоих земных лет, — немигающие золотые глаза следят за ним, когда он походит ближе. — Что же, — Вергилий склоняет перед ним голову, вполне успешно изображая покорность, — меня перестанут мучить кошмары, хотя бы. Баул глубоко вдыхает, набирая воздух в лёгкие, и свет в его груди распространяется выше обычного, подсвечивая чёрные вены на его горле — верный признак того, что он не в духе и теряет терпение. — Ещё слово, мальчишка, и, клянусь Великой Бездной, ты пожалеешь. Вергилий прекрасно понимал, что шутить тот не умеет. Баул был жестким, если не сказать жестоким, хотя в ярости его было что-то от ярости самой стихии — ему как будто было при этом все равно, и он наказывал, потому что это было нужно по его разумению. Если его отец умел улыбаться так, что, казалось, само небо дает тебе свое благословение, то Баул не улыбался практически никогда. Вергилий мог рассмешить его своей наивностью или неумением, но теплоты он дать не мог, пускай свет горел в его груди, не затухая. Казалось, дракон его просто терпит и обучает потому, что поставил перед собой какую-то цель. Что это за цель — Вергилий до конца не понимал, но строгость его учителя все более вызывала у него сопротивление по мере того, как он становился старше. — Начинай, — произносит Баул, и Ямато бесшумно выскальзывает из ножен. Вергилий подставляет ладонь и легко проводит лезвием по коже, кровь, мгновенно выступив, падает на плиты каменного круга, и символы на нем охватывает сияние. Камень, как и думал Вергилий, являлся вратами, зачарованный Спардой давным-давно для призыва демонических легионов. Никого из бывших союзников отца Вергилий, разумеется, призвать не мог, но письмена в круге всегда срабатывали, когда лилась его кровь, открывая портал для большинства бездушных или низших. В свечении портала поднимаются демоны: безобразные, в изорванном тряпье, с пустыми глазами и ржавым оружием. Баул остается на месте, твари даже не обращают на него внимания, привлеченные Вергилием, стоящим в центре печати. — Перестань бесцельно носиться по кругу. Выдохни, они сами бросаются на тебя, — громовой голос Баула перекрывает рёв и визг оравы демонов и звон стали. Наставник легко лавирует между ними, и темно-красное кимоно выделяется ярким пятном. Ямато наконец-то Вергилию по росту — он больше не мальчишка с непомерно огромным мечом; сталь поёт в руке, а сверкающее лезвие на убийственной скорости летает вокруг него, оставляя серебряные росчерки. Баул с дьявольской дотошностью поставил ему технику: никаких бесцельных размахиваний клинком, он должен всегда рассчитывать ходы противников наперед, бить один раз и желательно насмерть, абсолютная гармония баланса тела, меча, а главное — разума: его движения логично перетекают из одного в другое, а самым серьёзным проступком Баул считает потерю самообладания в схватке. За любой пустой взмах клинком, и даже лишние перемещения, дракон награждал его изнурительными тренировками на концентрацию и бесконечными медитациями. — Да что с тобой, мы танцевать сюда пришли?! Соберись, мальчишка, я вижу твои намерения на три шага вперёд, — раздраженный голос Баула гремит над полем, Вергилий только до скрипа стискивает зубы, высекая искры ударом Ямато о косу бездушного. Поединки будоражат его душу. Чем старше он становится, тем сильнее в нем тяга, и словно внутренний голос в нем постоянно твердит: «Ещё. Больше». Он научился видеть силу, что нитями пересекает полотна мироздания, и научился к ней обращаться. Улавливать источник в себе самом, но главное — забирать его у погибающих противников. Как и твердил ему Баул, сила никуда не девается, она постоянно перетекает из одного в другое — забрать так много, как сумеешь — вот и весь несложный трюк, и неважно, какой же это будет способ. Пусть черпать из стихий природной склонности он не имел, клинок его оказался проводником для обращения к основе всех материй, то есть тьме. — Если ты не угомонишь свои гормоны, то никогда не достигнешь мастерства, — голос Баула отчётливо звучит в круге, перекрывая все остальное. — Что? — на выдохе произносит юноша, сбиваясь с темпа и едва удерживая равновесие, из-за чего мгновенно получает удар косой. Его кровь веером взлетает в воздух и, падая на плиты врат, тут же призывает новых тварей. Зло зарычав, Вергилий по рукоять вгоняет Ямато в грудину ближайшего противника. — Человеческое по-прежнему в тебе сильно, ты слишком увлекаешься Неван, — бесстрастно отмечает Баул. — Ты опоздал сегодня из-за неё, я прав? Призванные силой призрачные клинки кольцом окружают Вергилия и, начав быстро вращаться, на всем ходу вонзаются в демонов вокруг, юноша круто разворачивается, встречаясь взглядом с Баулом. — Понятия не имею, о чем ты, — холодно отвечает Вергилий, однако против воли, его щеки едва начинают розоветь. Рефлекторно уводя руку с мечом назад, он отбивает очередной удар бездушного и, крутанувшись на месте, меняет положение, удачно избегая взгляда своего учителя. — Не держи меня за глупца, — опираясь на свой меч, Баул провожает взглядом взлетевшего от сильного удара демона, — ты же позволяешь ей пить твою жизненную силу. Он оступается ещё раз, пропустив второй удар — и демонов вокруг него становится больше. Вергилий перехватывает рукоять Ямато второй рукой и тот начинает исходить чернильным мраком. Он вкладывает в меч частицу своей силы, и призрачное лезвие дублирует его удар, стремясь вперёд, рассекает воздух на огромной скорости и сносит головы бездушным, что стоят дальше его реальной досягаемости. — Что, если так? — с вызовом рычит он, теряя то самое самообладание, которое от него требует учитель. Неван в нем понимала то, чего сам Вергилий до конца не сознавал, но подсознательно желал. Потому что однажды, приподнявшись на носки, она поцеловала его по-настоящему, губы в губы. Первый миг это было волнительно, а затем она буквально стала пить его жизнь. Руки её так нежно обвили его шею, и гибкое тело прижалось к его груди совсем тесно, но с каждым следующим вздохом в этом поцелуе, он становился все слабее, сердце его отчаянно забилось, пытаясь восполнить утраченные силы, что-то в сознании требовало сейчас же прекратить, но он, как зачарованный, не мог от неё оторваться, ловя её губы в ответ. И когда она отпустила, он ощутил, что ноги его уже с трудом держат. Тогда она сказала, что, если они сейчас продолжат, он умрет. И как безумно это б ни звучало, едва оправившись, он захотел ещё. — Ты тратишь свои силы на пустое. Она же демон, ты получеловек, её натура — питаться жизнями таких, как ты, — Баул вынимает свой меч из ножен и ленивым ударом рассекает ближайшего к нему бездушного надвое, а в следующее мгновение с яркой вспышкой на камне оказывается дракон. Низшие с визгом бросаются в стороны, бросив свою цель, а Баул устремляется к Вергилию. — Ты не откроешь врата, если будешь размениваться пустыми привязанностями, а сила Спарды спалит твой разум дотла, едва ты к ней прикоснешься, потому что ты все ещё не способен контролировать себя и свои человеческие порывы. Вергилий не успевает отвечать, уворачиваясь от первого броска, и меч его со скрежетом бьет по чешуе, высекая лишь столп искр. Дракон бьёт хвостом там, где только что стоял юноша, поднимая в воздух каменную крошку. — Ты слаб, мальчишка. Ты все ещё по большей части человек, — Вергилий уворачивается от ещё одного удара. Ямато не причиняет Баулу в его реальной форме практически никакого вреда, и следующим броском дракон ловит его в кольцо убийственных объятий. Вергилий сдавленно хрипит, когда огромный змей пережимает его тело. Ребра начинают хрустеть, и острая боль пронзает его грудь, он с трудом вдыхает воздух, рука с мечом оказывается прижата к телу, ему ни пошевелиться, ни выдохнуть. Похоже, его учитель всерьёз решил его переломать. — Сконцентрируйся. Я что, зря тратил на тебя свое время?! От нехватки воздуха сознание начинает плыть, а его сил не хватает разомкнуть огромные кольца, обвившие его корпус почти целиком, но талант, который он в себе открыл, приходит вовремя. Вспышка голубого света озаряет его, а в следующий миг он исчезает, змеиные кольца по инерции смыкаются в пустоте, а Вергилий оказывается на голове дракона, ровно между его золотых рогов. Ямато упирается в чувствительную точку между глаз его учителя; легко балансируя на месте, Вергилий тяжело дышит, хватая вдоволь кислород, а его ребра болезненно встают на место, восстанавливаясь. — Хорошо, — рычит дракон, поднимая могучее тело выше над землей, и юноша, легко поймав равновесие, остаётся стоять ровно, — ты хотя бы чему-то научился. Очертив изящный круг, Ямато возвращается в ножны. В отличие от своего учителя, Вергилий не ранит того в схватке. — Касаемо твоего влечения… — продолжает Баул. — По твоему саду разбежались бездушные, — бесцеремонно обрывает его юноша. — И? — дракон недовольно скалит зубы. — Надо разобраться, пока они что-нибудь не сломали, — намеренно пробежав по драконьей морде, он легко спрыгивает вниз, игнорируя рассерженное рычание в спину. *** Вергилий не заметил, как повзрослел. Всё его пребывание в верхнем мире словно слилось в один бесконечный день без начала и конца. Чем дальше, тем меньше он скучал по дому, тем более он забывал своих родных или надеялся забыть. И как бы безумно это ни звучало, его пребывание во дворце древнего дракона мало отличалось от его жизни в особняке Эйджфорсов. Он так же был изолирован от большей части этого мира, потому что Баул и Неван были изгнанниками за союз с его отцом. Он так же все время занимался тренировками и не знал иной жизни кроме поединков с врагами или самим собой. Высокий двор Вергилия не любил. Каждый высший стремился каким-либо образом подчеркнуть свое презрение к полукровному, лишь вынужденно терпя его присутствие, и Вергилий отвечал высокому двору взаимностью. Он считал их сворой бешеных собак, что грызутся за место у трона своего владыки открыто или бесконечными интригами, которые Вергилию с его прямотой были отвратительны. Баул старался втолковать ему, почему те или иные альянсы высших создаются или распадаются, но ученик стабильно пропускал всю эту информацию мимо ушей, мало интересуясь подобным. Лишь их повелитель по какой-то причине сохранял к нему все ту же благосклонность, словно ни его человечность, ни родство с предателем его не беспокоили. Вергилий никогда не видел, чтобы тот терял самообладание, а бесконечная свара подданных как будто только развлекала царя верхнего мира. Но, пусть владыка принял его, его свита была права насчет него. Он сильно отличался. Если даже самый примитивный бездушный видел мир переплетением нитей силы, что в бесконечном потоке проходят почти везде в окружающем мире, Вергилию требовалось прибегать к медитации и концентрации ума, чтобы увидеть мир таким, какой он есть. Словно он был слеп среди зрячих. Лишь максимально отвергая чувства, концентрируя поток сознания, он мог понять, как ухватить эти течения, как призвать силу для себя и перенаправить во внешний мир в той форме, в какой пожелает его разум. Только очищая ум от чувств и управляя своими мыслями, он был способен, к примеру, обмануть течение времени и двигаться быстрее, чем полет стрелы, или исказить полотно пространства, чтобы переместить себя. Он также выделялся среди них внешне. Он вставал перед огромным зеркалом и вглядывался в изменившиеся черты лица. Задавался вопросами, был ли он привлекателен, как об этом говорила Неван? Потому что с какого-то возраста это почему-то стало его иногда волновать. И сам он не мог ответить на этот вопрос, ведь он настолько отличался от всех, кто его окружал, что оставалось только воскрешать образы людей, которые чем дальше, тем более казались ему размытыми. Был ли он похож на своего отца? Определенно. Но, кажется, кровь его матери чуть сгладила острые углы, оставив ему больше живости и больше человечности. Странные желания будило его тело, чем старше он становился. Среди свитков из мира людей, что хранил Баул, он находил порой такие, что вызывали у него неоднозначный интерес. Гравюры с мужчинами и женщинами, мужчинами и мужчинами, которые как будто получали невероятное удовольствие, соединяясь в разных позах, заставляли его самого желать подобного. На его вопросы об этом Баул лишь сухо прочел ему лекцию о человеческой анатомии, не преминув отметить, что, хотя для человека его возраста естественно испытывать желание, для демона такое неприемлемо. Но как бы старый дракон к такому ни относился, Вергилий научился удовлетворять свое влечение наедине с собой. По крайне мере, после этого ему становилось чуть легче в обществе Неван, которая порой будила в нем своими невинными прикосновениями тягу столь жгучую, что он не мог концентрироваться уже ни на чем. Так проходили дни, месяцы и годы. Свой первый день в верхнем мире он практически позабыл, выцветали в памяти образы его родителей и брата, как будто пергамент с чернилами был оставлен на солнце, и его содержимое поблекло. Он выучил один из мертвых языков, чтобы читать хотя бы часть книг, что хранились во дворце и, продолжая постигать темные искусства, осознал, что отец по какой-то причине готовил его принять свое происхождение и силу, но почему-то пренебрег обучением подобному Данте. Словно лишь один сын должен был взять ответственность за сохранность врат. Чем дальше, тем больше он в родителях разочаровывался, и в голове его они стали скорее абстрактными фигурами. А то, что хранило его сердце о брате, как будто бы намеренно заволокло туманными обрывками несвязных воспоминаний. *** — Мальчишка чем старше, тем строптивей становится. — Ты сам воспитываешь в нем жесткость, давая ему лишь ненависть и злость. — А что ты мне прикажешь делать? Поцеловать его, как это делаешь сама? — Люди нуждаются в любви, как твой любимый сад в дожде. Без нее они погибают. А он так жаждет моего внимания от одиночества, что готов раздавать свою жизненную энергию почти без остатка. — Я не понимаю этого. Зачем? — Конечно же, не понимаешь. Сколько бы красивых людских побрякушек ты ни собрал, природа людей не близка тебе. Твой удел — парить в грозовых облаках, великий дракон. — Очень хорошо. Но что-то подсказывает мне, что дело совершенно не в любви. Разумеется, мой удел парить в грозовых облаках, и я ничего не понимаю, но не от твоих ли чар мой ученик безнадежно глупеет на тренировках? Его рассеянность и мечтательность, мне кажется, вызвана тем, что вы делаете за закрытыми дверьми в твоей спальне. — Ты сейчас путаешь меня с суккубами, дорогой. Если ты забыл, мне соитие с человеком абсолютно неинтересно. — В самом деле? Жаль. Это, возможно, решило бы часть наших проблем. — Каких еще проблем? — Влиятельные лорды высокого двора заглядываются на мальчишку. До них до всех начинает доходить, что кровь Спарды, даже изрядно разбавленная человеческой, имеет более чем серьезный вес. Мундус был тогда прав — он сравняется с отцом. Они попробуют переманить его к себе. И как ты думаешь, что можно предложить молодому мужчине? — Силу и власть? — Ты только что доказывала мне, что постигла в человеческих душах гораздо больше моего. — Ну, разумеется. Минос первый интересуется твоим учеником, я права? Повелитель суккубов и инкубов. Вожделение и страсть. — Да. И я бы с радостью поставил на место этого напыщенного сластолюбца. — Зачем? Лучше заключи с ним союз. Что ты морщишься? О, твой кодекс чести тебе запрещает? Ты переобщался со Спардой? — Нет. — Тогда не выдумывай. Отправь к нему мальчишку. Покажи ему, на что тот способен, пусть впечатлится. Как бы ты ни упрекал его на своих тренировках, он силен, а нам нужны союзники из высшего двора. Мне надоело это изгнание. — Хорошо. Ты права. Предложим первыми, пока он не начал соблазнять его своими тварями. Пусть он увидит, что мальчишка стоит большего, чем осколок ключа от врат. И что он предан нам при этом. Если, разумеется, он опять не заупрямится. — Если тебе не справиться с его человеческой строптивостью, почему не пробудить в нем дьявольское? Чего ты ждешь, скажи на милость? Уж с демоном-то управиться ты сможешь. — Он не готов, он слишком неустойчив. Это может свести его с ума. Я найду подход к мальчишке и заставлю слушаться меня. — Он не простит тебе твою жестокость и превзойдет тебя по силе. Ты доиграешься когда-то, Баул. — Чушь. Я щелкну пальцами, и щенок мне покорится. — Ты забываешься, мудрейший, чей это сын. Бунтарство — часть его природы. — Не заиграйся и сама. Если память мне не изменяет, люди становятся мстительны, когда понимают, что их любовь отвергают. *** — Чего ради нам идти к… как ты назвал его? — Минос. Великий судья и повелитель суккубов, — последнее Баул цедит сквозь зубы, и его золотые глаза полыхают в полумраке коридора его дворца. — Да. Я видел множество этих повелителей и царей, чем этот отличается? — Вергилий идет рядом с учителем, подстраиваясь под его быстрый шаг. — Неван считает, что тебе надо чаще бывать при высоком дворе. — Очень смешно, — небрежно ведет плечами юноша, — я разве похож на породистого пса, чтобы ты выводил меня покрасоваться перед остальными? Все они тихо или открыто ненавидят во мне кровь отца с одной стороны и презирают за кровь матери с другой. Баул мрачно косится на своего ученика, поджимая тонкие губы. — Демоны уважают только силу. Им будет плевать на твою родословную, если ты сможешь доказать им, что достаточно силен, чтобы стоять в одном ряду с высшими. Сила управляет всем. Запомни это, человек. Ты можешь получить что угодно, забрать что захочешь, владеть всеми, лишь докажи это, — Баул останавливается перед большим зеркалом в пол, протягивает черную руку с золотыми ногтями к его раме. — Я помню, — хмуро отвечает Вергилий, вставая за плечом дракона. Его серебряные волосы и белая кожа контрастируют в темноте рядом с учителем, — но мне безразлично, что они считают. — Прояви подобную небрежность — и вся эта стая с радостью растерзает тебя, — учитель бросает красноречивый взгляд на отражение юноши в зеркале. — И что? Я потому должен бегать перед ними и постоянно что-то доказывать? — Таков порядок вещей. Не я его придумал, но ты обязан ему следовать. — Не желаю, — поднимает он тонкую бровь. — Великая бездна! — раздраженно выдыхает Баул, взмахивая широкими рукавами, — за что ты наградила меня таким учеником?! Человек — это вечная борьба крайностей! Когда-нибудь ты окончательно исчерпаешь мое терпение! — «Ничто не может нарушить равновесие души идущего путем тьмы», — непринужденным жестом Вергилий опирается о рукоять Ямато, так как обычно это делает его учитель. Свет в груди дракона расцветает ярче, а его ноздри начинают трепетать. Вергилий сохраняет бесстрастное выражение лица, однако внутри ему хочется расхохотаться. Ударив по раме зеркала, Баул открывает портал — их отражение подергивает рябь, и вместо зала дворца они видят другие покои. Не сказав ни слова, демон шагает в зеркало, и юноша следует за ним. *** Это была сводчатая пещера, где талантливый архитектор вписал строгую архитектуру колонн, изящных барельефов и арок. С высоты льется холодный белый свет, освещающий дорогу к трону, но пространство по бокам окутано бархатным мраком, как будто свету туда дороги нет, и эта тьма шевелится и извивается. Они минуют искусную скульптуру, Вергилий на несколько шагов отстает от учителя: то, что вначале показалось ему сценой схватки, оказалось сценой страстных сношений, и он невольно замедляется, стараясь рассмотреть детали. — Идем! — властно окликает его учитель, не сбавляя шага. Бросив последний взгляд на статую, он спешит за Баулом. Путь ведет к широкой лестнице в несколько ступеней, где на постаменте стоит огромный каменный трон, а в нем его хозяин. Минос имел облик человека, но превосходил его размерами раз в пять. Темная грива вьющихся волос доходила до плеч, взгляд его хоть и был твердым под косматыми бровями, но общие черты лица казались расплывшимися, и это впечатление не менял даже орлиный нос с горбинкой, выделяющийся на этом лице. Нижняя губа среди густой бороды влажно блестела, могучий торс покрывала переброшенная через плечо ткань темно-зеленого цвета, а ниже пояса у него были бычьи ноги. Корпус его в несколько колец охватывал змеиный хвост, его длины хватало еще спуститься на постамент трона. В ослепительной вспышке учитель меняет свой облик, и Вергилий оказывается стоять рядом с огромным змеем. Изгибаясь плавно, хвостом он очерчивает круг перед юношей, как бы проводя черту между ним и троном местного владыки. — Баул. Какая честь видеть тебя в твоем истинном облике, — басовитый голос разносится под сводами зала и отдается эхом. — Я не ожидал, что ты покинешь свои чертоги, чтобы прибыть ко мне. Вергилий рассматривает демона перед собой и отлично понимает, что тот сейчас издевается. Баул в изгнании, он вынужденно не является к высокому двору и практически не имеет никаких связей с другими высшими. — Как же… Я думал, твои разногласия со мной непримиримы, — продолжает Минос, опираясь о подлокотник, — или то были лишь приказания твоего наставника? — Времена меняются, Великий судья. Видишь, ныне я сам прихожу к тебе, ведь, в сущности, все мы теперь на одной стороне, — терпеливо отвечает дракон, и его хвост плавно ходит из стороны в сторону по каменным плитам. Вергилий отвлекается, поворачивая голову, начинает рассматривать темноту вокруг, и его зрение наконец показывает ему, что зал отнюдь не пуст. Вся эта темнота шевелится телами, множество глаз устремлены на него, и он начинает их различать: суккубы и инкубы. Кто-то из них действительно прекрасен, но кто-то откровенно безобразен. Хотя, стоит ему задержать на них взгляд, как их черты начинают меняться, и лица преображаются. — Действительно. Мы все оказались в одном котле. Великий темный рыцарь оставил и своих союзников, и своих соперников, захлопнув перед всеми врата во внешний мир, — насмешливо поднимает брови Минос. — Мундус оказался милостив к тебе, иные мятежники имели участь куда как менее завидную. — Я осознал, что заблуждался, — Вергилий видит, что презрение к сидящему перед ним дракон сдерживает изо всех своих сил, — но я здесь не за тем, чтобы ворошить уже минувшее, — на спину юноши ложится черная лапа учителя, и золотые когти касаются плеч, едва кольнув через одежду, — лучше будем говорить о будущем. Минос переводит на Вергилия взгляд темных глаз, как будто только сейчас его заметил. Баул подталкивает его вперед, и человек вынужденно делает несколько шагов к трону. Этого еще не хватало! Раздраженно оглянувшись на учителя, он поворачивает голову обратно на царя суккубов, как раз чтобы понять, что длинный змеиный хвост спускается с постамента ниже. — Спарда… — Минос выдыхает его имя, и хвост кольцом обвивает спину юноши, вынуждая его сделать еще несколько шагов вперед. Вергилий, не скрывая отвращения, поднимает выше руки, стараясь не касаться змеиной чешуи. — Я не Спарда, — сквозь зубы цедит он, призывая свою выдержку, чтобы не перерубить Ямато этот безобразный хвост прямо сейчас. Он так часто слышал эти снисходительные нотки в устах высших по отношении к себе, что его взбешивает подобное мгновенно. — Нет, конечно. Ты гораздо интереснее, получеловек, — царь даже подается на своем троне вперед, не скрывая любопытства, и кончик его хвоста поднимается к подбородку юноши, приподнимая его, — я никогда не видел, чтобы человеческое и демоническое было так гармонично переплетено в одном существе… — Довольно! — окончательно теряя терпение, Вергилий с силой хватается за хвост, пережимая его так, что становится слышен хруст позвонков, и кольца на его спине тут же ослабевают. Подобные разговоры он слышит все время, что находится здесь, и не было еще высшего, который не прошелся бы по теме его крови. — Я не собираюсь развлекать тебя сходством со Спардой или, если ты находишь забавным мое полукровное происхождение, можешь так же позабавиться, когда тридцать дюймов стали войдет тебе в горло, — Ямато выходит из ножен бесшумно, а Вергилий плавно переносит вес с одной ноги на другую, готовый ударить. Вся эта ситуация злит его. Начиная с того, что дракон притащил его к этому старому выродку улаживать какие-то личные взаимоотношения, заканчивая тем, что он представляет его здесь как экспонат из своей коллекции. Ему ровным счетом наплевать, почему все эти твари грызутся между собой в борьбе за власть и кто кого когда-то предал, эту историю он слышал тысячи раз на разные лады. Он бы лучше оказался в библиотеке во дворце вместо всего этого, а еще лучше пошел бы к Неван. В бездну людей! Очевидно, что отец запер демонов по эту сторону потому, что большинство этих тварей скучны и однообразны в своем мышлении до крайности. Миноса его речь ожидаемо веселит, а Вергилий чувствует, как Ямато начинает поглощать темноту вокруг, собирая силу из этого места. Все они смеются и забавляются, полагая, что он беспомощен, как остальные люди, но всегда неприятно удивлены, когда выясняют, что он далеко не безвольная игрушка. — Да, я вижу. Я вижу, о чем ты говоришь, Баул, — Минос убирает змеиный хвост, как будто даже не обратив внимания, что Вергилий его слегка покалечил, — давай обсудим это. А твой ученик пусть пока поиграет с моими детьми. — Я не собираюсь ни с кем играть. — Исследуй дворец, — приказывает дракон, отсылая его, как взрослые отсылают маленьких детей. — Баул… — угрожающе начинает Вергилий, но его запястья вдруг касается чужая ладонь. Рефлекторно выдернув руку, он круто разворачивается к тому, кто это сделал. Кажется, только что перед ним стоял демон, сейчас, моргнув, он видит человека: прекрасная девица с русыми волосами и большими зелеными глазами. Что за… — Пойдем со мной. Пойдем же, — она улыбается, и у нее на щеках появляются ямочки, глаза лучатся. Он глубже втягивает носом воздух: от нее пахнет позабытым запахом полевых цветов и горьких трав, но этого не может быть. Верхний мир не содержит таких запахов, он почти не содержит запахов в принципе. Он закрывает на мгновение глаза, пытаясь стряхнуть наваждение, и его крепко стиснутых на рукояти меча пальцев касается другая ладонь. Он поднимает глаза и видит еще одну девицу с волосами пшеничного цвета и ярко-карими глазами. Это иллюзия. Люди не могут находиться в верхнем мире. Совершенно очевидно, это суккубы. — Этого еще не хватало. Пошли прочь! — он вырывает руки, ища взглядом Баула, но дракон не смотрит на него, он что-то рассказывает Миносу. — Идем же, — от этого голоса Вергилий резко поворачивает голову, вместо одной из девиц перед ним стоит Неван. Огненные волосы и бледно-серая с прожилками кожа, алые глаза смотрят на него чарующе. Он сглатывает, потому что она берет его за руку, и пальцы у нее холодные, как всегда были. — Я буду с тобой так нежна, как ты пожелаешь. — Заканчивайте свои игры, я не хочу в этом участвовать, — он старается придать голосу больше холода, вздергивая выше подбородок, и крепче сжимая рукоять меча, но сбивается: Неван, улыбаясь, шагает к нему ближе, ласкающим движением убирая ему волосы со лба. Заморгав, он глубже втягивает носом воздух. Запах озона щекочет обоняние. — Тише, милый. Все хорошо. Никто не причинит тебе вреда, — ее голос ласкает слух, руки скользят по шее и за вырез его открытой на груди туники, — пойдем. Мы лишь покажем тебе двор. Он колеблется, глядя на нее, отдавая себе отчет, что перед ним иллюзия. Он видел этих существ во тьме: они демоны, и с демонами их спутать невозможно, но рядом с ним принимают облик того, что ему может понравиться. Это неправильно, он хочет сбросить их руки, но медлит. Они манипулируют его слабостями, и он не должен это допускать, но человеческое, что здесь считается постыдным, берет над ним верх. Суккуб не может околдовать другого демона, потому что не за что цепляться — у демонов не бывает привязанностей, они не испытывают сексуального влечения и не способны любить. Но он демон лишь наполовину. Вергилий отвлекается от этой мысли, потому что вторая дева, улыбаясь, все же тянет его за руку. Полевые цветы и горькие травы, истинное солнце, а не безжизненный свет — он почти позабыл об этом, а вспомнив, ощутил какую-то непреодолимую тягу. Ему хочется еще. — Хорошо. Но перестаньте использовать свою магию на мне, — его голос становится ниже, и он ничего не может с собой поделать, чужие пальцы, что держат его запястье, мягко поглаживают его кожу. — О, милый, но ты же не хочешь, чтобы мы перестали, — иллюзорная Неван увлекает его в какую-то боковую дверь за троном. Он слышит звуки голосов, шепот, смех, шаги и чувствует присутствие множества демонов вокруг, пока эти двое ведут его за собой полутемным коридором. Вдоль этого прохода в мистическом фиолетовом свете необычных светильников открываются двери, и другие демоны с интересом ловят его взгляд — они имеют кожу самых разных цветов и оттенков, и все они подобны людям, но у каждого какие-то звериные черты: хвост или рога, крылья летучей мыши, другие странности. Стоит ему задержать на них взгляд — и они начинают неуловимо меняться, в общих чертах пытаясь составить привлекательный для него образ. Чудные. Где-то в глубине этих полутемных залов начинает звучать музыка, чарующая и далекая, и из-за того, что он так давно не слышал музыки, это впечатляет его не менее запаха полевых цветов, и он невольно вертит головой, пытаясь понять, откуда этот звук. — Вас так много?.. — Вергилий позволяет вести себя, обращая внимание, что за ними начинают следовать другие демоны. — О, нас множество, братьев и сестер, — дева ловит его за пальцы, хотя он пытается их сбросить. То и дело оборачивается на него, как будто пытаясь что-то узнать, но никак не может уловить суть, и Неван, хотя улыбается ему, словно не до конца что-то понимает в нем. Они не знают, как с ним обходиться. Они ловят расплывчатые образы людей, которые он помнит из далекого детства, улавливают его скрытую тоску по дому, по миру света, но не могут добраться до той части его сознания, что составляют страсти и желания, потому что он упорно в себе это подавляет. Потому что где у всех людей фантазии и похоть, у него скованная волей естественная жажда близости, но такая же абстрактная, как и его воспоминая о девах и юношах мира людей. — Мы отличаемся от других демонов верхнего мира, — продолжает девица с пшеничными волосами, улыбаясь ему, — нам близки переживания людей. Их страсти, любовь, привязанности… — В самом деле? — юноша насмешливо глядит на нее в ответ. — Я думал, вы лишь морочите сознание, копируя внешность тех, кто мне нравится. — Ты строг к нам, милый, — Неван прижимается к его плечу, и ее рука ласкающе проходится по его загривку вверх, зарываясь в волосы, из-за чего тот все же сбивается, поведя плечами из-за пробежавших мурашек, — мы лишь хотим тебе угодить. — Твои желания скрыты для нас, — мягко говорит вторая, продолжая тянуть его за руку, выводя его в широкую галерею с мраморными арками порталов. В каждом из них стоит искусная статуя, подобная той, что он видел, когда оказался в тронном зале. — Взгляни. Разве эти статуи не прекрасны? Вергилий переводит взгляд на высеченные в камне сцены страстного слияния суккубов и людей. — Тебе не нравится, милый? — обвив его талию рукой, вкрадчиво спрашивает Неван, мягко очерчивая длинными пальцами линию его подбородка. — Ты имеешь в виду, желал бы я повторить то же? — уголки его губ приподнимаются, пока его глаза скользят по слившимся в экстазе телам. Их замешательство относительно него отчасти развлекает его. Нравится ли ему? Они определенно волнуют в нем нечто, подобно тому, как гравюры из свитков вызывают у него вполне конкретный интерес. — Наверно. Если бы меня не пытались околдовать, — его улыбка становится холоднее, и он выпутывается из ее рук. Он разворачивается, собираясь вернуться, но прямо перед ним стоит юноша. Равный ему ростом, с чертами мягкими и плавными, светлый, но такой же, как девы: Вергилий как будто не может сфокусироваться на их внешности, словно у него самого в подсознании нет четкого представления, как они выглядят; до мельчайших деталей ясно видно только Неван. — Ты хочешь узнать, откуда исходит музыка. Идем. Я покажу тебе, — он склоняет голову вбок, у него красивая улыбка, он так же, как демоницы до него, едва касается кончиками пальцев его руки. Вергилий перехватывает его за руку, пережимая так сильно, что у человека уже сломались бы пальцы, демон же едва морщит лоб, как если бы это было незначительно. — Отведи. Но хватит трогать меня, — он склоняет голову набок, пытаясь уловить больше черт стоящего перед ним, как будто в них есть нечто смутно знакомое, и затем выпускает руку инкуба, но тот снова улыбается ему, словно непостижимым образом что-то понял. — Идем тогда, — хмыкает демон, огибая его. Галерея упирается в створчатые двери, обитые коваными элементами, музыка доносится из-за них. Чуть помедлив, демон отворяет одну из створок и встает у прохода, жестом предлагая Вергилию зайти первым. Скептически посмотрев на него и на демониц рядом, юноша решительно заходит внутрь, понимая, чего они хотят добиться. В сумраке небольшой комнаты над потолком мерцает шар золотого света, едва пульсируя, он издает те самые чарующие звуки, которые он услышал, едва зайдя в коридор. — Магия. Только и всего. — Красивая магия, согласись. Девы заходят за ним, обходя его. Вергилий смотрит поверх их голов, отмечая, что помещение не имеет ни окон, ни других дверей, и чувствует, что за его спиной по меньшей мере еще трое демонов. Он выдыхает глубже, концентрируясь: как бы его тело ни было подвержено животным порывам его человеческой натуры, оно способно в одно мгновение перейти из состояния полной расслабленности в боевое. Если они так жаждут поиграть с ним, проверив его выдержку, он тоже готов в это сыграть. Что-то в нем внутри испытывает не только мимолетное влечение, но и уже знакомый голод, какой бывает у него перед поединком. Суккубы обступают его, и чужие руки тянут из его пальцев тяжелые ножны меча — пусть. Его меч невозможно забрать, он никогда не предаст. Он поворачивает голову, когда пальцы касаются его плеч и талии; его окружают люди: еще одна дева и второй юноша. Пальцы их пока что двигаются совершенно невесомо, больше вызывая у него щекотку. Кто-то касается его шеи, скользит за вырез туники на груди, и он ведет плечами, хмурясь, как будто пытаясь стряхнуть эти ощущения. Но чем дольше они поддерживают с ним тактильный контакт, обступив его, тем более приятными становятся их прикосновения. Вергилий прикрывает глаза, пытаясь прийти к тому усмирению чувств, которое он получает во время медитаций. Если он сможет взглянуть на мир в его истинном образе, он, скорее всего, увидит и демонов перед собой. Демонов, не людей. — О, ты так хорош… — с придыханием сообщает ему одна. И какие-то руки неспешно развязывают пояс его черной туники. — Сколько в тебе света, — шепчет второй, — и энергии. Света? Он открывает глаза, сбившись, глядя на то, как они плавно стягивают с него верх, и кто-то сразу прижимается грудью к его голым лопаткам, целуя его в загривок, и это ощущение кожи к коже и поцелуй заставляют его шумно выдохнуть. Дева перед ним прижимается к нему спереди, чьи-то губы с обеих сторон целуют ему руки, чуть разводя их. Он хочет стряхнуть их с себя, но у него от каждого следующего прикосновения бегут мурашки по предплечьям и даже не столь от самих касаний. Его вдруг накрывает пьянящим чувством того, что кто-то впервые испытывает к нему влечение. Что он кажется кому-то привлекательным, пускай у суккубов это ощущение делит их жажда чужой силы. Он смотрит, как чужие руки скользят по его груди, как они все льнут к нему, будто бы он действительно нужен им, и это чувство заставляет его ждать новых прикосновений. — Ты такой красивый, — ему шепчут в ухо, как будто прочитав его мысли на этот счет. Он медленно моргает, пытаясь сохранять здравый рассудок, а не плыть от внезапно накатившего на него возбуждения, но один из демонов поворачивает его подбородок на себя, и чужие губы накрывают его. Да, Вергилий имел теоретическое представление, что делают люди друг с другом, когда испытывают влечение. И его тело томило желание. Жгучее, постыдное. Нагота Неван, к которой он практически привык, порой вновь начинала вызывать у него смятение, но уже не то, что было, когда он был мальчишкой, а то, что заставляло его мысли устремляться в совершенно иное русло. Невинные поглаживания его волос и объятия, как она привыкла делать с ним с детства, заставляли его порой испытывать мучительное влечение, которое он в себе со всем рвением стремился подавлять. Ведь он не привык думать о ней так. Она, в сущности, как бы это кощунственно ни звучало, заменила ему мать. Как можно испытывать подобное к матери? Чужой язык во рту сбивает его мысли на этот счет, Вергилий с шумом выдыхает воздух, чьи-то зубы прикусывают основание его шеи, вызвав дрожь вдоль позвоночника, а затем девичьи пальцы забираются ему в штаны. Застонав в чей-то рот, он тяжело переступает с одной ноги на другую, рефлекторно высвобождая одну свою руку, перехватывает ту, что сейчас обхватывает его член, и сжимает тонкое запястье. Бездна их забери, да что они творят. — Хватит, — он обрывает поцелуй, вытягивает вторую руку, но множество чужих пальцев скользят по его торсу, его плечи покрывают поцелуи, мешая сосредоточиться. Неужели он совершенно не способен держать себя? Неужели Баул прав — он лишь человек с множеством слабостей, и похоть владеет им так же, как владеет всеми людьми? Он встряхивает головой, пытаясь выпутаться из множества рук. — Тише… Все хорошо, ты в безопасности, — кто-то успокаивающе зарывается пальцами ему в волосы и приятно тянет, из-за чего он невольно прикрывает глаза. — Тебе никто не навредит… ты не один, — голос Неван шепчет ему в ухо, губы касаются мочки. Он открывает глаза, глядя поверх голов обступивших его демонов. Разумеется, они читают у него в голове его страсти и его страхи. Суккубы и инкубы — неважно — могут очаровать абсолютно любого человека, это их природа. — Отпусти контроль. Мы не хотим тебе зла, — тот, что обнимает его со спины, жарко выдыхает ему в шею, прижавшись еще теснее, и Вергилий невольно прикрывает глаза, сглатывая. Неван встает перед ним, кладя руку ему на щеку, и, приподнявшись на носки, целует в губы. Он позволял ей настоящей пить его жизнь, потому первые несколько секунд, когда их губы соприкасались, он чувствовал, как у него по загривку бегут мурашки и тяжесть собирается внизу живота. Очень быстро это сменялось ощущением падения в бездну, потому что забирала она так много, что, когда отпускала, его ноги с трудом его держали, голова шла кругом, а сердце отбивало бешеный ритм. Она ходила с ним по какой-то только ей известной грани и не обманывала, когда говорила, что это может убить. Но в этом саморазрушении он находил какое-то извращенное удовольствие. Если она считает его привлекательным хотя бы с этой стороны — он рад этому; рад, что он нужен ей хотя бы так. Но от поцелуя суккуба у него не возникает чувства, что из него по каплям вытягивают жизнь. Ее губы знакомым образом холодны, но ее поцелуй пьянит от удовольствия, а не боли, и он не выдерживает, и желание все же затапливает его разум. Шумно выдохнув, он крепко обхватывает ее талию руками, прижав к себе в одном порыве, ко всеобщему удовольствию демонов вокруг. — Пойдем, пойдем, — кто-то увлекает его вперед, он не слишком разбирает, пока колени не упираются в постель, куда он и падает, тут же оказываясь окруженным демонами. Они стягивают с него остатки одежды, кто-то тут же закрывает ему рот новым поцелуем, он ощущает, как множество рук и губ одновременно касаются его тела, целуя, поглаживая, прикусывая. Их слишком много, ощущения, что все это происходит с ним, граничит с какой-то нереальностью. Он, разумеется, примерно представлял себе, как это может быть, как это было изображено на тех гравюрах, но то, как это чувствуется на самом деле, для него поразительно. Он старается как-то осознавать каждое новое прикосновение, но все это быстро просто начинает плавить его от накатывающего желания, и его выгибает, когда чьи-то губы смыкаются на его члене. Да как можно, так постыдно. Додумать он не успевает, потому что его очень быстро накрывает оргазмом, тело его к таким ласкам совершенно не привычно, воспринимает все слишком остро. И здесь он понимает, в чем их особенность: в тот миг, как он находится на пике удовольствия, суккубы цепляются за его жизненную силу и начинают пить его энергию. Принцип почти как у Неван, но они даже впятером для него так слабы, и то, сколько они забирают, для него так незначительно, что ничего кроме легкой усталости он не чувствует. — Как же много ты можешь дать… — шепчет демоница у него над ухом, подтверждая его мысли на этот счет, пока он тяжело дышит, приходя в себя от волнующих ощущений. — Мы так давно не были с человеком. Сколько же в тебе силы, — целуя его грудь, второй демон нависает над ним. — Океан силы. — Давай еще, милый, — и чьи-то пальцы переплетаются с его. Тело снова начинают покрывать ласкающие касания, жар тел обжигает, они смеются, поочередно увлекая его в поцелуи то с одной, то с другим, и он быстро возбуждается вновь. Нежные пальцы снова начинают ласкать его, а затем он чувствует, что кто-то оседал его бедра, и его член уже находится внутри. Демоница двигается на нем одуряюще хорошо, они совершенно не дают ему ни думать, ни принимать какие-то решения, их ласки столь умелые, а ощущений от чужих рук и губ так много, что все это очень быстро доводит его до второго оргазма, а от того, что кончает он, сладостно стонут они все. Каждый пытается прикоснуться к нему в этот момент, но, как и в первый раз, их аппетиты совершенно не соразмерны его потенциалу. — О, пусть меня изжарит свет, — постанывает какая-то демоница у него на плече, — ты безграничен… — Оставайся с нами, — чей-то язык чертит влажную дорожку по его груди. — Нет, — тяжело дыша, отвечает Вергилий. Но как же ему сейчас хорошо. Пусть он провалится в бездну, если начнет отрицать, что ему нравится это. — Почему нет? — один из демонов, поворачивает его за подбородок к себе, и его губы начинают невесомо целовать его, едва касаясь. — Мы будем любить тебя… — Ты нужен нам, — вторит другой, оттесняя демоницу, и обхватывая его поперёк груди. — Вам нужна моя сила, а не я, — хмыкает Вергилий, коснувшись щеки того, кто целует его в уголок губ. — Всем всегда это нужно, но только мы можем давать тебе наслаждение взамен, — шепчет один из них и легко переворачивает его на живот, — не бойся. О том, что получать удовольствие можно находясь и снизу, Вергилий читал, большинство текстов описывало это как нечто такое же восхитительное, как и остальные позы, потому, видимо, суккубы подхватили это из его головы. Хотя это совершенно лишало его какого бы там ни было контроля, а следовательно, немного напрягало. Но они не дают ему ровным счетом никакого контроля с самого начала: как только он позволил себя вести, они умело подхватывают все его смутные фантазии из головы, и его разум плывет. Ему хочется только больше, еще раз и еще, а суккубов сводит с ума жадность до почти безграничного источника энергии прямо перед ними. Они не позволяют ему сомневаться и совершенно не дают ему отдыхать, желая только быстрее получить от него новую порцию силы. Мысли, мелькнув, исчезают из головы, его растягивают изнутри, а затем одним движением входят. Застонав, он упирается лбом в подушку. Физически это не так пьяняще, как описывалось, но чувство какого-то совершенно неправильного удовольствия плавит его разум, заставляя возбуждаться и от такого. Если у него был какой-то стыд по поводу того, что он испытывает влечение, они на время абсолютно лишили его этих установок. Они так сладостно стонут с ним в унисон и шепчут ему в ухо то, что он хотел бы слышать, что он отправляет куда подальше и свою гордость, и свои предрассудки на этот счёт. Размеренными толчками инкуб вбивает его в постель, в такт лаская его член рукой, и спустя некоторое время Вергилий вновь кончает, выгнувшись под демоном. Тяжело дыша, сталкивает его с себя, переворачиваясь обратно на спину. Ему жарко, но они все обвивают его телами, каждый стремится его коснуться. — Останься, — настойчиво шепчет Неван, прохладной рукой убирая ему волосы со лба назад. — Мы будем для тебя кем угодно, — вторит ей кто-то ещё. — Кого бы ты ни пожелал, — суккуб садится ему на колени, и её образ начинает неуловимо меняться. Цвет и длина волос, черты лица плавно перетекают из одного в другое, не имея какой-то конкретной внешности, а затем в один миг меняются, видимо поймав что-то глубоко в его подсознании. У него на коленях сидит он сам. Моргнув, Вергилий чуть приподнимается на локте, несколько секунд думая, что видит себя же восьмилетнего: хрупкий мальчишка, которым он был когда-то, но ему хватает ещё мгновения, чтобы понять, что неуловимо иная мимика и чуть другие жесты указывают на другого. Белая рубашка, чёрные шорты и колени, испачканные в земле. — Данте… — поражённо выдыхает он. Суккубы лишь имитируют чувства, они не способны различить, как в его голове разделяются типы привязанностей, и что его старая любовь к брату, о которой он уже почти позабыл, и его извращенная привязанность к Неван — две абсолютно разные вещи. Первое не запускает в нем то самое влечение, на котором они играют, чтобы угодить ему, но они того не понимают, им достаточно лишь ухватить образ, который был для него значим. Данте. Вергилий сглатывает, и его сердце начинает биться чаще. Вспышкой проносится силуэт горящего дома, столбов дыма на фоне серого неба, он сам весь в крови, ему очень больно, он боится так, как никогда в жизни. Он практически позабыл этот день — тот искусно стерся в его сознании. Сад перед пожаром во дворе их особняка, двое мальчишек дерутся друг с другом на деревянных мечах, мать приходит ругаться на него, потому что он развязал эту драку, хотя обещал ей не… Мама. Вергилий со стоном, садится на постели, закрывая глаза руками. Он забыл об этом, он так сильно старался позабыть. Суккуб меняет внешность, уловив, что это не то, что его привлекает, но уже поздно. Его дом, брат. Боль в груди становится такой сильной, что он начинает дрожать, чувства прорываются в нем какой-то неудержимой лавиной, накрывая его всего с головой. Его брат в его сознании так и не повзрослел, потому что где-то глубоко внутри Вергилий боялся, что тот, как и отец, умер. Что дальше — он помнит плохо. Его тело меняется во вспышке синего света, кожу покрывает чешуя, гребни и пластины, на руках появляются когти, а за спиной раскрываются двойные крылья. Ямато сам оказывается в его руке, клинок выскальзывает из ножен, и все пространство вокруг него на насколько метров накрывает темнота. Вспыхивают серебряные росчерки призрачных лезвий и все его любовники оседают мёртвыми, не успев убраться из сферы. Он вырывается из клубов тьмы чудовищным силуэтом когтей, рогов и крыльев, с размаха пробивая дверь. Его зрение меняется: все как будто в тусклом мареве и не имеет никаких чётких контуров, единственное, что контрастно выделяется — демоны вокруг него. «Ещё. Ещё!» Его собственный голос звучит иначе, как будто ему вторит металлическое эхо, а по рукам вспышками бегут лёгкие разряды. Время вокруг него растягивается: суккубы оказываются рядом, но их движения настолько замедленны для него, словно они вынуждены преодолевать сопротивление воздуха. Он проходит сквозь них всех, вырываясь в общий зал, и они так же медленно оседают за его спиной кусками разрубленной плоти. Чернота тронного зала для него сейчас подернута той же рябью, как и все остальное, но он видит в ней отчётливо, потому что все демоны подсвечены грязно-красным светом — это сила, которая в них едва тлеет. Как пользоваться крыльями он понятия не имеет, две пары раскрываются и складываются за спиной не слишком синхронно, они ему скорее мешают, потому что его мозговых рефлексов пока не хватает для того, чтобы управлять новой частью тела. Но зато злость, которая топит его сознание, и жажда убивать, компенсирует все эти недостатки. Он не помнит, что было дальше, кажется, более всего ему показался интересен огромный демон со змеиным хвостом на троне. А затем только чернота. *Минос — страж 2-го круга ада «Божественной комедии». Грешники при нем — это «сладострастники (блудники и прелюбодеи, просто страстные любовники)». *** Голую кожу холодит каменный пол. Он лежит, прижавшись щекой к расколотым плитам древнего собора. Зрение медленно фокусируется, органы чувств один за другим начинают свою работу. Более осмысленно вырисовывается пространство перед ним: темно-серые резные колонны, где-то битые, расколотые и сброшенные на пол статуи, некогда прекрасные, сейчас почти неразличимые в обломках. И демоны, что перемещаются в полумраке, переговариваются между собой, и этот гул и шорох не замолкают никогда. Что случилось? Почему он здесь? Вергилий опирается на руки и медленно садится, опуская глаза на свое тело. Он полностью обнажен, а его белая кожа почти целиком залита кровью. Кровь ощущается на губах и на языке, он морщится от стального привкуса, машинально прикладывает руку к груди — это все его или чья-то? Но если его тело и было повреждено, то оно практически восстановилось. Ни боли, ни ран — только слабость, словно Баул гонял его на тренировке сутки без перерыва. Он поднимает глаза и видит, что сидит перед большим сфинксом. Львиное тело, длинный гибкий хвост с кисточкой и человеческая голова на звериной шее, лицо как будто не имеет пола, одинаково кажущееся и женским, и мужским. Создание тонко улыбается, переводя на него взгляд трех горящих глаз. Мундус. Только сейчас Вергилий замечает, что тот, расслаблено растянувшись на высоком постаменте, постукивает когтистыми пальцами по рукоятке его меча, лежащего между львиных лап. Юноша мгновенно оказывается на ногах. — Ты пришел в себя, — как бы между делом отмечает владыка верхнего мира, словно ему было совершенно безразлично, сколько времени Вергилию понадобилось бы, чтоб восстановиться, и тот мог валяться перед ним здесь хоть целую вечность. — Что произошло? — Ничего особенного. Суккубы остались без своего повелителя и умоляли меня, чтобы я позволил тебе занять его место, — сфинкс лениво покачивает длинным хвостом из стороны в сторону. А что случилось с повелителем суккубов, и как это вообще связано с ним? — Я? — бессмысленно переспрашивает он, обхватывая себя за плечи руками и с силой вгоняя ногти в кожу. Почему он чувствует такое опустошение и потерянность? Ему настолько тоскливо, что хочется выть и вырвать что-то из собственной груди. — Ты, — ровно отвечает сфинкс, словно его терпение в самом деле не знает никаких границ. Откуда у него эта боль, а в сознании постоянно возникает образ маленького мальчика в белой рубашке? Как же плохо. Как же он завидует демонам, что не способны чувствовать ничего подобного, сколько бы он сейчас отдал, чтобы стать одним из них, хотя бы на краткое мгновение, хотя бы миг. Он прокусывает край нижней губы до крови, чуть встряхивает головой, пытаясь сосредоточиться и отогнать эти чувства, чтобы не начать ходить из стороны в сторону. Суккубы, царь Минос, зал, подернутый рябью. Он убил Миноса, он помнит, что изрубил его на части, а Ямато разбил напополам каменный трон, на котором тот сидел. Если бы он не остановился, он бы обрушил там весь зал, затопив тьмой все пространство. Отчаяние и горечь мешают ему чувствовать какой бы там ни было трепет перед Мундусом сейчас. Он вообще с трудом может сосредоточиться на этом: образ мальчика сменяется на обрывки воспоминаний того дня, и его грудь беспомощно холодеет. — Я не хочу, — он опускает глаза, не решаясь взглянуть на сфинкса. Едва кто-нибудь когда-то вообще отказывал владыке верхнего мира, но ему сейчас все равно. — Что я буду с этим делать? Сидеть в этой пещере среди сотни демонов, что мечтают пожрать мою силу? Потакать своим низменным порывам? — Станешь их царём и можешь делать с ними все, что пожелаешь, — плавное движение львиного хвоста как будто заменяет ему пожатие плеч, а его улыбка становится более ироничной. — Возглавь их. Они не обладают достаточной волей, чтобы руководить собой самостоятельно. Вергилий сглатывает, потому что у него перед глазами стоит его маленький брат. Что с ним стало? Он так же остался один, как и он? Такой же потерянный и беспомощный? Он должен найти его. Ему нечего здесь делать, он слишком задержался в этом мире, где время словно стоит на месте, а один его день как будто не имеет ни начала, ни конца; он чужой среди существ, которые живут вечностями и не соизмеряют мига человеческой жизни. Что, если для него прошло десять лет, а в мире людей прошло сто? Тогда его брат, даже если остался жив, давно состарился и умер среди людей. От этой мысли у него опять бежит холод по спине. — Нет. Нет, я не хочу. Я не возьму, — потерянно он оглядывается по сторонам огромного зала: его меч лежит между лап хозяина верхнего мира. Поджав губы, Вергилий не отрывает глаз от белой рукояти. Мундус рассматривает его, чуть склоняя голову вначале в одну сторону, затем в другую, будто решая какую-то загадку у себя в голове. И как будто что-то поняв в нем, иронично поднимает бровь. — Ты юн. Тобой владеют страсти, что ни один из нас не способен разделить. Но твоё место здесь. Мир людей будет слишком тесен для тебя, он тебе не по росту, — кровь на теле Вергилия в одно мгновение высыхает и осыпается бурой пылью, тут же подхваченная ветром, оставляя его кожу и волосы абсолютно чистыми. А затем из ниоткуда на его голые плечи ложится синий плащ. Длинные полы плавно опускаются до самых его пят, гладкая ткань приятно касается кожи, но он мало это замечает, машинально зажав рукой лацканы на груди. — Отпусти меня. Я хочу вернуться в свой мир, — собрав мужество, он поднимает глаза на Мундуса. Чувство, будто балансирует на краю бездны, и сердце готово сорваться вниз. Три горящих глаза смотрят на него, не отрываясь, и лицо сфинкса становится непроницаемо. — Я никогда не держал тебя, сын Спарды. Если тебе хватит сил перейти грань между мирами — проходи. Тиски вокруг его груди немного размыкаются, но выносить этот взгляд практически невозможно. Вергилий отводит глаза, глядя в пол, шагает к сфинксу ближе. — Я вижу сон. Один и тот же много раз. Демон с оборванными крыльями, череп полон змей, и колесо вращается над головой. Он говорит на языке, который я не знаю, — юноша протягивает руку и кладёт ладонь на рукоять своего меча, не спеша вытягивать его из лап царя, словно ожидая разрешения. — Стражи врат Темен-Ни-Гру. Семь стражей, семь смертных грехов, — на губах сфинкса снова играет улыбка, то ли насмешливая, то ли благодушная. — Он хочет, чтобы ты его освободил, — лапы разжимаются, выпуская меч, и сфинкс садится, по-кошачьи обвив хвостом ноги. — «Вавилонская башня»? — хмурит лоб Вергилий, сопоставляя свои знания на этот счёт. — Можно и так сказать. — Спасибо, — он забирает меч, чуть отступая назад. — За что? — алые глаза вспыхивают ярче, а между губ становятся видны острые зубы, и под ногами юноши загорается золотом печать. — Прощай, — говорит Вергилий. — Ты ещё вернёшься, дитя. Скоро. Очень скоро, — махнув хвостом, сфинкс отворачивает от него голову, словно потеряв интерес, и печать переносит юношу в пространстве. *** — Слава ночи, ты вернулся! Тебя долго не было, расскажи мне, что происходит, — Неван появляется на пороге в каком-то нездоровом возбуждении, окруженная стаей своих летучих мышей, что беспорядочно носятся вокруг нее, создавая ещё больше суматохи, — ты бы видел Баула! Баул улыбается! Я никогда не видела этого старого змея улыбающимся! Я думала, небеса должны были обрушиться на мир людей по этому случаю! О, как же он ненавидел этого выродка Миноса. Ещё во время мятежей… В чем дело? — Я больше не могу здесь оставаться, — полностью одетый, он быстро застегивает пряжки на высоких сапогах. — Да. Мундус позволил тебе стать повелителем суккубов? Теперь твоё место среди них. О, я могу представить их ликование сейчас. Они будут тебя боготворить, мой милый! Ты будешь самым обожаемым… — она кажется такой счастливой, как будто это ее подняли по лестнице рангов этого безумного мира. — Но не переживай, зеркала находятся всюду, ты легко можешь перемещаться между дворцами, и мы будем видеться. Разумеется, теперь ты должен будешь чаще являться к высокому двору. И я могу быть с тобой. — Нет. Неван, — он вихрем перемещается по комнате, вытряхивая какие-то ветхие свитки из ящиков, — я должен попасть в мир людей. — В мир… что?! — Я должен вернуться. Мне нужно узнать, что стало с моей семьей. Я не знаю, сколько прошло времени, я должен найти своего брата и свою мать… — не обращая на нее внимания, он перебирает записи, ища что-то в текстах, и порывисто встает, направляясь к выходу. Если она и теряется на несколько секунд, то тут же приходит в себя и в один момент, переместившись в вихре темных силуэтов, оказывается прямо перед ним, перегораживая ему дорогу. — Ты убил одного из самых влиятельных высших демонов, разом поменял баланс всех альянсов, а никто даже возразить на это ничего не может, потому что когда-то, десять или сколько там лет назад, Мундус взял тебя под свое покровительство! Ты представляешь, сколько кругов на воде все это сейчас вызвало?! — она пытается поймать его взгляд, замечая, что он совершенно её не слушает, пытаясь заглядывать ей за спину на выход. — Ты заболел? Я слышала, люди иногда заболевают, — едва ли понимая, что она делает, она совсем по-человечески прикладывает ему руку ко лбу, как будто подсмотрев этот жест. — Ты, разумеется, никогда раньше не болел, но… — Я не болен! — раздражённо тряхнув головой, он перехватывает её запястье. — Мне наплевать на двор, на титулы и все остальное. Вы с Баулом играете в эти игры, — он вдруг меняется, вспыхивая злостью, переводя на неё пылающий взгляд, — он за этим привёл меня к этому огромному ублюдку? Чтобы его демоны сделали это со мной? Подняли моё прошлое?! Чтобы высвободить то, что сидит у меня в голове и постоянно нашептывает мне… одни и те же слова! — зарычав, он отталкивает её руку, решительно отодвинув её с дороги. — Что? Нет! — чаще моргая, совершенно пораженная, она тут же вновь цепляется за его руку, вставая перед ним, — милый. Ты заблуждаешься. Послушай меня, в тебе говорит человеческая гордыня… — Человек! — взбешается он еще больше, выдергивая руку из ее пальцев. — Я постоянно это слышу! Что я человек, что я неполноценен, ущербен вместе со всеми своими чувствами! И никогда не буду равен вам! Я устал это слышать, — как будто попытавшись усмирить себя, он на мгновение прикрывает глаза, замолчав, хотя его грудь ходит ходуном от бушующей злости внутри. — Скажи мне. Я нужен тебе, чтобы удовлетворять твои амбиции при высоком дворе? А приручаешь ты меня, потому что из меня можно пить жизнь? Она растерянно замирает, глядя на него в упор, не зная, что ему на это отвечать, потому что фактически это абсолютная правда: он человек, и из-за его эмоций он никогда не будет таким же, как они все; она действительно хочет, чтобы он добился влияния, потому что с этим и она сама выберется из прозябания в изгнании. Была ли она мягка с ним только потому, что он позволяет утолять голод до человеческой жизненной силы? Она вспоминает его потерянным маленьким мальчиком, который плакал в саду у фонтана, оставшись без родителей. Как он восхищался её пением и ходил за ней, пытаясь поймать каждый её взгляд, как она обнимала его, когда Баул в очередной раз был слишком жесток с ним маленьким. Его отношение к ней не имело никакой корысти под собой, она всегда удивлялась этому, но по какой-то причине ей это нравилось. И необъяснимым образом ей хотелось, чтобы это продолжалось. Что же, если для этого нужно было лишь слушать о его переживаниях, шутить и называть его «милым»? Или она заразилась человеческим тщеславием? Ответное чувство уж точно ей непостижимо. Он смотрит на неё, ожидая ответа, но, всегда находчивая в словах, сейчас она слишком долго молчит, так что на мгновение ему даже почему-то становится страшно, и что-то против его воли пережимается у него в горле. Наверно, боль отражается у него в глазах, потому что она тут же отмирает и берет его лицо в ладони. — Ты слишком переволновался из-за всех этих событий. Ты впервые пробудил в себе дьявольское, твоё тело перестраивается, как и… — Что? Как и мои «чувства»? — она не пытается убедить его, что он ошибается, она только в очередной раз говорит, что он барахтается в человеческой неполноценности. — Значит, мне не место среди вас! Потому что в своём дьявольском я просто хочу уничтожить вас всех без разбора! Сбросив её руки, он решительно направляется к выходу из комнаты. Злость и горечь пополам дают ему сейчас так много сил, что кажется, он действительно способен уничтожить все вокруг. — Да нет же!.. Послушай меня! — Неван спешит за ним, и стая летучих мышей за ней. — Баул! — он на ходу натягивает синий плащ, который ему дал Мундус. — Баул! — рявкает он ещё громче, и к голосу добавляется металлическое эхо. Баул находится в одном из залов, он сидит, подогнув ноги, и действительно улыбается. Подумать только! — Ты вернулся, — благодушно начинает он, поднимаясь на ноги, — я как раз хотел с тобой обсудить… — Открой мне портал к вратам, — сходу начинает Вергилий, надвигаясь на учителя. — Он лишился разума и хочет в мир людей! Ты был прав, пробуждать демона было нельзя! — Неван не отстаёт от него, следуя по пятам. — Что? — Что «что»?! Останови его, пока он не натворил ещё больше безумств! — взмахивает руками демоница, начиная мерцать электричеством от волнения. — Какой мир людей?! Врата перемолят его душу как жернова! — Баул быстро смотрит на неё, затем на него. Слишком много эмоций для него одного за сегодня. — Мундус не позволял тебе уходить. Ты не можешь, тебе нельзя… — Нельзя! С точки зрения здравого смысла и всех возможных правил! — вторит Неван. — Я не открою. Даже думать об этом не смей! В одно мгновение Вергилий оказывается перед драконом, переместившись в пространстве, и хватает того за горло. Вся его кожа на руке до локтя меняется, проявляясь необычной чешуей и гребнями, когти впиваются в шею учителя. Если к Неван он ещё испытывал какую-то теплоту и горькую привязанность, то Баул своим примером показал ему, что демоны выстраивают связи только с точки зрения силы. И если раньше юноша считал, что уступает своему учителю по навыкам, то пробудившийся демон внутри него сейчас в этом изрядно сомневается. — Открой. Открой или, клянусь, я сейчас убью тебя, — голос у Вергилия меняется, хотя он не перевоплощается целиком, но та самая жажда в нем сейчас такая сильная, что он с трудом себя сдерживает. В том, что он сейчас может убить своего учителя, он не сомневается ни на мгновение. Даже не призывая Ямато — у него в груди так полыхает, что он почти физически чувствует, где та грань, что переключит реальность в тусклое марево. Золотые глаза Баула, не мигая, смотрят на него, и Вергилий впервые видит в них какой-то отголосок чувств. *** — Твоя душа не выдержит! Тобой владеет безумие! Баул стоит с ним на краю, и ветер сильными порывами подхватывает его длинные чёрные волосы. Сумрачные руины и искривленные сухие деревья в круг обступают огромный провал в каменном полу, где внизу, словно в гигантском колодце, находится проход из мира демонов в мир людей. Воронка чёрных облаков стремительно вращается, и из центра этого вихря высоко в небо, пульсируя, бьёт луч красного света. Ветер вокруг стонет с таким гулом, что даже голос Баула теряется в нем. — Одумайся. Послушай меня. Это самоубийство. Никто из высших не может пройти сейчас. Ты погибнешь. Погибнет? Он должен был погибнуть десять лет назад на холме рядом с особняком. Что ему мир, в котором, как он понял, никто не способен любить его так, как когда-то его любил его брат? Он потерял самое главное, что у него было. Если он умрет, не способный перейти эту грань, то нечего жалеть об этом. Он забирает с собой амулет матери и меч отца — последняя его связь с миром людей. Ветер бросается ему в лицо, подхватывает его волосы и полы его длинного плаща, и Вергилий, не выдержав, все же мельком оглядывается в последний раз на своего учителя. — Глупый мальчишка, — Баул качает головой, складывая чёрные руки на груди, мерцающей светом от каждого вздоха. Ничего не ответив, Вергилий отворачивается и шагает вниз. *** — Как ты мог! Как ты мог его отпустить! Почему ты его не остановил?! — И как, по-твоему, я должен был это сделать? — Он твой ученик! Ты знаешь его технику, ты сам его учил! Ты что, справиться с ним не мог?! Ты струсил, старый змей! — Да ты видела его?! Ты видела, кем он стал?! Тебя не было, когда он убивал Миноса, а я там был. И, забери меня бездна, на мгновение я подумал, что передо мной сам Спарда у истоков своей силы! Суккубы падали перед ним на колени, моля, чтобы он пощадил их, но, клянусь тьмой, если бы Мундус не призвал его к себе, он бы уничтожил их всех, а потом взялся бы за меня. И я никогда не видел столько необузданной жажды! Ты говорила, я бы справился с его демоническим обликом, так вот, я бы лучше сунул голову в вечный пламень, чем стал бы перечить ему после того, что видел! — Да, ничего не скажешь, ты хорошо закалил его своей ненавистью! «Ты человек, ты неполноценен»! Ты добился того, что он настолько презирает человеческое в себе, что уже не способен контролировать демоническое! Смотри, к чему ты его привёл! — Я признаю, я ошибся, но я никогда не воспитывал полукровных. Я никогда не думал, что они вообще могут существовать! — Эти безмозглые суккубы наверняка показали ему его мать или отца. Что еще могло так его разозлить! Зачем иначе он вдруг захотел бы искать свою семью. Это была твоя идея! Какого ты допустил все это, старый глупец! — Моя?! Ты велела договориться с Миносом. — С Миносом, а не оставлять его с этими похотливыми тварями! Ты забыл, что он имеет чувства?! Ты ему это все время только и внушал! — Успокойся. Ты сама не своя. — Не прощу тебе этого никогда. — Мундус позволил ему идти. Он никогда ничего не делает просто так. Второй ключ так и не нашли, значит, он надеется, что мальчишка отыщет его. И Мундус убеждён, что тот ещё вернётся. Он вернётся к нам. — Если выживет, пересекая врата. — Ты что, жалеешь его? Твой рассудок, кажется, помутился вместе с его. — Пошёл вон с глаз моих.