The lost child

Вергилий приходит к Данте на следующий день, как и обещал. Двери его дома на этот раз открыты. Внутри тот же беспорядок, какой он видел в последний свой визит. Утренний свет из огромных окон выхватывает брошенную на пол ярко-красную куртку, пустая кобура валяется здесь же, а Мятежник небрежно кинут на журнальный стол прямо поверх плоских коробок. Брат лежит на диване, закрыв сгибом руки глаза. Он сбросил с себя футболку, порванную после их вчерашней ссоры, и на груди у него ярко мерцает алым амулет. Вергилий скользит по нему взглядом, а потом замечает на кожаной обивке дивана четыре глубоких пореза от когтей. И похожие четыре росчерка на полу среди разбросанных листов бумаги. Плохо. С ним самим частичной трансформации никогда не происходило, пока он полностью не пробудился. А то, что сейчас творится с Данте, означает только то, что все процессы уже запущены, и лишь вопрос времени, когда сила в нем окончательно вспыхнет. Как это сработает на его сознании без долгих лет обучения концентрации и должной подготовки, Вергилий не знал. Лучше, конечно, чтобы они оказались рядом в этом момент: похоже, времени у них осталось мало. Как и какого-либо выбора. На краю журнального стола стоит бутылка с черной этикеткой, выпитая почти до дна. Данте спит. Его даже не пробуждает приход старшего. Он потерял контроль над собой и пытался отключиться алкоголем? Вергилий задумчиво приподнимает бутылку и ставит обратно. Больше всего его беспокоит, что тот не сможет себя сознавать в демонической форме. Что, если он совсем будет неуправляем? Если избыток человеческого сведет демона с ума? — Данте, — окликает он его, проходясь по просторному холлу и рассматривая обстановку хаоса, в котором здесь все пребывает. Музыкальный аппарат в углу раздражает звуками, которые в этом мире по нелепому стечению обстоятельств называют музыкой. Но даже это не особенно мешает тому спать. — Данте! — громче повторяет Вергилий. Данте нехотя убирает руку, трет лицо и медленно открывает глаза, фокусируя на нем взгляд. Бледно-голубые глаза затуманенно проходятся по фигуре старшего, и он, замычав, перекатывается на бок. — Уже несколько часов как рассвело, — говорит старший, — я думал, ты давно проснулся. Вместо ответа тот шарит по дивану вокруг себя, а затем опускает руку и поднимает с пола свой мобильный телефон. Он хмуро смотрит на экран, как будто решает какую-то сложную задачу. — Скажи мне… — хриплым со сна голосом начинает Данте, — какого хрена в двенадцать утра? Я не встаю раньше двух. — Я знаю, на первых этапах на трансформацию уходит много сил, но спать до двух я тебе не дам, — спокойно возражает Вергилий, подходя к нему, хотя младший пытается улечься обратно, — ты не спал ночью? Тот невнятно что-то отвечает, снова пряча лицо в сгибе руки. — Вставай. Или я сделаю твой сон невыносимым, — холодно продолжает старший, глядя на него сверху вниз. — Знаешь, как меня будил демон, который меня воспитывал? Данте убирает руку, недовольно глядя на старшего, а затем раздраженно кривит губы и, перекатываясь, встает. — Молодец, — снисходительно говорит Вергилий, — я предлагаю начать обучение… — Не разговаривай со мной с утра, — категорично обрывает его младший и уходит в ванную, хлопнув дверью с силой, равной его раздражению. Через несколько секунд оттуда доносится шум воды. Вергилий глубоко вздыхает и опускается на нагретое место. Терпение — его главная добродетель. Данте собирается с мрачной сосредоточенностью, действительно не говоря ни слова. И, одевшись в какую-то очередную рванину, что принято носить у людей, закрывает глаза темными очками. — Пойдем, — хмуро зовет он Вергилия и толкает ногой входную дверь. *** Если первый раз ему показалось, что Данте водит резковато, то ему показалось. Он разгоняет авто, игнорируя всех остальных на дороге, слишком круто поворачивает и обгоняет почти каждую машину, чудом не въезжая во встречные, в пешеходов и в дорожные столбы. Музыка из динамиков стучит по вискам, они несутся куда-то в сторону городского центра, и Вергилий вынужден выставлять руку, чтобы не влететь по инерции в приборную панель, когда Данте тормозит. — И ты мне рассказывал, что тебя тошнит от порталов? — Вергилий наконец может что-то сказать младшему, потому что тот глушит машину, и музыка обрывается. — Что такое? Укачало? — с насмешливым сочувствием интересуется Данте, поворачивая на него голову. — Ну прости. — Зачем мы здесь? — Вергилий выходит из машины, оглядывая оживленную улицу, полную витрин, уличных ресторанов и людей. — Я должен поесть, — Данте сует руки в карманы, огибая его, и уверенно идет к ближайшему заведению. — Поесть? — переспрашивает старший, — тебе не нужна еда. Зачем мы тратим на это время? — Эй, парень! Здесь нельзя парковаться! — окрикивает их какой-то мужчина. — Очень, блядь, жаль! — огрызается младший, и продолжает как ни в чем ни бывало, обращаясь уже к Вергилию. — Еда не нужна тебе, а простые смертные обычно все же завтракают. Они заходят внутрь небольшого шумного ресторана, полного суетящихся официантов и посетителей. — Ты такой же, как я, — сухо отвечает Вергилий. — Нет, — невозмутимо сообщает Данте и уверенно занимает столик у окна. Вергилий хмуро смотрит на него, берясь за спинку стула напротив, и медленно садится. — Послушай меня. У нас нет времени на все эти глупости. У нас вообще очень мало времени… — Данте! Что будешь заказывать? Какая-то девица возникает рядом с ними, сияя улыбкой так, будто ее цель — демонстрация полной зубной формулы, а не банальная вежливость. — О, дорогая, — начинает Данте, видимо, не помня ее имени, и снимает темные очки, — я буду… Вергилий закатывает глаза, не слушая дальше. Они тратят время на то, чтобы младший поел. Аппетит у того чудовищный, если он может судить, какой он вообще должен быть у получеловека. А потом они тратят время на то, чтобы он поговорил по телефону с итальянцем «о деньгах и о долгах», потому что, похоже, Энзо занимается для него всеми денежными вопросами как нянька. — Данте… — Сейчас, — младший выставляет указательный палец, слушая, что ему говорят в трубку. Вергилий рассматривает его, откинувшись на спинку стула и скрестив руки. Все, что они сейчас делают, абсолютно не вписывается ни в какие рамки. Вергилий не привык решать дела так. Его учили концентрироваться на цели и добиваться поставленных задач сразу. Через боль, через усталость, сколько бы крови ни понадобилось. Его никогда не щадили и ничего не спускали с рук — ни в восемь, ни в восемнадцать. Баул не знал ни сострадания, ни жалости и растил его в строгой дисциплине и порядке. А Данте, похоже, полная противоположность этим двум понятиям, начиная с того, в каком состоянии он содержит свой дом и заканчивая расстановкой приоритетов. Или он считает происходящее с ним недостаточно важным? — Данте, — настойчиво вновь обращает на себя внимание старший. — Подожди, — отмахивается тот, продолжая говорить по телефону, — мне нужно еще заехать в одно место… Вергилий ударяет по столу так, что пустые тарелки и приборы невысоко взлетают в воздух, и на мгновение в воцарившейся тишине на них оборачиваются все посетители. Данте замирает и невозмутимо поднимает одну бровь. Вергилий подается к нему чуть ближе, и голос у него такой же будничный, словно они продолжают некий незначительный разговор о пустом. — Ты сейчас заканчиваешь заниматься этой бессмысленной чушью, или я запущу твою трансформацию прямо здесь и сейчас, — сообщает он, — все будут в восторге от зрелища, мы с тобой повеселимся, разнесем это место, может, кто-то попадет тебе под горячую руку. В первый раз неконтролируемо хочется убивать. Но ничего, это, скорее всего, пройдет. Данте смотрит на него молча, а затем спокойно выключает что-то в своем телефоне. — Блядь. Ты всегда такой милый или это только со мной? — Ничего не могу с собой поделать. Вижу тебя и сразу теряю голову. — Тебе надо расслабиться. Я не знаю… поделай, там, дыхательные упражнения. Такое, знаешь, вдох-выдох, — Вергилий склоняет голову к плечу, выразительно глядя на младшего. — Ладно, поехали тренироваться, — невозмутимо продолжает Данте и подхватывает ключи от машины, поднимаясь. — Превосходно, — отвечает Вергилий, тоже вставая. Терпение — его главная добродетель. *** Его дорогая машина смотрится чужеродным алым пятном на фоне полуразрушенной церкви. Внутри все по-прежнему: пусто и лишь ветер гоняет сухие листья. Люди сюда не заглядывают. Идеально, чтобы учить концентрации и успокоению ума. Только глядя на живой и подвижный характер Данте, его вспыльчивый нрав, можно сразу определить, что смирить этот разум медитацией будет так же сложно, как заставить реку течь вспять. Он порой замирает, в движениях его расслабленная леность, но энергия в нем бушует. Вергилий видит это, когда концентрирует на нем взгляд, когда заглядывает в суть, но и без этого можно все понять. Его не усмирить — он едва будет способен сидеть спокойно. Скорее всего, это будет так же бессмысленно, как пытаться поймать гуляющий тут ветер. — Ого. Что это? — Данте указывает на чертеж печати на полу, который остался с прошлого появления Вергилия. — Нравится? — со смешком отвечает Вергилий, как будто они дети, и он похваляется. — Я сам начертил. — Ты вызывал Сатану? — Что? — непонимающе хмурит брови старший, — нет. Сатаны не существует. Я вызывал бездушных. Если будешь слушать, что я тебе говорю, призовем парочку. — Как кощунственно, брат мой. В божьем храме, — вздыхает Данте, с притворной смиренностью освещая себя молитвенным жестом. — Культовые здания ориентируют по сторонам света, помогает при построении печатей… Все время забываю о твоем церковном образовании. — Еще бы. Я бы тоже хотел его забыть, — иронично щурится младший, продолжая разглядывать церковь, — о, смотри-ка. Комната для исповедования еще сохранилась. Не желаешь покаяться мне в своих грехах? — Не отвлекайся. Иди сюда. Поиграем в священника попозже. — Это звучит как-то двусмысленно. — Не понимаю, о чем ты. Сброшенные в угол лавки освобождают много пространства для них обоих. Вергилий призывает свой меч, и тот черной тенью возникает у него руке. — Мы немного потренируемся, но я не ставлю целью научить тебя фехтованию сейчас. Твой разум блуждает. Как сказал бы мой учитель, ты грезишь наяву. Мне нужно, чтобы ты поймал состояние концентрации, мы будем повторять какие-нибудь базовые движения по кругу. Мы не соревнуемся, просто следуй моему ритму. Ты понял? Данте встает перед ним, и через мгновение в его протянутую руку падает Мятежник. — Так мы будем танцевать? Ну, давай, — азартно отвечает он. Сталь в тишине ударяется о сталь. Вергилий начинает медленно, клинки сходятся со звоном раз и другой, и снова. Старший повторяет одни и те же движения с медитативным постоянством — восходящий обратный удар переходит в нисходящий, возвращается назад, переходит в новый выпад — и так по кругу. Это в самом деле напоминает танец: беспрерывный, плавный. Вергилий даже не смотрит, что делают его руки, как лезвие вокруг его плеч рассекает воздух, следит взглядом только за братом. И легко ловит концентрацию, так же естественно, как делает следующий вдох, и Данте в его глазах начинает двигаться с пламенеющим шлейфом за ним. Вергилий невольно начинает к нему присматриваться, хотя, казалось бы, тот буквально его отражение, и во внешности он не может увидеть ничего нового. Но что-то приковывает его взгляд, он невольно начинает их сравнивать. Например, хмурятся они совершенно одинаково, но мимика у брата гораздо подвижнее. Презрительной надменности им от отца досталось поровну. Но зато улыбка Данте, даже с этой вечной холодной отстраненностью во взгляде, очень выразительна. Они продолжают, и уже Данте начинает ловить его взгляд. Звук ударяющихся друг о друга клинков звучит как музыка, пульсирует в крови, он так сладок в каждом вздохе. И в легком трансе, в который его вводит ритм их движений, Вергилий начинает различать стук сердца брата. Сила в нем закручивается, поднимаясь вверх, и голос где-то в глубине опять начинает шептать ему одно и то же. «Больше. Еще». Лезвие Ямато, заскользив, легко уводит линию атаки Данте, плавным жестом нарушает такт, но прежде, чем поток собьется, Вергилий ловит брата за свободное предплечье, притягивает ближе и вливает в него силу. Данте теряет равновесие лишь на мгновение, не ожидав, инерция еще ведет его, но зато поток энергии входит в резонанс мгновенно. Сила их сходится вихрями, и этот маятник внутри начинает свой разгон, куда быстрее всех предыдущих случаев. Чернота стремительно захватывает руки, и в этот раз Вергилий не останавливается, удерживая. Данте выдыхает резко со смесью изумления и жара во мгновенно оттаявших глазах, и его собственные руки тоже начинают меняться. Сила в этот раз зашкаливает, резонанс выходит слишком ярким, накрывает с головой, захватывает, как бушующее море. Вергилию бы лучше отпустить сейчас, потому между ними начинает нарастать гул. Сам он на грани того, чтобы обратиться в истинную форму, и опьяняющее чувство единения и разгула сил ведет его, подталкивая в самую пропасть. Да он справится. Он сам ведь смог. — Ты готов? — он спрашивает, ничего не объясняя, потому что к такому невозможно подготовиться. Все равно, что учить полету с земли. — К чему?! — восклицает Данте, ловя его взгляд. Если бы у Вергилия в запасе были годы, он бы сделал все иначе, но он рассчитывает, что взрослый разум осилит полную трансформацию за раз. И что их способность балансировать друг друга вытащит их в самом худшем сценарии. Данте роняет Мятежник, энергия переполняет его, хмелит, он вцепляется свободной рукой в старшего, а затем резкая вспышка света на миг освещает все пространство церкви. Свет вырывается столбами из полуразрушенных стен, высвечивает старые витражи и уходит вверх в сумрачное небо, полное тяжелых облаков. Высвобожденная сила отталкивает Вергилия на несколько шагов, и от резонанса у него полностью меняются руки и грудь, а хребет частично покрывается острым гребнем. В воздухе отчетливо проступает запах дыма. Вихрь огненных искр охватывает фигуру на полу, и Вергилий наконец может увидеть Данте. Сила обратила его, он сидит, опираясь рукой о каменный пол. Все его тело покрыто черной чешуей и жесткими выступающими гранями костяных пластин на его локтях, коленях, ассиметрично на плечах — похоже, как у брата, но все же несколько иначе. Ноги его такие же трехпалые лапы, как у Вергилия, острые когти оставляют царапины на плитах. Вергилий думал, они и демонами будут похожи друг на друга, как две капли, но сила прихотливо воплотилась в его брате иначе. Быть может, то следствие его нрава или долгого сдерживания. А быть может того, что он пережил тогда, много лет назад в горящем доме. Данте выдыхает дым, и за спиной у него с впечатляющим размахом раскрываются крылья черного оперения. Парные, не как у старшего, опаленные местами, как будто он летел сквозь пламя, и некоторые маховые перья отсутствуют, но менее внушительными это их не делает. А затем с тихим шелестом по плитам проскальзывает гибкий хвост. Гребень пластин проходит по всей его длине, и на конце его острие. Демон медленно поднимается, и Вергилий может видеть его целиком. На груди его пламенеет свет, разгорающийся, как у Баула на каждый вздох. Лицо его как гротескная маска, хотя черты угадываются, кожа темно-серая в обрамлении чернеющих пластин. И точеные рога уходят назад, закручиваясь. Демон смотрит на него лишь несколько секунд и делает ладонью легкий жест — Мятежник в один миг оказывается в руках своего хозяина. Вергилий перетекает в истинную форму целиком и поднимает свой меч. То, что сейчас произойдет, он знает. Надеяться, что Данте с первого раза освоит над собой контроль — бессмысленно. Воздух вокруг них воет от звона стали. Оба отцовских меча вновь сталкиваются друг с другом, но в этот раз в ритме уже столь быстром, как взмахи крыльев мелкой птахи. И росчерки летающей стали окружают их плотной стеной. Данте больше не двигается, как замедленная съемка, его скорость мало отличается от старшего, а сила возросла мгновенно. Они снова танцевали, но уже совершенно другой танец, всё такой же упоительный. Данте яростный, дикий, как стихия, обличенная плотью. Вергилий уже может не ловить концентрацию: пламя движется за ним в буквальном смысле. Схватка эта заставляет его собственную кровь кипеть в таком бурном восторге, что он хотел бы, чтобы это не кончалось. Он отпускает себя, вкладывая всю свою силу и мастерство, наконец получив равного соперника как дар. Это пьянит его сильней любого яда, заставляет разгоняться и не держать ту силу, что вечно хочет освободиться. Он может развернуться наконец. Но в этот раз он не теряет своего разума, хотя брат задевает его, они ранят друг друга в этом бешеном вихре, но Вергилий остается собой. И в какой-то миг у него получается найти такт в хаосе, разгадать закономерность этой бури и просчитать ее следующий виток. Брат нападает, и Вергилий сильным ударом сбивает его меч с траектории и выбивает его. Демон оказывается обезоружен лишь на мгновение — бессмысленно, конечно, Мятежник может вернуться к хозяину, даже не достигнув пола. Но Данте поступает иначе. Он в один прыжок бросается на старшего. Ямато отточенным движением пронзает его грудь, пробив пластинчатый доспех, однако демона это не останавливает. Они падают клубком когтей, рогов и крыльев, сцепляясь словно звери. Данте вырывает из себя клинок, и кровь его обжигает даже сквозь броню. Он вцепляется в Вергилия с животной яростью, вынуждая и того терять вслед за ним разум. С рычанием они катаются по полу, разрывая друг друга когтями и клыками, высвобождая то, что сдерживает человеческая суть, и их кровь, чернея, растекается вокруг. Оба они теряют разум, но Вергилий ловит ускользающее сознание, возвращая себе власть над собой. Порадоваться успеху он не успевает, пока он восстанавливал контроль, демон целиком перехватил инициативу, и Вергилия с размаха впечатывают лопатками в пол. Рефлексы требуют его сбросить или переместиться прыжком в пространстве, но что-то на секунду заставляет его медлить, потому что демон останавливается. Тот шумно выдыхает своим дымным жаром ему в лицо, и жаром весь исходит, но изогнутые когти замирают в ранах. Демон напряженно ждет, что сделает Вергилий, но почему-то не пытается его добить. Он что, принимает его промедление за капитуляцию? Демоны не берут в плен. Ни один в инстинктивном состоянии не остановится, они бьются до тех пор, пока второй не перестает дышать. А Вергилий дышит пока что весьма отчетливо. Их крылья медленно соприкасаются, когда демон плавно опускает свои. У него чернота в глазах: все пространство вокруг зрачка залито темнотой, и радужка контрастно отсвечивает серым, а в центре узкий зрачок. Он смотрит на него в упор, выпуская дым на каждый выдох, и Вергилий не понимает, почему эта буря остановилась. Это противоречит всему, что он знает про верхний мир. Разве что взять за основу то, что они первые полудемоны за всю историю? Человеческая родословная? Старший плавно раскрывает ладони, медленно разводя руки, действуя наугад, и мерцающие глаза следят за его движением. Быть может, произошел скачок силы, и брат сейчас перевоплотится обратно? Или смысл в том, что из тщеславия демон хочет увидеть, что противник признал поражение? Но такое работает с высшими, а у братца сейчас одни звериные инстинкты. Происходящему нет никакого объяснения. Вергилий медлит, а затем меняет облик, плавно переходя из демонического в человеческое. У Данте шире раздуваются ноздри, он хищно склоняет рогатую голову вбок, обнажая зубы. Разница в габаритах сразу становится разительна, а жар от тела брата ещё ощутимее. Этой странной передышкой Вергилий не обольщается, но он может перевоплотиться обратно очень быстро, если это потребуется. Однако демон и на это ведет себя непредсказуемо. Гибкий хвост, скользнув, обвивает Вергилия за ногу в несколько колец, сжимая. Тяжелые крылья накрывают их обоих почти целиком, и демон наклоняется к нему совсем близко. — Чего ты хочешь? — ровно спрашивает Вергилий, берясь за его предплечья, пониже выступающих острых граней. На пробу пытается поймать с ним резонанс, чтобы вывести из этой формы, а Данте вдруг склоняется к его шее, и горячим языком проходится по горлу. Язык у него такой же обжигающий, как и все его тело. Вергилий непонимающе моргает, а демон вновь это делает. Язык обводит какую-то линию, скользя от основания шеи к самому его уху, и, едва дойдя, останавливается, чтобы начать с другого края. Вергилий пытается дать этому какое-то рациональное объяснение, но демон опускает голову, небрежно тянет в сторону ворот его рубашки, надрывая ткань, и лезет ниже. Прижимает его ревностно к полу, как будто Вергилий пытается куда-то вырваться, и силу свою совершенно не рассчитывает: когти чрезмерно впиваются в кожу. — Что ты делаешь? Разумеется, он не отвечает. Что за прихоти? Почему? Его вымотала и схватка, и раны, и трансформация по-прежнему пьет слишком много сил, а горячий язык, щекоча, уже добирается до его груди. Вергилий опускает руку на рогатую голову и понимает наконец, что демон слизывает с него кровь. Повадки низших, инстинктивное, бессознательное. — Перестань. Ты же не бездушный, — с усталым смешком выдыхает он, но не слишком пытается ему сопротивляться: рефлексы сработают, если возникнет реальная угроза. А демон только плотнее обхватывает хвостом его ногу и прижимает Вергилия к себе, неторопливо водя языком по какой-то ране, что еще не затянулась окончательно. И ему приходит в голову безумная догадка. Родная кровь. Одна кровь на двоих, одна сила на двоих, воплощенные в двух противоположностях. Демон видит в нем продолжение собственной сущности? Они в его бессознательном не разделяются вовсе? Тогда он бы никогда не убил Данте в своей истинной форме. Он так боялся этого, а разгадка была на поверхности. Он стал играться с Данте тогда — жестоко, он не отрицает, но ведь это даже близко не в его характере. Он в забытье убивал и несся дальше, пока тело даже не коснулось земли, а с братом вдруг надумал поиграться? Он бы сейчас рассмеялся, да только Данте слишком пережимает грудь. Если он прав, то какое же это удивительное открытие. Вот бы старый дракон повеселился. Ну что ж. — Бездна, какой же ты жаркий… ну, хватит. Я не одна из твоих бесчисленных девиц, — он тянет демона за рог, тот слабо поддается, но водить языком по его коже не прекращает, игнорируя слова. Язык у него обжигающий, слегка шершавый, если не думать, что он сейчас глотает его кровь, это даже похоже на ласку. — Кто бы мог подумать, да? — устало продолжает Вергилий, слушая тяжёлое дыхание демона над собой, а тот снова поднимается к его горлу. — Из всех нежностей у меня только полуразумная сущность, которая готова пить свою же кровь. Давай. Поигрались и хватит. Он кладёт руки тому на плечи, перехватывая часть энергии, что сейчас переполняет брата до краев, и сила отзывается мгновенно. Концентрация даётся тяжело, он вымотался, а демон начинает беспокоиться из-за колебаний сил, и его огромные крылья распахиваются, поднимая сонм искр. Зарычав, демон пытается уйти, выпутаться из рук Вергилия, но тот держит крепко, и демон в бешенстве впивается ему клыками в основание шеи, разрывая плоть. И в последний миг вспышка света вновь их озаряет. Данте обращается, становясь человеком, и без сознания падает на брата. Тяжело дыша, Вергилий обессиленно перекатывает на бок, сталкивая младшего, и безотчетно зажимает ладонью разорванную кожу. Наверно, для первого раза не так уж плохо. * каноничный дэвил триггер: да-да, пошел я нахер. Я вдохновлялась официальной мангой и артами Rae offrecord. REGRET NOTHING. *** Дождь стучит по старой крыше, заливается внутрь через брешь и размывает чертеж печати на полу. День успевает перейти в ночь, и сумрак охватывает все пространство вокруг. Вергилий сидит по-турецки, скрестив ноги, и ждет, когда Данте придет в сознание. В руках он бездумно вертит длинное черное перо, и оно гибко скользит между его пальцев. Взгляд его периодически возвращается к брату, который лежит на спине так, как его оставил Вергилий. И в какой-то момент старший ловит себя на мысли, что начинает прислушиваться к мерному стуку чужого сердца. Словно Вергилию нужно дополнительное подтверждение, что с Данте все в порядке. Странное чувство. Слишком много беспокойства. Оно беспочвенно, оно иррационально, оно мешает мыслить здраво. В нем не воспитывали такой сентиментальности. А он ловит себя на том, что боится. Боится ошибиться, боится совершить непоправимое с разумом Данте, так играючи раскачивая силу внутри него. Вергилий прекрасно отдает себе отчет, зачем сейчас все это делает. Зачем сидит здесь несколько часов. Зачем стремится научить Данте хотя бы малому контролю того чудовищного зверя, что пробудился в том недавно. Он искал семью, и он не хочет обретенного терять. Главные принципы высокого двора — это эгоизм и поиск выгоды. Вергилий думает, что этим принципам он следует: ему нужен его брат, и он не желает больше чувствовать ту отчужденность, что испытывал. Данте такой же, как и он. Он не рожден с безусловным контролем над своими двумя крайностями. Он, как и Вергилий, противоречив, запутан в своей природе. Высшие никогда не теряют контроль над разумом, потому что не знают чувств. И ни один человек не испытывает такой острой тяги к сражению. Или, грубо говоря, к убийству. Нет никого в обоих мирах, кроме них двоих с такой же болезненной двойственностью. Их общность его притягивает. Это ему понятно. Это логично. Но почему, забери его тьма, он так встревожен? Откуда это беспокойство? Разве волновало его когда-то, какую боль он причиняет тем, с кем он сражается? А он сильно ранил Данте в бессознательном состоянии и места себе найти тогда не мог, пусть вслух и не признался. Еще бы он тогда признался! Вергилий сбился. Какие-то чудовищно обезоруживающие чувства. Ему не нравится. Это сложно, запутанно, и ничего похожего он раньше никогда не знал. Лучше бы он вновь сейчас сразился с Данте. Очутился бы в центре огненной бури и погасил ее тьмой, которую призывает его клинок. Он бы растворился в трансе битвы, чтобы не осталось ни одного тягостного сомнения. Они чарующе дополняют друг друга. Вергилий бездумно ведет пером по губам, и запах дыма следует за этим жестом. Вновь переводит глаза на Данте. Проходит еще немного времени, и брат наконец пробуждается. Растерянность на его лице сменяется узнаванием. Он морщит лоб, прикладывает руку к губам — а, да, он же наглотался крови — и медленно садится. Не спешит спрашивать о произошедшем: видимо, анализирует сам. Ямато аккуратно лежит рядом со старшим, а Мятежник чуть поодаль. — Я смотрю, мы хорошо поиграли, — он прикладывает руку к груди, куда вошел меч, окидывает взглядом пространство вокруг: их кровь, смешавшись на полу, чернеет буйными росчерками и темными кругами. — Ты починил меня? — А ты был сломан? — Вергилий опирается локтями о колени. Данте хмыкает, обводит взглядом церковь и долго смотрит на падающие с крыши капли, что собрались у алтаря огромной лужей. — У меня начались провалы в памяти несколько дней назад. Помимо голоса в голове. Я не помнил, что происходило. А потом нашел следы от когтей. Я подумал, в мой дом пробрался демон. Вергилий смотрит на него внимательно, не перебивая. -…но, кажется, демон — это был я сам, — Данте говорит почти без выражения, ровно, будто это ничего не значит. — Я тогда взял, что у меня было из «святой» воды, и разбавил это виски. Вергилий несколько секунд переваривает то, что он услышал, сопоставляя свои ощущения от того, как у него выжгло все горло и рот, когда он впервые с этим столкнулся. — Ты хочешь сказать, что добровольно глотал святую воду?! — Я чуть не убил человека… — негромко отвечает Данте, не поворачивая головы. — И что? — вспыхивает Вергилий. — Ты понимаешь, что мог убить себя?! Это не способствует контролю, ты мог вообще запустить обратную реакцию, если бы твой собственный организм начал гибнуть. Демон внутри… — Я чуть не убил человека! — резко обрывает его Данте, повторяя уже гораздо громче, и голос его отскакивает эхом от сводчатых потолков. — Да и что с того?! — повышает тон старший, пропуская металл в голосе. — Что вообще значит жизнь человека по сравнению с твоей собственной? Людские жизни — лишь краткий миг перед возвращением в прах. — Это как-то уменьшает значимость жизни? — Нет никакой сакральной значимости жизни, — цедит сквозь зубы Вергилий, — есть слабые и есть сильные. Чего ради… — Наша мать погибла из-за демонов, тебе напомнить?! Ее жизнь для тебя тоже не значима?! — осаживает его Данте, резко поворачиваясь. У Вергилия чуть дергает верхнюю губу, и он сильней сжимает челюсти. Данте морщится и мотает головой, и молчание ненадолго воцаряется между ними. — Мы тоже люди, спустись на землю. Пускай наполовину, но мы живем среди людей, — Данте встает, отряхивая свою одежду, и Вергилий тоже оказывается на ногах. — Нам не изменить прошлого, и нет тех сил, которые вернули бы ее, — возражает старший, уже взяв под контроль свои эмоции, — но ты забываешь, что принадлежишь не только миру людей. Ты не можешь равняться на их условности… — Условности? Скажи мне, брат, убийство пятерых в трущобах. Тела разрублены на части. Твоих рук дело? Вергилий, хмурясь, поднимает подбородок и чуть склоняет голову вбок, как будто вспоминает о чем-то незначительном. — И что, если да? — Блядь, нельзя убивать людей просто так! — вскидывает руки Данте. — Ты не в аду! Тебе надо объяснять элементарное?! Вергилий смотрит на него и глубоко вдыхает. — Они не давали мне пройти, — спокойно пожимает плечами старший, — хотели забрать мое. И посчитали, что впятером на одного — это справедливо. Данте закрывает ладонями лицо и медленно проводит ими вниз, глядя на Вергилия. — Что? — с искренним непониманием уточняет тот. — Господи. И это за мной надо следить, чтобы чего-то не случилось?! Кто-то еще из людей мешал тебе пройти? Вергилий смотрит ему в глаза и слабо приподнимает уголки губ. — Нет. — Хорошо, — медленно кивает Данте с преувеличенной серьезностью, погружаясь в свои мысли. — Давай вернемся к более важной теме. К тому, что тебе нужно продолжить учиться контролю и концентрации. Данте рассеянно скользит по нему взглядом, все еще обдумывая разговор, а затем подходит к своему мечу, забирая его. — Нет. Сейчас мне нужно домой и напиться. И ты, блядь, едешь со мной, потому что тебя, походу, точно без присмотра оставлять нельзя. — Данте… — Вообще ни слова! Или ты пойдешь пешком.