The lost child

«This is the morning of our love It's just the dawning of our love» Собственное тело кажется чужим. В нем как будто переломали и вытряхнули все кости, а затем кое-как собрали и поместили обратно. Металлическим вкусом ощущается кровь во рту, красной кривой пересекает дорожка засохшей крови от носа к подбородку. Рефлекторно сокращаются мышцы на руках, чуть тянутся ступни, и с этим постепенно возвращается контроль над остальным. Кожи касается тёплый ветер, под спиной мягкая почва, до уха доносятся давно позабытые птичьи трели и стрекот цикад. Он открывает глаза и тут же жалеет об этом. Слепящий свет режет их, как будто полоснув лезвием, и с тихим стоном он закрывает лицо рукой. Больно. Но он определённо жив. Сглатывая кровь во рту, он перекатывается на бок и вновь пытается открыть глаза. Зелёный. Какой-то безумно яркий зелёный цвет. Такой бывает? Опираясь рукой, он медленно садится и смотрит на пространство перед собой. Его окружает поле бескрайних трав, уходящих за горизонт. Небо не затянуто громадами облаков, и его насыщенная синева соперничает с цветом его плаща. Краски, которых верхний мир не имеет, запахи, которые он совершенно позабыл, и жизнь вокруг него. Тысячи жизней в этом бесконечном море трав. Ветер мягко касается его лица, и он, щурясь, поднимает голову к небу. Истинное солнце. Последнее доказательство. Впервые за столько лет свет греет его. Он смог. Он прошёл врата. Высшие не могут пройти сейчас, но ведь он принадлежит обоим мирам, не так ли? И мир людей принял его обратно. Он смог. Что бы сейчас сказал ему на это Баул? — Глупый мальчишка… — короткий смех сам вырывается у него, когда он вспоминает последние слова учителя и, улыбаясь, он прикрывает глаза рукой, пытаясь адаптироваться к яркому свету. Врата чуть не переломали его всего, но он выдержал. Больше никаких указов, никаких правил, никаких интриг высокого двора, и он не должен что-то кому-то доказывать. Он найдёт свою семью и сам выберет, как ему жить. Ни старый змей, ни царь верхнего мира более не будут над ним. Вергилий решительно поднимается на ноги, машинально вытирая кровь с лица. Слабость в теле все ещё не отпустила его, но его глаза, по крайней мере, больше не слепит солнце. Найдет. Но где он? Куда его забросили врата? Он не сомневался, что тот портал должен был быть связан с его домом, потому что отец не зря построил особняк в этом городе. Однако, вероятно, есть какая-то погрешность. Шум мотора доносится до его уха, он вертит головой и замечает движение машины вдалеке. *** Вергилий шагает, интуитивно выбрав направление на север. Шоссе тянется вдоль зеленых полей, на сколько хватает глаз, и словно нет ему конца. Редкие машины проносятся мимо него на большой скорости, скрываясь в жарком мареве горизонта, но он не обращает на них внимания. Долгий путь его не беспокоит, с его выносливостью он может шагать земные сутки без отдыха и даже больше, если потребуется. Его тело исцелилось, глаза уже не режет свет, разве что солнце сильно обжигает кожу, но он игнорирует это — его организм быстро восстановится и от подобного. Но все это неважно. Земной мир поднимает у него в груди ощущение какой-то искренней детской радости, как позабытая мечта, как что-то сокровенное. Он дома, он действительно вернулся домой спустя столько лет. Он отыщет то что ему нужно, уж упрямства ему не занимать. — Эй! Подбросить? Грубоватый голос окликает его, и он замечает, что с ним параллельно двигается большой автомобиль грязно-серого цвета. За рулем сидит немолодой мужчина в выцветшей футболке и с обветренным и загорелым лицом. Черты его грубоваты и некрасивы, но это первый реальный человек, которого Вергилий видит за долгое время. Конечно это не сравнится с тем впечатлением, которое он испытал, впервые увидев высокий двор, но человек! Настоящий человек перед ним сейчас. Удивительно. — Чудной наряд, — продолжает мужчина, как ни в чем ни бывало. — Ты откуда такой посреди трассы? Подружка вышвырнула из тачки? Вергилий отмирает. Кажется, человек сказал, что мог бы довезти его. — Можно и так сказать, — легко соглашается юноша, хотя, причем здесь тачка, если тачка — это ручная тележка, — я иду в Редгрейв. Это верный путь? — Верный, верный, — небрежно машет рукой мужчина, потянувшись, отмыкает дверь у пассажирского сидения рядом с ним, — полезай. Мне по пути, а ты тут до ночи шагать будешь. Вергилий садится на пассажирское сиденье, разглядывая приборную панель перед собой. Здесь пахнет бензином и пылью, под ногами у него валяются какие-то картонные стаканы и смятые пакеты, в держатели на дверях распиханы грязные тряпки на пару с истрепанными бумажными листами каких-то записей, с зеркала свисают стеклянные побрякушки, а прямо по центру панели закреплена фигурка женщины в травяной юбке и бусах. Не скрывая любопытства, он берет ее, чтобы рассмотреть поближе. На каждое движение она покачивается, как будто танцует. — Так. Эй, дай-ка сюда, — человек забирает игрушку у него из рук, — как ты её взял? Она приклеена на суперклей. Все, не трогай, — кое-как прилепив её обратно, он переключает какой-то рычаг, и автомобиль, зарычав, трогается с места, — так. Как тебя зовут, парень? — Вергилий, — юноша рассматривает яркие наклейки во множестве навешенные на панели перед ним. — Вер… как? Ты иностранец, что ли? — Вергилий, — терпеливо повторяет он, четче произнося слоги, — это римское имя. Мой отец был старомоден. — Слишком старомоден! Никогда не слышал такого имени. Я Бен, кстати. Хотя, ты вот, знаешь… Сейчас многие называют своих детей какими-то выпендрежными именами. Вот, взять хотя бы мою племянницу. Назвала свою дочь Бернетта! Бернетта, ты представляешь?! Как девочке жить с таким именем?! — Нет. Не представляю. А что значит «выпендрежными»? — машина набирает немалую скорость, и к нему возвращаются забытые ощущения того, как это было в детстве, когда он ездил с родителями. Мимо проносятся холмистые поля насыщенного зелёного цвета на фоне такого же яркого неба. Как же много красок. Человек косится на него, ещё раз оглядывая его плащ. — Парень, ты, мне кажется, издеваешься надо мной. Ты студент? Ты похож на студента. — Уже нет, я закончил обучение экспромтом, и мой наставник отпустил меня, — усмехается Вергилий, умолчав, разумеется, что собирался выломать своему наставнику шею, если бы он запретил уходить. — А. Да, молодец! Я вот своим пацанам тоже говорю: «Учитесь, бестолочи, учитесь, иначе вы будете как ваш отец всю жизнь просиживать свой зад в пыльном кресле, крутя руль»! Да-а… — он сплевывает в окно, — нынешние дети нуждаются в хорошей трепке. Вот твой отец задавал тебе хорошую трепку, чтобы ты учился? Вергилий на мгновение ловит свое отражение в боковом зеркале. — Мой отец? — он задумывается ненадолго, вспоминая. — Да, мой отец считал, что нас с братом необходимо воспитывать в строгости. — Вот, это правильно! А нынешние преподаватели считают, что детям надо потакать. Все им дозволять и утирать им сопли. Уже ремнем отходить по заднице — это — ты что — такая травма для ребёнка! Ну вот что за чушь! Мой отец всегда готов был устроить нам хорошую взбучку, лупил нас ремнем, а как иначе-то? Вот твой старик брался за ремень? Вергилий вытягивает руку из открытого окна, ловя пальцами потоки тёплого ветра, слабо улыбаясь вопросу от его попутчика. Никто еще не интересовался у него, порол ли великий демон Спарда своих сыновей. Так об этом, значит, люди обычно разговаривают между собой? — Нет. Если ты говоришь про отца, то он использовал розги. — Розги! Твой отец — английский лорд? Он очень старомоден, — смеётся Бен, — но твой старик знал толк в воспитании. Ну. А какую специальность ты выбрал, на кого учился? — Ну… — Вергилий несколько теряется, не зная, как на это отвечать. Темные искусства? Управление пространством и временем? — Древние языки. — Древние языки? Это чтобы что? — Чтобы переводить старые тексты. — С трудом представляю такого здоровенного детину как ты, закопавшегося в старых текстах, — посмеивается человек, потирая щетинистую щеку. — Хотя ты такой бледный, как будто и правда торчал все время среди пыльных книг. Вечно вы, молодёжь, придумываете себе какие-то странные специальности в своих университетах. Так а что ты забыл в этой дыре, Редгрейве? — Я хочу найти своего брата. И свою мать. Но я… давно не был дома, я даже не знаю, как мне его найти, — Вергилий хмурится: окрестности старого особняка с трудом восстанавливаются в его памяти. — Улица? Адрес? Все забыл? — Бен опирается локтем о водительскую дверь. — Поместье Эйджфорс. — Поместье. Ну, значит, это пригороды, — пожимает он плечами. — В пригородах будет ещё проще, люди-то почти всех знают в малых городках. Так ещё и поместье! — хмыкает он. — Ты что, правда сын лорда? — Нет, — улыбается Вергилий, подпирая голову рукой. — Но ты весь с прибабахом. Нарядец этот твой, словечки… Вергилий замечает, что, хотя человек и говорит об его отличиях, он делает это совершенно беззлобно. Не так, как это принято в верхнем мире. Он ничего не знает о его происхождении, и пусть он спрашивает его про отца, это вещи столь незначительные, что абсолютно не задевают его. Остаток пути мужчина больше болтает про себя, рассказывая истории про своих многочисленных родственников. Вергилий слушает его в пол-уха, не слишком вникая в подробности. Бен ведёт себя почти как Баул — тот тоже любит звук своего голоса и длительные разговоры вперемешку с нравоучениями. Хотя если дракон выяснял, что ученик его не слушает, то придумывал ему какое-то изощренное испытание. — Ну вот, парень. Мы приехали, — Бен притормаживает машину, — пригороды. Поспрашивай людей, тебе подскажут. Вергилий окидывает глазами улицу, где они оказались, не находя никаких совпадений в своей памяти. Однако в конечном счетё он разберётся. Это всего лишь мир людей. — Я признаю свой долг перед тобой. Ты можешь призвать меня, когда пожелаешь, — он произносит всю эту фразу по заученному, потому что эту формулу благодарности ему в голову вбил Баул, и, только договорив, понимает, что люди таких фраз не используют. — Я ни черта не понял, парень, но пожалуйста. Желаю тебе найти свою семью, — простодушно отвечает Бен, пока юноша выбирается из машины. Махнув на прощание, он трогается, и машина исчезает за ближайшим поворотом. *** Он все же частично вспоминает окрестности, потому что ноги как будто специально приводят его к зданию библиотеки. Старинное здание с заостренными арками, богатым фасадом, несколько столетий назад построенное по заказу отца для него же, ведь то, что хранилось в особняке, было лишь малой частью накопленных за тысячелетия знаний. Спарда рассказывал, что в этом здании есть потайные коридоры и залы с книгами, недоступные людям. Мальчишкой он иногда прибегал сюда, и ему однажды даже разрешили забрать одну книгу. Да, у него есть дела важнее, ему, в общем, нечего искать в библиотеке сейчас, но что-то заставляет его медлить. В конечном счете как найти путь домой, он уже представляет, и ничего не изменится, если он ненадолго заглянет сюда. Внутри темно, прохладно и в точности так, как он запомнил. Высокий купольный потолок теряется в полутьме, во множестве размещенные светильники как будто мрак не разгоняют, а делают его лишь глубже. Охранник спит за своей стойкой, и Вергилий спокойно проходит мимо. Пара посетителей, библиотекари, и кроме шагов и шороха страниц здесь нет практически никаких других звуков. Воспоминания из детства: лабиринт стеллажей, и он идет вдоль полок, бездумно ведя пальцами по корешкам расставленных книг, рассеянно читая названия. Отец приводил их сюда с Данте, оставлял их ждать, пока сам искал что-то. Вергилий закрывает на мгновение глаза, успокаивая разум, и, открыв, видит реальность чуть иначе. Мир света не имеет такой концентрации силы, что есть в верхнем, здесь не потоки и заводи, а так, тонкие струйки, потому нужно всегда обращаться к верхнему миру, если необходимо сделать что-то. Ну да, вот он, след отца, слабый шлейф его силы, что идет через длинный проход и упирается в заложенный камнем портал. Туда не пройти человеку; даже те, кто следит здесь за основным собранием, не знают, что прямо за стеной скрыты другие залы с книгами, чья ценность превосходит ценность всего этого здания целиком со всеми его готическими башенками и культурным наследием эпохи. Любопытство берет над ним верх, и он без колебаний уверенно направляется к заложенной арке прямо по призрачному следу отца, как вдруг из-за смежного прохода на него чуть не налетает старик. Сгорбленная спина, стопка книг в старческих руках, и лицо все в бороздах глубоких морщин. Он сам походит на демона, этот человек в поношенных чёрных одеждах с запахом плесени, но, когда старик поднимает на него слезящиеся глаза, то чуть не роняет стопку книг, словно увидел перед собой самого повелителя верхнего мира. — Боже мой… боже мой… — он буквально начинает трястись, как будто не может совладать с потрясением. — Господин Эйджфорс!.. Вергилий бесстрастно смотрит в ответ, не собираясь что-либо для него прояснять. Что за проклятие. Долго ещё в обоих мирах его будут звать именем отца? — Нет, этого не может быть… — продолжает он в волнении, поправляя дрожащей рукой очки на носу. — Вы так молоды… Очередное сравнение с отцом его раздражает. Он слишком часто это слышал: что он слишком похож или совершенно не похож; что он никогда с ним не сравнится или же, напротив, обязан превзойти его. Они всегда в первую очередь видят его кровь, а потом начинаются бесконечные сравнения. Его буквально уже тошнит от этого. — Мне это неинтересно, старик. Отойди. Но библиотекарь никак не хочет униматься, вцепившись юноше в рукав, когда он пытается его обойти. — Отпусти, — сквозь зубы цедит Вергилий. Попробовал бы кто-то из верхнего мира просто так хватать за руки. В мире, где даже союзники готовы вцепиться друг другу в глотки при первой же выгодной возможности, никто не позволяет себе такую фамильярность — такие жесты легко можно расценить как попытку напасть. — …вы, должно быть, его выживший сын! — старик как будто не замечает того, что говорит Вергилий, продолжая держать его. — Да, да! Ваше сходство не оставляет никаких сомнений! Такая ужасная трагедия, молодой человек, я так сожалею… Вергилий смотрит на старика в упор, а в его памяти вспыхивает и гаснет столб дыма на фоне серого неба. Он шумно втягивает носом воздух, и мир вокруг него начинает тускнеть, слабо подернутый рябью. Так заманчиво опять затопить это чувство жаждой внутри него. — Выживший? — он прикрывает на мгновение глаза, взяв себя под контроль. — Я ничего не знаю об этом. — Ох, — сконфузившись, старик все же выпускает его рукав, опуская глаза, — простите старого человека, я так растерялся, увидев перед собой вас. Подумал, что вы господин Эйджфорс. Видимо, я ошибаюсь, насчет родства, но ваше сходство поразительно, — он оглядывается по сторонам, как будто проверяя, не подслушивает ли их кто-то. — Десять лет назад ужасная трагедия произошла в этом городе. Кто-то сжёг особняк, госпожа Эйджфорс была убита, один из ее сыновей так и не был найден, а второго удалось спасти из горящего дома. Сам господин Эйджфорс пропал без вести за несколько недель до этих событий. Детективы так и не смогли найти виновников… «…забудь о смертной женщине, » — так ему сказал Мундус при их первой встрече? «Не путай тьму и смерть»? Мир все же начинает обратно тускнеть, он с силой сжимает за спиной руку в кулак, не замечая, как в ладони теплеет от проступившей крови — у него сами собой появляются когти. — И что стало с тем ребёнком, которого нашли? — бесцветно спрашивает Вергилий. Ему хочется выхватить Ямато и снести этому старику голову. Хочется сравнять все это место с землёй. Потому что величайший демон верхнего мира сохранил тысячи старых книг, но не свою смертную жену. Всё его наследие, могущество и знания, заклятие, закрывшее миры — и все это абсолютно бессмысленно, потому что он не справился с самым важным. Дотянул в своем тщеславии до грани, когда почти исчерпал все свои силы, и лишь тогда подумал, что кто-то должен будет следить за его проклятыми вратами! И даже здесь — какая ирония — просчитался, поставив на сына, которого впоследствии забрал под покровительство его злейший враг. Вместо того, чтобы обучать сыновей одинаково, он своим изощренным умом выбрал лишь одного. Как же он его ненавидит. Как же ему претит их сходство! — Бедное дитя воспитывали в церковном приюте, как я знаю, — жуя бескровные губы, старик дрожащей рукой снова поправляет сползающие очки, — ведь ни у госпожи, ни у господина не осталось иных родственников. Господин Эйджфорс распорядился передать некоторое имущество одному храмовому ордену. Эту библиотеку, например. Но, должно быть, его сын теперь наследник всего этого. Он, вероятно, стал совершеннолетним уже… — Как мне найти кладбище? — обрывает его Вергилий. *** Ему восемнадцать, он стоит на городском кладбище. Закат — одно из прекраснейших зрелищ нижнего мира — окрашивает небо в алое с золотым, но ему сейчас нет до этого никакого дела. Ему пришлось обойти почти полсотни могил, пока он не нашёл одну, что стоит почти на краю под старым деревом. Вдалеке на фоне неба чернеет острый шпиль церкви. Какая глупость. Как банально. «Ева Эйджфорс». Он смотрит на серое надгробие, на заросшую могилу, к которой никто давно не приходил. Да и зачем, в сущности, это делать? Никто в верхнем мире никогда не стал бы ставить надгробий в память об умерших. Никто в верхнем мире не знает ни скорби, ни сожалений об утрате. «Сила никуда не уходит, это беспрерывный поток». Он прикладывает пальцы к переносице, закрывая глаза на мгновение. Она не пришла к нему тогда, потому что умерла. Он пытается вспомнить ее лицо, но почему-то в памяти оно такое же нечеткое, как старые фотографии. Ему должно быть больно сейчас, но в груди лишь онемение. Он не помнит лица своей матери, он стер его, как будто это было лишним. Какие-то обрывочные воспоминания о ее руках, о длинном платье в пол, о ее пшеничных волосах. Она была такой мягкой, такой хрупкой, и отец не смог ее уберечь, заставив столкнуться с самым страшным кошмаром. Что за злая судьба. Ветер слабо играет полами его длинного плаща, где-то далеко он слышит разговоры людей. И сколько он там простоял — он не помнит, пока из оцепенения его не выводит ощущение чужого присутствия. Словно рядом с ним резко открылся портал в верхний мир, и от этого напряжение в нем мгновенно подскакивает. Это слишком похоже на ощущения из его кошмара: то же место, небо, окрашенное алым. И хотя здесь нет старого ясеня, а вместо особняка чернеющий шпиль церкви, все внутри у него вспыхивает. Демоническое так охотно резонирует с потоком силы рядом с ним, что, прежде чем Вергилий сам успевает это осознать, его тело меняется: он становится чуть больше, за спиной раскрываются двойные крылья, и голову венчают тяжелые рога. Он оборачивается и замирает. Невдалеке от него человек, сияющий светом столь ярким, как будто соперничающим с истинным солнцем. Сила внутри него пульсирует, точно отзываясь на каждый удар сердца, наверное, так же сиял Минос, когда он убивал его. Нет, все же этот свет даже ярче. Но как это возможно? Высшие демоны не могут пересечь врата, а люди не имеют такой силы. Человек вдруг резко выбрасывает вперед руку и слышится выстрел. Вергилий видит, как в ореоле дыма в его сторону на всем ходу летит пуля, и без труда перемещается в пространстве. В этом облике ему столь легко концентрироваться, что скачки выходят проще, чем дыхание. В вихре синих искр он оказывается прямо перед этим человеком, резко поднимая ему руку, в которой тот держит оружие, и замирает, оторопев. Перед ним он сам: как зеркальное отражение, как безупречный оттиск, как… Он не успевает прийти к единственно верному ответу, потому что в свободной руке у человека оказывается второе оружие, и выстрелом в упор, он пробивает что-то у него в груди. Демоническое в его сознании мгновенно взъяряется, затапливая сердце жаждой, мир меркнет, оставив только свет человека перед ним, а дальше он не помнит. *в манге «Devil may cry 3» 2005 года близнецы имеют отличную от той, что в играх, демоническую форму. В тексте я представляю облик средний между мангой и пятой частью игры. *** Он приходит в себя в сумраке лунного света и несколько секунд сопоставляет, что небо нижнего мира меняется в течение дня: разлитый пурпур и золото заменила чернота и блеклое сияние звезд на пару с ущербной луной. Красиво. До уха доносится какофония звуков: машины, сирены, гул голосов и шагов. Пахнет удушливо, хотя над ним безграничное небо. Он, очевидно, уже не на кладбище. Глубоко вдыхая воздух, Вергилий медленно садится, прикладывая ладонь ко лбу. Он снова потерял управление над своей демонической формой, и его забросило на какую-то крышу. Баул все его обучение строил на жесткой дисциплине и железном самоконтроле, а он уже второй раз срывается, как полубезумный низший, как бездушный, движимый лишь животными инстинктами и колебаниями сил вокруг него. Проваливается в бессознательное, как если был бы одержим. Какого это происходит именно с ним? Дело в его полукровном происхождении? Из-за человеческих эмоций он не может управлять собой в дьявольском обличии? Или Баул был прав, когда говорил, что ему рано пробуждать эту силу внутри себя. Вергилий до скрипа сжимает зубы, шипяще втягивая воздух. Он не может себе такого позволять. Только не он. Все его обучение и хваленая выдержка летят в бездну, стоит ему лишь коснуться этой силы и высвободить свой реальный потенциал. Хорошо, он может объяснить себе, как это вышло в первый раз, но что произошло сейчас? Память медленно восстанавливается, и к нему приходит запоздалое осознание, что он, похоже, нашел своего потерянного брата. Юноша машинально прижимает руку к груди, куда, как он помнит, вошла пуля. Да, с этого момента он и лишился контроля, и сознание подбрасывает фрагменты схватки. О, поистине достойно греческой трагедии: встретить своего потерянного брата и в порыве безумия убить его. Слава тьме, какой-то проблеск разума остановил его, и он убрался прочь. Дивное же у них вышло воссоединение! Вергилий поднимается на ноги и медленно подходит к краю. Сияющий неоном и огнями, город шумит, раскинувшись перед ним во всем своем земном великолепии. Он нашел Данте. Потерял мать, но нашел брата. Почему вместо радости только вкус пепла на губах? Может, потому что без лишней драмы, младший брат выстрелил ему еще в лицо? Коснувшись пальцами губ, Вергилий мрачно хмыкает, и легко шагает с высоты вниз. Доли секунд ветер свистит у него в ушах, а затем он мягко приземляется на ноги. Люди вокруг почему-то шарахаются от него, кто-то вскрикивает. Он снова перевоплотился? Но он опускает взгляд и видит лишь свои человеческие руки. Он ровным счетом такой же, как они все вокруг него. *** Демон закинул его слишком далеко от кладбища. Может, он все же освоил полет или часто скакал в пространстве, потому что он блуждает лабиринтами улиц уже несколько часов и найти обратную дорогу не выходит. Память в демонической форме слишком фрагментарна: он помнит, что перемещался очень быстро, но куда? Мир людей и знакомый, и позабытый одинаково. Яркий даже в сумраке ночи; все сияет искусственным светом, ревущим потоком двигаются машины, толпы, музыка и хаос, что мало отличается от хаоса высокого двора. Людей так много, но каждый занят лишь собой, не замечая окружающих. Он ловит редкие взгляды на себе, но стоит ему начать смотреть в ответ — и люди стремятся поскорей убраться. Он среди себе подобных, но по-прежнему один. Отчаявшись, он останавливается в грязной подворотне каких-то неблагополучных кварталов, глубоко вдыхает и закрывает глаза, без особенной надежды перестраивая свое зрение. Истинный облик этого мира с тонкими нитями силы кажется уже не таким сияющим по сравнению с верхним царством, где лишь руку протяни — ухватишь поток. Зато его внимание сразу привлекает остаточный след чьей-то силы. Полупрозрачный алый шлейф тянется мимо него, исчезает за углом исписанного краской здания. Может, это отпечаток бездушных, может, того, кого он ищет. Недолго думая, юноша уверенно шагает за угол на оживленную улицу. Как дымный след, отголосок чужой силы плавно изгибается, витая в воздухе среди людей, невидимый для остальных, и Вергилий, лавируя в толпе, идет за ним, не замечая, как начинает ускоряться. — Черт, осторожно! — кто-то врезается ему в грудь, но он только раздраженно отстраняет человека со своего пути. — Что за хамство, эй! Вергилий игнорирует их, резко сворачивая за тянущимся следом на дорогу. Оглушительно бьет по ушам отрывистый звук сигнала автомобиля. Хмуро оторвав взгляд от алого шлейфа, Вергилий смотрит, как на скорости в него летят два круга слепящих фар, и легко шагает в сторону в последний момент. — Гребанные наркоманы! Куда ты лезешь?! — Совсем сдурел?! Жить надоело? Сигналы авто визжат, не прекращая, но он проходит через поток несущихся машин, как будто их не существует, не сбившись с темпа и не останавливаясь. След резко сворачивает вправо и теряется за дверью какого-то заведения с яркой вывеской. *** В полутемном зале среди множества столов и редкого света маленьких светильников тенями перемещаются люди. В немыслимом количестве по стенам развешены какие-то безделицы, таблички и плакаты, и этого хлама так много, что за ним не видно и самих стен. Воздух здесь еще тяжелее, мешается дым от сигарет, и ярким золотым освещением выделяется в полумраке высокий стеллаж, от пола и до потолка заставленный бутылками. Гул голосов, и музыка в каком-то примитивном ритме монотонно и грубо старается биться в унисон ударам его сердца. Что он ожидал здесь увидеть? Что найдёт его, свет, что ярче чем отражение истинного солнца в зеркалах? Но призрачный красный след тянется через зал, закручивается спиралями перемещений, путаясь, и обрывается. Он задумчиво проходит, скользя взглядом вдоль столов, мужчин и женщин за ними, и идёт за красным шлейфом следа к высоким стульям за длинным столом прямо перед освещенными полками с бутылками. Бездумно садится, оправляя длинные полы плаща и, прикрыв на мгновение глаза, сбрасывает видение нитей сил вокруг себя. Ничего. Он отыщет. Если нужно, он пройдёт по следу всех демонов, что появляются в этом городе, но рано или поздно выйдет на того, кто нужен ему. Да и когда взойдёт солнце, он сможет быстрее отыскать обратную дорогу к пригородам. — Как обычно? — по другую сторону стола перед ним возникает тощий человек в покрытой пятнами рубашке. У него невзрачное, незапоминающееся лицо, но очень цепкий взгляд. Вергилий молча смотрит на него в ответ, не понимая, что значит «как обычно», но тот без лишних слов наливает что-то из бутылок за своей спиной и ставит перед юношей стакан с тёмной жидкостью. — Запишу на счёт Энзо, — сообщает он Вергилию, что абсолютно ничего для того не проясняет, и отходит к другим посетителям за этим длинным столом. Вергилий смотрит на стакан перед ним, молча поднимает его, рассматривая на свет. Темный янтарь. Пахнет чем-то древесным и пряным, сладким, хотя эти ощущения он тоже почти позабыл: его тело не нуждается в еде, потому что внутри него почти что замкнутая система вечного двигателя, и его топливо отнюдь не земная пища. Но ему становится любопытно. Содержимое бокала, обманчиво звучащее забытыми запахами миндаля и ванили, на вкус обжигает его, как будто он глотнул жидкого огня. Шумно поставив полупустой стакан на стол, Вергилий, морщась, чувствует, как эта смесь, пройдя по горлу вниз, устраивает пожар у него в желудке. — Это же яд, — сухо констатирует он, уставившись на остатки, улавливая, как реагирует его тело, подавляя последствия. — И не говори, приятель, — замечает немолодой мужчина, сидящий через пару стульев от него. — Твоё здоровье, — и вопреки своим же словам, опрокидывает все содержимое своего бокала себе в рот. — В чем смысл? — непонимающе хмурится Вергилий, оборачиваясь на него. Тот в ответ со смешком утирает губы. — Смысл в том, чтобы забыться, парень. Хоть немного забыться от этого дерьмового мира. — Почему этот мир «дерьмовый»? — тут же задаёт новый вопрос Вергилий. — Ты мне сейчас моего внука напоминаешь. Почему, почему… — мужчина жестом просит тощего типа налить ему ещё, — подумай сам. Вергилий сводит брови, прокручивая в пальцах свой бокал, и жидкость в нем танцует по кругу. Как нечто столь ошеломительно яркое и прекрасное, как мир света, может требовать забвения? Мир демонов отнял у него все, что было, но в мире людей у него было счастье. Из задумчивости его вырывает резкий женский крик над ухом. — Ах ты сволочь! Подонок! Он реагирует на голос, начав поворачиваться, и в тот же миг звонкая пощечина чуть разворачивает его голову в сторону. Длинная челка падает ему на глаза, удар, конечно, очень слабый, но что ещё это значит? Перед ним, пылая яростью, стоит девица. Должно быть, его возраста, тёмные кудри спускаются до лопаток, ярко накрашенные губы кривятся, а подведенные чёрным глаза сверкают злостью. Тонкие бретельки зелёного платья подчёркивают острые плечи и общую хрупкость ее фигуры, и, кажется, если он сейчас встанет, она будет на голову ниже него. Он мог бы сказать, что она привлекательна, если бы ее лицо не искажала злость. — Гребаный ублюдок! Ты думал, я какая-то очередная дура?! — задыхаясь от гнева, она орет на него, тыкая ему в грудь указательным пальцем. — Ты думал, что ли, что я не узнаю?! — Не узнаешь что? — наверно, он слишком поражен, чтобы раздражаться на эту нелепую тираду в ответ. Почему она вообще орёт на него? — Не строй из себя святую невинность! Меня больше не проймет такое! — она сжимает тонкие пальцы в кулак и ударяет его по плечу. Хмурясь, он выразительно смотрит на неё в ответ, чуть склоняя голову вбок. Она что, пытается его разозлить? — Мне говорили не связываться с тобой! Ох, какая же я была идиотка, что не поверила! — Вергилий скользит взглядом по её лицу, пытаясь уловить суть, но она слишком быстро скачет с темы на тему. — Ты думал, я не узнаю, что ты спишь с этой шлюхой Роуз?! Он — что? Какая Роуз? А потом до него начинает доходить, что алый след привёл его сюда не зря, и он не ошибся в том, кому он принадлежал, а девица перед ним сейчас путает его с братцем, который, похоже, дурит головы двум любовницам одновременно. — Что смешного?! Ты сейчас еще и издеваешься?! — вспыхивает она, потому что он действительно начинает смеяться, и, замахнувшись, она пытается отвесить ему ещё одну пощечину. Он ловит её за запястье, прежде, чем она это делает. — Прекрати. Или я ударю тебя в ответ, — его весёлость быстро сменяется холодностью. Он вообще не понимает, почему она позволяет себе размахивать перед ним руками — она едва способна выдержать и самый легкий его удар, но зачем-то выводит его на ответную злость. Что за глупые законы управляют этим обществом? Старые романы, которые он читал в детстве, превозносят женщин как беспомощных и прекрасных существ, но принципы верхнего мира учат, что есть лишь сильные и слабые. Слабые ищут покровительства, а не бросают вызов. — Отпусти! Мне больно! Ты сдурел, что ли?! — какой абсурд. Он лишь едва удерживает её, а она, упираясь всем своим весом, даже не способна сместить его руку в воздухе. — Больно? Я даже ничего не делаю, — презрительно цедит он сквозь зубы. — Эй ты! А ну, отпустил её! — вмешивается ещё один человек и фамильярно хватает его за руку. Крепкий, высокий и, очевидно, привык, что все его слушаются. Вергилий вдыхает глубоко, чуть прикрыв глаза на мгновение. Да провались оно все в бездну. Выпустив девицу и окончательно теряя терпение, он одним движением встает и бьёт подошедшего ладонью в грудь. В удар он не вкладывается, но мужчина отлетает на пару метров и с оглушительным грохотом врезается в столик позади, опрокидывая его. Люди вскакивают, щуплый тип выбегает из-за стойки, кто-то начинает кричать, со звоном бьются бокалы и посуда, и все как один набрасываются на него с обвинениями. — Да какого хрена?! Данте, блять! — Кто будет платить за мебель?! На улицу со своими разборками! — Я сейчас вызову полицию! Он ранен! — Он угрожал меня ударить! Вы видели?! Вы все видели! — Слышишь, ты! То есть, когда он попытался угомонить девицу, чьи удары он терпел до последнего, он не прав. Когда другой человек стал хватать его за руки, и он закономерно его отодвинул от себя, он снова не прав? Пожалуй, хватит с него человеческого общества на сегодня. Ему стоит обдумать это все, а лучше пойти поспать. Одернув рукава, он решительно идёт на выход, игнорируя всю эту суматоху вокруг него. Кто-то снова хватает его, пытаясь остановить, но тут же с воплем отпускает, баюкая сломанную руку — у людей совершенно отсутствует понимание граней дозволенного. С него на сегодня хватит. *** Перемещаясь по крышам, он находит вход на какой-то заброшенный чердак. И спит сидя, просто уткнувшись лбом в согнутые колени. Мысль найти отцовский особняк даже не приходит к нему в голову. Вернее, мысль снова увидеть его упорно оттуда ускользает. Не сейчас. Не сегодня. След брата наверняка найдется в лабиринте улиц этого городка, а смотреть на обугленные развалины смысла нет. Так он и засыпает среди пыльного хлама, повесив свой плащ на ржавый гвоздь под потолком. И когда солнце добирается до круглого окна, а его лучи проходят сквозь грязное стекло, освещая место у стены, где дремлет юноша, тот окончательно просыпается. Под крышей совсем рядом воркуют голуби, с улицы доносятся непривычные звуки машин, кто-то внизу или в доме напротив играет на пианино. Он рассеянно слушает все это, рассматривая свои руки на солнце. Удивительный мир. Жизнь как будто не замирает здесь вообще никогда? Как же непривычно. Вергилий поднимается на ноги, отряхивая одежду, подхватывает свой плащ, легко выбираясь на крышу. Он обнаруживает, что в городе много следов. Если бы он не сомневался в себе, то, пожалуй, обратился бы демоном: с обостренным чутьем не пришлось бы путать шлейф силы Данте с остаточными следами бездушных. И кроме того он быстрее двигается в демонической форме. Вергилий, однако, себе не доверял после вчерашнего. Он выбирает перемещаться по крышам, наблюдая город с его бесконечной вереницей двускатных крыш, шпилей и куполов соборов. Ему видно, что пригороды остались далеко позади, но он надеется, что брат все же здесь. Следы в городе запутываются в какой-то чудовищный клубок: видимо, из-за близости врат бездушных здесь изрядно, и их перемещения путают его. Он несколько часов гоняется по призрачному следу, находя низших, но не находя брата. Тени уже начинают удлиняться, и солнце смещается к западу, окрашивая небо в золото, а Вергилий обнаруживает себя уже в третий раз на одном и том же месте. Он устало трёт переносицу, и его концентрация окончательно падает. Шлейфы сил тускнеют, а затем и вовсе исчезают, оставив мир таким, каким его видят люди. Он спрыгивает с крыши, безразлично оглядывая задворки, куда его занесло. Ему положено было найти брата быстрее, но его след каждый раз обрывается. Путается и петляет среди низших, а потом его словно обрубает, чтобы он появился где-то ещё. Может, он скачет в пространстве? Вергилий не может придумать иного объяснения этому. Пойти ли ему снова в то место, где знают Данте? И тут до его уха начинают доноситься выстрелы, а с ними он улавливает тот же холодок силы верхнего мира. Чутье его не подвело все же? Уже не опираясь на демоническое зрение, он идёт на звук, и его накрывает ощущением чужой силы, что резонирует с его собственной. А затем он все же находит его. Вихрь алого цвета, окружённый дюжиной низших, весь охваченный вспышками от выстрелов, оглушительный, как буйство стихии. Он стреляет с двух рук, вращаясь вокруг себя и легко прыгая по головам бездушных, как будто развлекаясь, потому что десятки пуль, которые он в них разряжает, демонов лишь ранят, но не убивают. Или ему нужно очень постараться. Грохот пальбы и вой отражаются от грязных стен тесной подворотни, пыль и каменная крошка сбиваемой штукатурки взлетают в воздух. Демоны скулят, прячась от него по углам, и когда последний из бездушных, воя, старается отползти подальше, Данте его замечает. В воцарившейся на мгновение тишине раздается еще один выстрел. Вергилий выхватывает Ямато из воздуха, отбивая пулю ножнами. — Ты всегда стреляешь вместо приветствия? — спокойно говорит старший, плавно опуская меч вниз. Брат смотрит на него недоверчиво, хмурится, чуть склоняя голову, и вокруг него постепенно оседает поднятая в воздух пыль. — Только когда встречаю оживших мертвецов. Или морок, — собственный голос со стороны звучит чуждо, несколько иначе. Данте медленно опускает дымящийся пистолет, и старший подходит ближе, рассматривая брата. Темно-красный кожаный плащ поверх чёрной футболки, тёмные штаны. Вергилий поднимает взгляд к лицу. Холодные глаза отца смотрят на него в упор. Как бы он ни бежал от этого, печать происхождения останется ними навсегда, острота черт, переходящая в плавность, белые как серебро волосы — они как отражение друг друга и все же теперь неуловимо отличаются. Они молча рассматривают друг друга, как два незнакомца, что впервые встретились. Бездушные медленно начинают приходить в себя, в песчаных смерчах поднимаются новые, начиная медленно обступать братьев, беря их в кольцо. — Так как, говоришь, тебя зовут? Я забыл, — лениво поднимая оба пистолета, Данте переключает внимание на низших. Вергилий несколько секунд скользит взглядом по ремню от кобуры, перехватывающего грудь младшего. — Ну. В мире людей меня называют по-разному. Например, вчера одна незнакомая девица в пабе называла меня «подонок» и «сволочь», — Вергилий не реагирует на демонов вокруг, как будто их вообще не существует. — Еще один назвал меня «Данте, блядь», — последнее он повторяет практически с тем же выражением, потому что поведение брата сейчас подспудно его раздражает. Не то чтобы он ждал горячих объятий после долгой разлуки, конечно. Младший чуть хмыкает, стреляя в ближайшего демона, но уже без того запала, что был раньше. — А в мире нелюдей? — небрежно уточняет он, хорошенько пиная подобравшегося к нему бездушного. Вергилий не глядя уклоняется от просвистевшей у его плеча косы. — Ты же знаешь. Зачем спрашиваешь? — Как ты нашел меня? — непринужденно спрашивает младший. — По запаху, — фыркает Вергилий, закатывая глаза. — О. Не нужно мне рассказывать сказки! Я принимаю душ по два раза на дню, — отвечает он, морщась, и с притворным возмущением разводит руки. Демонов вокруг них не убавляется. — Твоя стрельба. Очень шумно. Очень шумно и неэффективно, Данте, — спокойно замечает Вергилий, легко уклоняясь от очередного демона, почти не сместившись с места, где стоит. Он сам обращается к брату по имени первым. Данте останавливается, прислонив один из пистолетов к плечу, с недовольством глядя на старшего, как будто мнение того крайне его раздражает. Вергилий рефлекторно поднимает глаза вверх, потому что в следующий момент, сорвавшись с высоты на огромной скорости, между ними в асфальт вонзается клинок. Второй меч отца — Мятежник. — Ты мне должен, — заявляет Данте, небрежно берясь за рукоять двуручника. — Что? Уже? — слабо улыбается Вергилий, поднимая брови. — Да, — видимо, настроение играться с демонами у него закончилось, потому что с мечом он начинает двигаться гораздо злее, — за сломанную руку Фреда. — Понятия не имею, кто такой Фред, — выставив ножны с Ямато, старший парирует удар косы, не оборачиваясь. — Я тоже не хотел бы этого знать, но, видишь ли, ты вчера сломал ему руку, и теперь этот чувак требует компенсацию. С меня, — словно бы намеренно лезвие Мятежника проносится в паре дюймов от лица Вергилия и рубит демона за его плечом. — Как будешь отдавать? — Не знаю. Сломаю Фреду вторую руку, чтобы он угомонился уже? — Нет. Мне это не подходит. — Хорошо. А что ты хочешь? Младший добивает последнего демона и переводит взгляд на брата, забрасывая на плечо массивный клинок. — Если ты такой хороший ищейка, то у меня есть одна работа, — сухо сообщает брат. — Я могу искать демонов, а не потерянные вещи, — скрестив руки на груди, Вергилий скользит взглядом по лезвию Мятежника. Было в мече что-то, что привлекало его внимание. Какая-то разгадка. — О, так именно это мне и нужно, — холодно улыбнувшись, Данте убирает меч за спину и обходит Вергилия, — встретимся в полночь. — Встретимся где? — хмурится старший, поворачивая голову вслед уходящему. — Ты же нашёл меня однажды. Найдёшь ещё раз, — бросает тот, сворачивая за угол. Вергилий глубоко вдыхает и заставляет себя хоть как-то сконцентрироваться. Вспыхивают бледно-золотые полосы, хаотичным клубком перемещений оплетая его и все это место — пара десятков бездушных, что только что здесь были. Но алый след среди них отсутствует. Быстро переместившись к выходу из подворотни, Вергилий оказывается на улице, но брата уже нигде нет.