The lost child

Вергилий не воспринимает слова брата о том, что за ним нужно следить, всерьёз. То, что в вопросах человеческой жизни между ними пролегает очередная полоса непонимания, Вергилий, разумеется, уловил, хотя и считает, что Данте заблуждается на этот счет. Какая-то нелепая блажь, перевернутая человеческая мораль и внезапная сентиментальность, которая, казалось, для Данте была несвойственна. За все время, что Вергилий пытается его понять, он чаще всего видит лишь безразличие на грани с бессердечностью. Откуда взялась эта щепетильность к людям, он пока не понимает. Деталь эта — лишь песчинка в общей картине противоречий, и Вергилий полагает, эти различия сгладятся, если его брат продолжит развивать в себе демоническое. Суть того, кем он является на самом деле, без ненужной шелухи человеческих условностей, которые он на себя навесил. Данте, однако, не шутил и действительно привёз его к себе. Он толкает ногой дверь, проходит внутрь, бросая ключи на полку на входе. — Ты же сказал: «никаких посторонних дома», — говорит Вергилий, входя за ним следом. Холл теряется в полумраке, Данте сбрасывает куртку, небрежно прислоняет меч к столу и включает свой музыкальный аппарат. Тот загорается золотым светом, мягко освещая пространство, и музыка делает все несколько лучше. Незначительно. — Посмотри, на какие жертвы я иду ради безопасности человечества, — мрачно отвечает младший. Вергилий переступает через брошенные на полу вещи и садится на диван, оставив спину ровной, будто он намерен подняться в любой момент. — А я не готов на такие жертвы ради человечества, Данте, — хмуро сообщает старший, машинально проводит рукой по волосам, убирая их, и скрещивает руки на груди, — здесь невозможно спать. — Ну, сейчас… — Данте возится рядом с одним из стеллажей, а затем подходит и ставит на заваленный хламом журнальный стол два стакана сомнительной чистоты и бутылку, — пару бокалов для тебя, чтобы ты забыл, как здесь невыносимо, и бутылку для меня, чтобы забыть про этот день вовсе. Вергилий смотрит на то, как Данте наливает уже знакомый ему по запаху яд, и поднимает глаза на брата. Тот кажется погруженным в свои мысли, движения у него расслабленные и плавные, но линия у его рта, смутно похожая на горькую улыбку, стала глубже и резче. Он падает на диван рядом со старшим, ногами стягивает тяжёлые ботинки и берет один из стаканов. Молчит он долго. И, вопреки заявленному, пить не спешит. Постукивает длинными пальцами по стенкам бокала, попадая в такт музыки, что льется из старого автомата в углу. Молчание Вергилия никогда не смущало, но он решает нарушить его первым в этот раз. — Я медитирую, когда мне скверно. Хочешь, научу тебя? Данте едва склоняет голову в его сторону, но не поворачивается, как будто отмирает и подносит бокал к губам, осушая его почти за раз. — Отец пытался, ты забыл? У меня не слишком-то получалось. — Ты был ребёнком, — возражает Вергилий. — Ну, может, — пожимает плечами младший, — или отцу просто было наплевать. Он всегда больше интересовался тобой. — Я интересовал его не более, чем инструмент. Он больше мягкости проявлял к своему охотничьему псу. Должно быть, находил того забавным, — Вергилий хмурится и пьет. — Но вместе с тем он больше учил тебя, больше тренировал, вы обсуждали то, что я не мог понять, — Данте подтягивает согнутую ногу к груди и лениво опускает на нее руку. Его голос звучит равнодушно, но Вергилий хорошо помнит, что Данте уже упоминал о его «исключительности». Он же не глуп. Поведение отца было не слишком ясно, когда они были детьми, но отчетливо, когда они выросли. Спарда выбрал одного сына. Какая честь. Вергилий бы засунул её отцу обратно. — Наш отец был демоном. Думаешь, разочаровал его чем-то? Не оправдал ожиданий? — прямолинейно отвечает старший. — Он и не очаровывался изначально. Он видел в нас обоих лишь средство. Просто решил использовать меня, а не тебя. Данте молчит некоторое время, вдыхает глубже, и скулы у него проступают отчетливей, когда он напрягается. — Да плевать на него, — отвечает он сквозь зубы. — Сгинул — туда и дорога, — Данте наливает себе ещё и щедрой рукой добавляет в бокал Вергилию, — но я думал, ты любил отца, — негромко добавляет он. — Это закончилось, когда я повзрослел, — отвечает старший. — Ты ведь тоже… — Что? Любил отца? — легко переспрашивает Данте. — Не знаю. Не помню, чего там было больше: страха или обожания. Вергилий молчит, покачивая в пальцах бокал. Автомат в углу напевает что-то знакомое, что он уже слышал в детстве давным-давно. — Конечно, страха. Я же тебя постоянно перед ним выгораживал, — Вергилий прячет слабую усмешку и пьёт еще. — Я находил тебе книги за это. С великим риском для себя быть выпоротым. Старший хмыкает, выдохнув, и откидывается назад, расслабляясь от виски. — Да, мы ловко все это проворачивали. Величайший демон верхнего мира так ничего и не понял… — Ну разумеется, — спокойно отвечает Данте, но в голосе его тоже слышится улыбка. — Ты не помнишь, что произошло, когда мы тренировались? — помолчав, спрашивает старший. — Я помню, что ты спросил меня, готов ли я. Что было дальше, я не помню. Мы сцепились? — Ну… — Вергилий легко ведет плечами, чуть съезжая по спинке ниже, чувствуя, что от виски все происходящее снова начинает казаться слегка нереальным. — Все хорошо. Всё прошло достаточно хорошо. Как я планировал, — не слишком чётко отвечает Вергилий. — И что? У меня больше не будет провалов в памяти? И больше никаких голосов в голове? — Данте поворачивается на него, в его словах проскальзывает волнение, которое он скрывает большую часть времени. Вергилий заметил, что брат проявляет больше искренности, когда считает, что тот не слишком собой руководит. Это мысль мелькает, но тут же растворяется. — Ну а что ты слышишь? — выдыхает он. — Что тебе говорит голос? — «Освободи, выпусти», — и все это по кругу. Я выпил залпом полбутылки, и меня отпустило ненадолго. — Я не могу это убрать, — говорит Вергилий безмятежно, — я могу только научить тебя контролировать это. Старший поднимает руку перед собой, кончики его пальцев начинают стремительно темнеть, вместо ногтей проступают изогнутые когти, чернота захватывает ладонь, выступающие кости запястья четче выделяются острыми гранями, а затем все это так же плавно становится человеческим в обратном порядке. Концентрации для того, чтобы проделать это дальше кистей рук, не хватает. — Ты вообще ничего не чувствуешь? — помолчав, спрашивает Данте, проследив за частичной трансформацией. — Не чувствую что? — Когда убиваешь людей. Вергилий выдыхает, время как будто тянется. Данте держит руку на согнутом колене, его пальцы спокойно опущены вниз, и Вергилий бездумно скользит по ним взглядом, думая, что ему не хватает Неван с её постоянными нежностями. Ему нравилось, когда кто-то хотел касаться его не только, чтобы покалечить или убить. Мысль мелькает и исчезает. — …в верхнем мире жизнь не имеет никакой ценности. Никто не гарантирует, что у тебя вообще есть право на жизнь, — речь становится тягучей, плавной, — есть только союзники или враги. Я не делаю никаких различий между людьми и демонами, если те или другие ведут себя как враги. Ты же убиваешь низших… — Ни один человек с тобой не справится, ни один не сможет причинить тебе реальный вред, ты не должен равнять людей и демонов. Люди беспомощны перед тобой. — Кажется, тот, кто изобрел «святую» воду вполне способен тебя убить. Ты не бессмертен, не обольщайся, Данте. — Мы не должны уподобляться демонам, Вергилий. Старший замирает на мгновение, чуть склонив голову в сторону брата. — О, ты вспомнил моё имя. Как мило, — он прикрывает глаза, расслабленно закидывая ногу на ногу. — …какое беспомощное состояние от этого виски. Нужно очень доверять окружающим, чтобы вгонять себя в такое. Но знаешь, с каждым разом все лучше. — Ты слушаешь меня вообще? — Да, конечно. Я слушаю тебя. — Ну и? — Что ты хочешь, чтобы я сказал? Что я больше так не буду? — Вергилий поднимает брови саркастично. — Сделай, блядь, одолжение, — Данте поворачивается к нему, нависая. — Я больше так не буду, — легко соглашается он, глядя в глаза младшему, но голос его звучит также насмешливо, как раньше. Данте с сомнением смотрит на него, но Вергилий легко выдерживает его взгляд, находя всю эту ситуацию по-детски незначительной. Ну что еще за абсурд, глупая ребячливость. — Что? Мне нужно принести клятву на крови? — хмыкает старший. Помедлив, ставит пустой стакан на журнальный стол, — ты сказал, что от этого виски я забуду, как здесь невыносимо. Я все еще не забыл. — Значит, просто мало виски. — Нет, пожалуй, откажусь. Я останусь, так и быть. Дай мне новую одежду. И дай мне поспать. Слишком много разговоров о нравственности, я засыпаю на этом всегда. *** Новый день Вергилий встречает проснувшись в доме Данте. В бледных лучах серого утра заваленный хламом журнальный стол и разбросанные вещи на полу, вперемешку с пустыми бутылками и обрывками каких-то газетных листов, выглядят еще хуже, чем в полумраке ночи вчера. Он бы лучше остался в подземелье библиотеки, чем в этом хаосе. Ночью Данте принес чистую одежду, подхватил с собой бутылку виски и ушел к себе наверх. Поднявшись, Вергилий уходит в душ. Смывает все напоминания о вчерашней схватке, переодевается в человеческую одежду — очередные брюки с рваными коленями и темную футболку с длинным рукавом. Прислушивается к шуму наверху, а затем, недолго думая, поднимается в спальню на втором этаже. Брат ушел. Постель оставлена, одеяло небрежно смято, а его вчерашняя одежда валяется на дощатом полу. Вергилий проходит вперед, скользнув взглядом по нетронутой бутылке на тумбе рядом с кроватью. Серая полоска света, бьющая через задернутые шторы, дрожит. Он подходит к окну, одергивает ткань и обнаруживает распахнутые ставни. *** Найти единственного высшего демона в этом городе не такая уж сложная задача теперь, когда Вергилий уже абсолютно уверен, что контроль над собой не потеряет. Столб света бьет вдалеке в мареве серого мира, почти лишенного силы, и Вергилий находит брата в доках. Преодолев расстояние в своей истинной форме за несколько ударов сердца, он складывает четыре крыла и без труда перетекает в человеческий облик. Вой и визг бездушных слышен еще на подходах. Данте проносится через ряды демонов вихрем, и Мятежник оставляет за собой бледные полосы в воздухе. Демоны подлетают в воздух, подброшенные сильными ударами меча, и тут же оказываются разрубленными. Серая пыль от рассыпающихся мертвых тел летает шлейфом за Данте. Брат оборачивается на Вергилия мгновенно, видимо, начав наконец улавливать колебания силы вокруг. Он медлит несколько секунд, а затем очередным ударом разрубает низшего рядом с собой. — Вот ты где, — спокойно говорит старший, скрещивая руки на груди. — Поиграем? — Данте скалится, демонстрируя заостренные клыки. Крутанувшись на месте, убивает очередного демона и выпрямляется среди толпы безобразных сгорбленных фигур в оборванных лохмотьях, выделяясь среди них в белой футболке и темных штанах. — Поиграй с бездушными, — ровно отвечает Вергилий, не меняя позы. — А я тебе не подхожу? — младший продолжает ухмыляться, но в его глазах мелькает злость, и он перехватывает меч двумя руками. — Ты помнишь, как оказался здесь? — Помню, — отрывисто бросает Данте, устремляясь в гущу схватки, но Вергилий не верит ему. Он пересек полгорода, пока добрался до брата, а тот едва бы сам решил уйти от него сейчас. Сила в нем качается как море: чуть подтолкни — и он обратится целиком, потеряв разум. Удивительно, что младший делает вид, что все в порядке. — Мы должны тренировать контроль, Данте. Это нужно делать каждый день, ты не должен отвлекаться на эти бессмысленные поединки… — Это моя работа, — обрывает его младший, запрыгивая на какого-то бездушного и вгоняя ему в спину Мятежник. — Это пустое, — презрительно кривит губы Вергилий, — чего ради тебе этим заниматься, если у тебя и так уже есть то, что ты хотел? — Потому что мне нравится сражаться, — рычит сквозь зубы Данте. «Лжец. Тебе нравится убивать». Вергилий склоняет голову едва, следя глазами за движением меча и перемещениями брата. — Хватит, Данте. Тебе нужна дисциплина и порядок. Мы должны установить режим тренировок… Данте перебивает его, начав палить из своих пистолетов, и эхо выстрелов, отражаясь от грязных стен и огромных контейнеров, заглушает голос старшего. — Прости, — брат небрежно сдувает дым, поднимающийся от дул, — ты что-то сказал? — Я сказал… — голос Вергилия вновь тонет в грохоте залпов и визге бездушных. — Говори громче. Я не могу расслышать, — насмешливо отвечает Данте, продолжая играться с обступающими его демонами. Ямато ложится в руку, и Вергилий проносится через ряд низших, окружающих младшего, с чернильным шлейфом тьмы за плечами. Движений его меча не видно, но, когда он останавливается перед братом и плавным жестом очерчивает клинком круг, возвращая тот в ножны, все до единого демоны вокруг них рассыпаются пылью. Данте фыркает, с вызовом вздергивает подбородок, и старший видит, что его глаза почти целиком залиты чернотой. Лишь ярко-серым светят радужки. В атаку младший перетекает стремительно — буйная стихия. Ямато серебряным росчерком выскальзывает из ножен вновь, и клинки с лязгом сходятся. Вергилий парирует один удар, затем другой и небрежным жестом сбивает Мятежник с линии атаки, уводя. — Страсти много, но без дисциплины эта страсть… — иронично отвечает старший, не теряя ровного дыхания и только мельком следя за движением чужого меча, — лишь трата моего времени. Клинки со звоном ударяются друг о друга, высекая искры через раз, Данте только взъярятся от слов Вергилия. Пробужденное дьявольское сделало его быстрее и сильнее, но пока он может соперничать со старшим лишь в истинной своей форме. Вергилий несколько мгновений развлекается, не прекращая боя, хотя Данте открывается уже несколько раз. Старший мог бы охладить его пыл, вогнав в него Ямато, но все это доставляет ему какое-то своеобразное удовольствие. — Пока ты не научишься контролю, пока ты не начнешь регулярно тренироваться, ты мне не соперник. Слишком медленно. Рука Вергилия с клинком сносится в сторону, но Ямато легко проскакивает под мечом младшего, а затем ударяет по нему сверху, использовав силу Данте против него самого. Это преимущество Вергилий игнорирует, младший же, однако, реагирует быстрее, чем предполагает Вергилий. И вместо того, чтобы повернуть меч, он в одно мгновение выхватывает один из пистолетов, и в подбородок старшему снизу упирается черное дуло. — Достаточно ли быстро, блядь, летит пуля? — тяжело дыша, Данте вынуждает брата выше поднять подбородок. Вергилий замирает на несколько мгновений, Данте поймал его в его самонадеянности. Используй он свое оружие сразу — Вергилий бы сейчас отключился: сознание меркнет от таких ранений. Но он больше позабавлен такой выходкой, пусть любимые игрушки брата он и презирает. Хмурая черточка между его бровей разглаживается. — Ну, давай. Стреляй, — насмешливо тянет слова старший, глядя на Данте из-под ресниц, вынужденно запрокидывая голову. Его рука с Ямато плавно опускается чуть ниже, потому что теперь ему интересно, как его вспыльчивый брат поступит. Демонические глаза Данте мерцают, ноздри его раздуваются шире и дыхание опаляет нечеловеческим жаром, но он почему-то медлит. Смотрит как будто зачарованно. Один удар сердца, затем другой. Во всполохе искр старший перескакивает в пространстве, оказываясь у Данте за спиной, и подсекает его ножнами, что держит в левой руке. Так отец проделывал с ними множество раз, когда учил. Не больно. Унизительно. Брат, ругнувшись, оказывается на лопатках на земле, пойманный врасплох. — Используй свое преимущество сразу, — Вергилий даже не смотрит на него, изящным жестом вкладывая меч, — или что тебя остановило? Человеческая мораль? Глупо, Данте. — Иди нахуй! — раздраженно огрызается младший, садясь на земле и отряхиваясь. — Не могу. Кто иначе будет с тобой нянчиться? — Да пошел ты! Еще раз, — Данте вмиг поднимается на ноги, перехватывая Мятежник и занимая боевую стойку. — Нет, — Вергилий одним жестом убирает мешающую челку с глаз, — тебе нужно упорядочить разум, тебя в запальчивости несет. Данте морщится, и его отвлекает раздражающий звонок. Младший выпрямляется, сует руку в карман, доставая телефон с откидной крышкой. — Ну, что еще?! — раздраженно говорит он в трубку вместо приветствия, опираясь локтем о рукоять своего меча, воткнутого в землю, — что? Кого видел?.. У тебя паранойя, что ли? Сколько ты выпил? Да, блядь… — он молчит несколько мгновений, слушая, — ну, хорошо. Я зайду. И деньги мои мне достань, блядь. Что? Я не хочу туда идти… ну, хорошо. Вергилий терпеливо ждет, пока Данте закончит свой разговор, склоняет голову к плечу, рассматривая его. — Энзо рассказывает байки, что его преследуют демоны, — говорит тот, захлопывая телефон. — Некоторые низшие обладают разумом, — пожимает плечами старший, — но чего ради преследовать одного, когда людей здесь тысячи? — Ну, вот я так ему примерно и сказал, — убирая мобильный в карман брюк, Данте оставляет Мятежник на месте, — пойдем. Я заберу машину, и проверим этого психованного итальянца. Вергилий хмурится, собираясь возразить, но младший его перебивает, выставив руку. — Не говори мне ничего. Я себя контролирую, мне нужно решить кое-какие дела сейчас. Кроме того, ты же ходишь за мной не зря, не так ли? — Контролируешь? Мир вокруг тебе не кажется странным сейчас? — язвительно кривит губы старший. — У тебя глаза светятся, не боишься напугать своего «психованного итальянца»? — Почему ты не можешь просто сделать этот свой трюк с руками? — ведет плечами Данте, приподнимая уголок губ. — Почему мы вообще всё не можем решить таким способом? Он нравится мне больше всего. — Потому что я не могу ходить за тобой вечно, Данте. — Почему нет? — саркастично хмыкает Данте. — Мы же мечтали об этом в детстве, ты забыл? Всегда вдвоем, как раньше. Неразлучно. — Напомню тебе об этом, когда решишь встретиться с очередной девицей. — Возьму тебя с собой. Я не жадный и всегда делился, — продолжает веселиться младший и насмешливо разводит руками. — О, неужели, — перенимает его тон Вергилий, копируя его жест почти зеркально, — что-то у меня другие воспоминания касаемо твоей щедрости. По-моему, ты тащил все себе и еще пытался прихватить мое. — Давай не будем вспоминать старые обиды, брат. Вергилий смотрит на него в упор. Младший, очевидно, заговаривает ему зубы. Своевольный, непоследовательный. Избалован своими талантами, что позволяют ему без труда справляться со слабыми противниками, а столкнувшись с реальными трудностями, дисциплине подчиняться не хочет. Привык все схватывать легко, играючи. — Когда в очередной раз найдешь себя где-то за сотню миль — не жалуйся мне, — сухо отвечает Вергилий, проходя вперед. *** Среди лабиринта узких улиц в единую сдержанность окружающих домов втиснуто необычное здание, чужеродно выделяющееся среди остальных. Ярко-красные столбы подпирают скатную крышу с загнутыми краями и над крыльцом свешиваются красные мерцающие фонари. Ассоциации с дворцом Баула, разумеется, возникают у Вергилия мгновенно, но до жилища дракона этому дому как до звезд. Дешевой золотой краской расписаны иероглифы — перевести их он не может, этому языку Баул его не учил. Сила в Данте улеглась, глаза снова стали человеческими. Он подходит к дверям первый, что-то говорит охраннику и их обоих пропускают. Внутри просторный зал, весь утопающий в алых цветах и вычурных украшениях все в том же стиле. Всюду диваны и столы, но главное место среди всего этого занимает сцена, лишь она и освещается, а на ней огромная кованая клетка. Музыка мягко течет над всем этим пространством, смешиваясь в гуле голосов. — Это тоже «паб»? — спрашивает Вергилий, следуя за младшим, лавирующим между посетителями, а затем натыкается на полуобнаженную девицу в одеждах, которые скорее подчеркивают ее наготу, чем скрывает что-то. В руках ее поднос, заставленный бокалами, и она легко огибает Вергилия, теряясь в полумраке зала. Вся эта кричащая помпезность и смешение одного с другим вызывает у него отторжение — он привык видеть такой стиль в лаконичной строгости. — Нет, — легко отвечает Данте, игнорируя девицу, уверенно проходит к лестнице, — это место, где Энзо отдает мне мои деньги. Еще один здоровый детина, преграждающий путь, легко пропускает его вперед и так же дает пройти Вергилию. На втором этаже длинный коридор, и множество дверей идут по обеим сторонам прохода, но брат, видимо, знает, куда ему нужно, потому что уверенно толкает одну и заходит внутрь. — Пресвятая дева! — знакомый голос раздается на всю комнату, и Вергилий, ступая следом за Данте, заглядывает тому за плечо. — Энзо, не в этом месте упоминать святую деву, — насмешливо отвечает младший, проходя вперед. Энзо, натягивая простынь почти до самого подбородка, лежит на огромной постели с вычурным пологом красного бархата, а рядом с ним молодая девица смазливой внешности, что копирует его жест, так же стыдливо скрывая наготу. — Тебя не учили стучаться?! — взвизгивает итальянец, размахивая одной рукой, которую он вытащил из-под простыни. — Сколько можно объяснять тебе одно и то же! — Действительно, сколько можно? — иронично отвечает старший, продолжая рассматривать комнату. Красный бархат покрывает стены, какие-то детали сохраняют дух восточных интерьеров, но все это свалено безвкусной мешаниной всего. — Я научусь, когда ты начнешь вовремя присылать мне деньги, — небрежно отвечает младший, и, не обращая внимания на девицу, хотя та заметно нервничает, садится на край огромной постели, вытягивая ноги в тяжелых ботинках. — Какую сказку ты сегодня расскажешь мне, Энзо? — Ты не видишь, что я сейчас немного занят? — нервно отвечает итальянец. — Вы не вовремя сейчас! Вергилий, забери его, пожалуйста. Вергилий проходится по комнате, слушая этих двоих в пол-уха. Что-то здесь заставляет его напрягаться, пока не понятно, что это. — Ты мне сказал, что это вопрос жизни и смерти. Это, конечно, не так важно, как то, когда ты со мной рассчитаешься, — как ни в чем ни бывало продолжает Данте, закидывая ногу на ногу и не думая уходить, — но я вижу, ты решил, что твоя драгоценная жизнь будет надежнее всего сохранена в постели? А эта девушка защитит тебя от демонов? — Сейчас моей жизни угрожает только твое присутствие. Ты до инфаркта меня доведешь! — продолжает голосить Энзо. — Хочешь сказать, что я летел через весь город спасать твою жалкую шкуру зря? — щурится Данте, глядя на итальянца. — Ты выдернул меня в этот притон только чтобы теперь выгнать? Я, блядь, во второй раз к тебе не прибегу. — Сейчас моей жалкой шкуре ничего не угрожает. Давай обсудим все внизу. Моргана здесь, иди, поговори с ней, я знаю, вы это любите. И не только это. Давай. Иди, — машет рукой Энзо. — И что она здесь забыла? — хмурится Данте. — Понятия не имею. Вот иди и спроси, — нетерпеливо обрывает его итальянец. Золотой шлейф оседает искрами в воздухе. Вергилий поворачивается к постели, когда девица, до того скрывающая себя простынями, резко вскакивает. Черты ее искажаются безобразно, обнаженное тело — обтянутые бледной кожей кости с неестественными пропорциями слишком длинных рук и пальцев с огромными когтями. Энзо, завопив, кубарем скатывается с постели, шарахаясь от нее, путаясь в клубке одеял. Данте вскидывает руку с пистолетом, пуля влетает демонице в грудь, а она, взвившись к потолку, цепляется за него изогнутыми когтями и с нечеловеческим проворством ползет к выходу. И, спрыгнув, стремится сбежать. Вергилий оказывается перед ней быстрее, чем она успевает вылететь за дверь. Меч выверенным жестом перерубает ей шею и легко отсекает голову. Тело падает как подкошенное, истекая черной кровью, а голова, взлетев, приземляется ровно перед итальянцем. Белесые глаза в провалах глазниц закатываются, в черноте распахнутой пасти виднеется ряд игольчатых зубов. — Это… это… — лепечет Энзо, трясясь, а затем его выворачивает на ковер рядом с отрубленной головой. Вергилий морщится брезгливо, медленно опуская Ямато в ножны. Чужая слабость его раздражает. — Что это? Она была одержима? — Данте смотрит на тело, что так и застыло уродливым обликом. — Да. Как наша Алиса, — равнодушно отвечает Вергилий, переступая через труп, — наше появление спугнуло ее. — Ее нельзя было освободить? — хмурит брови младший. — Я освободил, — поводит плечами Вергилий, — или ты, может быть, знаешь, как это делается иначе? Я не умею рвать нить с верхним миром. А ты? Данте морщится, глядя на распластанное тело. Итальянец, охая, начинает причитать на своем родном языке, отползая подальше от валяющейся головы. — Это все дело рук этих ублюдков из страны чудес? — Я не знаю. Вероятно. Какой смысл, правда, убивать его? — Вергилий пренебрежительно делает жест рукой в сторону Энзо. — Что мне делать?.. — бледный как мел, Энзо, хватаясь за кровать, пытается подняться. Шарит по постели, ища свою одежду. — Думаю, ты можешь выпить, а затем поискать девицу, что не будет пытаться тебя сожрать, — прокрутив пистолет в пальцах, Данте опускает его в кобуру за поясом, шагая к выходу. — О, нет! Подожди! — в голосе итальянца начинают сквозить истерические нотки. Он в бурной спешке натягивает штаны, бросаясь за младшим. — Не уходите! Не бросайте меня здесь одного! Этот демон мог меня убить!.. — Он мог убить, а теперь лежит мертвым сам. Что тебе еще нужно? — Данте перешагивает лужу крови на полу, игнорируя человека. — Но вдруг придут другие! — продолжает тот панически. — Я не собираюсь утирать тебе сопли, Энзо, — обрывает его Данте, резко останавливаясь, — хватит трястись и причитать! Мне с тобой, что ли, за ручку везде ходить? Найди себе для этого кого-то более подходящего. У тебя наверняка будут средства с последних крупных заказов, — холодно добавляет он. — Я дам тебе денег! — поспешно вставляет итальянец, не унимаясь. — Я заплачу сколько скажешь. Никто с тобой не сравнится, только ты… Данте останавливается в дверях на мгновение, видимо, раздумывая несколько секунд. — Мне не интересно, — равнодушно бросает он. — Ну а ты? — Энзо лихорадочно оборачивается к Вергилию, перегораживая ему дорогу. — Ты убил ее одним ударом, я заплачу тебе сколько скажешь, назови любую цену! Вергилий смотрит на него сверху вниз, склоняя голову вбок. Маленький дрожащий человек — трусость и бессилие не вызывают у него ничего, кроме отвращения. Равно как и его убежденность, что его можно купить, как все остальные вещи, что люди одержимо пытаются заполучить. — Я не хочу. Спасай себя сам, — спокойно отвечает старший, обходя его. *** — Ты говорил, тебе нужны деньги, но отказался от того, что тебе предлагал человек. Почему? Оставив трясущегося итальянца судорожно собирать свои вещи наверху, они спускаются в зал вдвоем. — Я не берусь за работу, которая мне не нравится, — морщится Данте. — Начну проводить с Энзо больше времени, чем я могу вынести, и сам его убью в какой-то момент. А он по-прежнему должен мне. — Если он умрет, вряд ли тебе вернут долг, Данте. — Будем надеяться, он не умрет, — беспечно усмехается младший. — Пойдем. Мне нужно кое с кем поздороваться. Вергилий оставаться не желает, но Данте настаивает. Подсвеченная сцена в центре зала больше не пустует: извиваясь, в ней танцует девушка, скорее раздетая, чем одетая, и почти все внимание посетителей на ней. Данте замечает кого-то в толпе и направляется туда. Вергилий машинально идет за ним, больше засматриваясь на танцовщицу. — Надо же, кого я вижу, — говорит девица, сидящая на барном стуле за высоким круглым столиком, что стоит отдельно от множества других. — Я, наконец, тоже познакомлюсь с твоим братом? Данте представляет ее Морганой, и Вергилий равнодушно скользит по ней взглядом. Он уже уловил, как развиваются сценарии с женщинами Данте: они вновь будут говорить о пустом, соблюдая эти бессмысленные ритуалы, будут пить и шутить друг с другом, а затем Данте повезет ее к себе. Настроение играть в человека у Вергилия тает с каждой минутой. Его легкомысленный братец слушать его не собирается: он отвлекается на что угодно, но только не на то, что действительно важно. Лучше бы Вергилий занялся отцовскими вратами, а Данте может беспечно веселиться, пока опять не сорвется в демоническую суть. И вновь прибежит к нему с просьбой помочь. — Уволь меня от этой пытки, — негромко говорит старший Данте почти в самое ухо, не спеша занять место за столом. Девица отворачивается сделать какой-то заказ. — Я устал от этих развлечений. — Не будь так строг, — беспечно отвечает Моргана, поворачиваясь, каким-то образом расслышав слова старшего, — никто не собирается тебя пытать. Садись. Холодно взглянув на нее в ответ, а затем на брата, Вергилий все же опускается на третий стул, рассматривая ее. Кожа у нее была смугла, хотя солнце этого туманного края едва могло дать такой загар. Глаза словно золотые — так ярко высвечивался карий изнутри. Тонкий нос, насмешливый изгиб губ. И грива густых черных волос, что волной спускались почти до талии. На руке от каждого жеста звенели золотые браслеты, и зеленое платье на узких бретельках открывало плечи. Она была старше их, но едва ли слишком сильно, и на первый взгляд ни в лице, ни в фигуре ее не было ничего примечательного. — Ну давай, я угадаю, — начинает Вергилий, — ты сейчас будешь говорить о том, как мы фантастически похожи, и нас не различить. Потом будешь много рассказывать про себя, вспомнишь, как вы проводили время вместе. Потом выпьешь лишнего, предложишь ему поехать к тебе. Или к нему. Неважно. Так? Данте постукивает пальцами по столешнице, переводя глаза с девицы на Вергилия, и глаза его — какой редкий случай — улыбаются, как и губы. — Что ж. Даже если бы вы не были близнецами, я бы сразу поняла, что вы родственники, — поднимает брови Моргана, — любезность у вас фамильная черта? Но ты не прав. Мне необязательно пить лишнего, чтобы предложить ему поехать к себе. Или к нему. — Мы давно знакомы, — расслабленно говорит Данте. Официантка приносит им поднос с напитками, Вергилий предложенное игнорирует. — Зачем тогда мы тратим здесь время? Давайте сразу приступим к главному. Можете поговорить в процессе, — небрежно замечает старший. — Я провожу исследование, — спокойно отвечает Моргана, притягивая к себе высокий бокал, — «Отличаются ли близнецы в постели?» — Интересно, — поднимает бровь Данте, — и на скольких близнецах ты уже проверила свои теории? — Вы будете первыми, — она невозмутимо ведет плечами, опускает руку к сумочке на коленях и достает оттуда пачку сигарет. — Мой брат очень серьезный, не думаю, что он найдет на это время. — Твой брат предпочитает мальчиков? — Моргана щелкает зажигалкой и закуривает. — Я предпочитаю по любви, — саркастично вставляет Вергилий, прикладывая руку к груди. — И сколько раз ты уже любил? — Данте насмешливо улыбается, подаваясь к нему чуть ближе. Вергилий моргает, растерявшись, и переводит на него глаза. Как можно о таком спрашивать? — А я думал, ничто не способно заставить тебя краснеть, — брат ухмыляется шире, показывая заостренные клыки. Старший раздраженно проводит ладонью по волосам, убирая их, и откидывается назад, скрещивая руки на груди. — Не все такие черствые как ты, Данте, — Моргана выпускает дым, — смотри, в этом, похоже, ваше первое различие. — О, я бы не был так уверен, — Данте пьет из своего бокала, — ну, а какое второе различие? — У вас разные голоса, — продолжает она, затягиваясь, — почему? — Я напился «святой» воды, связки неправильно срослись, — ровно отвечает Вергилий, не размыкая рук. — Она же действует только на демонов? — Вот именно, — иронично отвечает старший. Моргана смотрит на него, нахмурив черные брови на мгновение. — Заинтриговал, — выдает она наконец и улыбается, как будто сказанное ее не беспокоит, — так что насчет моего исследования? Вергилий рассматривает ее, размышляя. Из всех женщин Данте эта, пожалуй, самая незаурядная. Хотя бы потому, что, кажется, не сомневается в том, чего хочет, и не стесняется об этих желаниях говорить. — Выпей, — обращается к нему брат, подвигая один из бокалов, — ты всегда слишком серьезный, пока трезвый. — Это как-то приблизит наш уход отсюда, Данте? — переводит на него прожигающий взгляд старший. — Разумеется. Время сразу понесется для тебя гораздо быстрее. Завтра, обещаю, я буду делать все, что ты скажешь: тренироваться, медитировать, учить латынь, цитировать мертвых классиков. Что еще нам нужно, чтобы усыпить мое сознание, которое блуждает? — Твое сознание и не просыпалось, Данте, — хмуро отвечает Вергилий, взяв бокал. Дальнейший разговор этих двоих старший пропускает мимо ушей, потому что они начинают обсуждать общих знакомых, затем работу — Моргана добывает снаряжение для наёмников вроде Данте, и Вергилий замечает, что брат впервые как-то оживляется рядом с другим человеком, хотя их болтовня постоянно скатывается в заигрывание друг с другом. Алкоголь в его бокале в этот раз имеет другой вкус — куда приятнее любимого виски Данте. Ощущения от него ему тоже нравятся больше. Он пьет один бокал, еще один, обращает вновь внимание на девицу, что танцует в клетке, и он бы соврал, если бы сказал, что она не притягательна. Странное место. Как дворец суккубов в верхнем мире. Время ускорят бег. Или просто он каждый раз ныряет в состояние опьянения слишком резко. Как будто его организм даёт сбой, и черта между собранностью и провалом в зыбкую рассеянность сознания неуловима. Тело в странном балансе легкости и неподъемности одновременно, но то, что с ним происходит, он понимает отчетливо. Баул бы никогда не позволил ему так путать ум. Как Моргана вдруг оказывается совсем рядом с ним, он пропускает, отвлекшись, но она что-то говорит ему о том, что знает самый верный способ протрезветь. Причём здесь это, Вергилий не понимает, но она вдруг притягивает его к себе и целует. Теряется он только первые мгновения. Уж что, а целоваться он умел — Неван делала это одуряюще хорошо, так, что дрожь покалыванием отдавалась в кончики пальцев, ноги начинали терять опору, а все мысли исчезали. Он перенял это у нее отчасти. Затем от её поцелуя начинала кружиться голова, сердце сбивалось и слабость становилась совершенно неиллюзорной. Но до того. — Ох, с ума сойти… — Моргана отрывается от него, прикрывая свои золотые глаза чёрными ресницами. — Ну, пожалуй, это третье отличие. — Что? — смешливо отвечает Данте. — Он целуется лучше. Он, я клянусь, целуется лучше всех, кого я когда-либо встречала! Наверное… — Ты, выпив, готова говорить подобное о каждом, — усмехается младший. — О, не нужно этих намёков, — она выставляет перед ним руку со звенящими браслетами, — если ты мне не веришь, можешь сам убедиться. — Ты с ума сошла? Он мой брат, если ты не заметила. — Так… — иронично тянет Моргана, — я же тебе предлагаю оценить технику. — Что мне оценить?! — Я когда-либо давала тебе дурные советы? Или тебя что-то еще смущает? — продолжает она, рассматривая свои ногти, и непонятно, шутит она или говорит серьезно. — Все твое влияние дурное, Моргана. — Можешь после покаяться в своих грехах. Вергилий переводит глаза с одной на другого, ситуация его веселит, он расслаблено опирается локтем о подлокотник стула. — Данте всегда забавно сердится, если я его в чем-то превосхожу. Ещё когда мы были детьми. — Я не уверен, что превосходишь, — тем не менее моментально включается он. — Ну, ты проверь, — благодушно отвечает Вергилий. Младший спрыгивает со своего стула с той присущей ему решительностью, с какой начинались все их драки в детстве. Вергилий только насмешливо поднимает брови, когда тот к нему подходит — он не верит, что Данте хватит духу. Но тому хватает. Данте цепляет его за ворот, тянет к себе одним порывом и накрывает его губы своими. Целуется он грубо, яростно, как будто хочет подавить или что-то доказать. Вкус виски, что он пил, смешивается на губах с его дыханием, почти таким же опаляющим, какой присущ его истинной форме. Вергилий выдыхает шумно, уступая младшему, с ним так ещё не целовались. А тот захватывает инициативу лишь больше, впиваясь в его губы, словно даже здесь они должны сражаться. Старший берется за запястье, которым брат сжимает его ворот — пульс у Данте стучит в таком же буйном темпе, как у Вергилия — и проводит большим пальцем по выступающим венам, как будто пытается смягчить его, скользит им вверх и вниз по тонкой коже и подается чуть вперёд, перехватив чужие губы в тот краткий миг, что брат на мгновение замирает. Данте отрывается от него тут же, шарахаясь как будто бы от мягкости, что проявил Вергилий. Тяжело дышат оба, младший машинально роняет свободную руку Вергилию на колено, но в тот же миг поспешно убирает. Глаза у него темнее сумрачного неба, и жар растекается от его тела и его дыхания, пока он остается несколько секунд рядом. Пахнет порохом, виски, каким-то резким одеколоном. — Я бы заплатила, чтобы посмотреть на это еще раз, — Моргана достает новую сигарету, щелкает зажигалкой и прикуривает, не глядя на них. Данте отворачивается и залпом выпивает оставленный бокал. Губы у старшего горят, он глубже выдыхает, проводит пальцами по ним. Любопытно. Зажав в зубах сигарету, Моргана легко спрыгивает с высокого стула, оказываясь между ними двумя, обвивает тонкой рукой Вергилия за шею, плавно проходится ладонью по пояснице младшего. — Здесь что-то стало совсем жарко, мальчики. По-моему, теперь нам точно пора.