The lost child

«I feel you Your heart it sings I feel you The joy it brings» — …мир два тысячелетия назад был все так же неустойчив, и Спарда наложил печати на путь к царству тьмы, использовав могущественных демонов как связующий элемент… Старые деревянные лавки кое-как грудой свалены в углу, витражи тускнеют битыми осколками на пыльном полу, а выщербленное ветрами и дождями деревянное распятие увито разросшимся плющом. Церковь давно заброшена, местами у нее обрушился купол и части стен, сквозь которые теперь видны обрывки ночного неба, а где-то высоко среди гниющих стропил пищат потревоженные летучие мыши. Высокий человек с обезображенным лицом, заложив руки назад, медленно проходится из стороны в сторону, переступая обломки кирпичей. Аркхэм — как назвался незнакомец — рассказал, что был библиотекарем. Десять лет назад, когда отец умер, некоторые из простых печатей спали, ему повезло оказаться рядом, и он нашел путь в подземелье с тайными книгами. А верхний мир нашел путь к нему. Впрочем, Аркхэм не говорит про отца «умер». Он говорит «вернулся к тьме». — Плененные духи были лишены воли, запертые на долгие века. Но они подчинятся потомку Спарды… — продолжает чернокнижник. Вергилий ступает по кругу на очищенной площадке у алтаря и наклоняется: перед ним большая печать призыва. Чернокнижника он слушает постольку поскольку: разговоры о плененных духах и старых печатях интересуют его сейчас меньше всего. Он занят тем, что для него сейчас в разы важнее — исправлением своей небрежности. Он должен был сделать это гораздо раньше. — Я и пальцем не пошевелю, пока не пойму, какие последствия это несет, — перебивает он человека, выводя очередной знак. Твердости его руки хватает вести практически идеальные линии. К Вергилию вернулась способность говорить, но его голос изменился, стал несколько хрипловат, как будто голосовые связки не так срослись. — Я ведь показывал тебе труды и рукописи… — И они двойственны в своем толковании, — небрежно замечает Вергилий, сверяясь со старым свитком из отцовской библиотеки. Аркхэм не высказывает вслух своей досады, однако колебание ауры ужаса, что его окружает, выдает его мысли. Как он с этим живёт в обществе? Простые люди если не шарахаться от него должны, то сторониться точно. Как зачумленный. — Твой отец добровольно ограничил свою силу, решив, что она принесет еще больше разрушений миру людей, — человек невозмутимо продолжает, хотя Вергилий саркастически хмыкает на этой фразе, — но ты не ограничен его обетами. Ты его прямой потомок и наследник и вправе забрать, что тебе причитается, а… — С кем ты заключил сделку? — спокойно обрывает его Вергилий, вставая перед печатью. Ямато бесшумно выскальзывает из ножен. — Прошу прощения? — теряется Аркхэм. — Что за дух обещал тебе бессмертие, власть, деньги… или что там они еще сулят людям? — он режет ладонь, и тёмная кровь проливается на дощатый пол. — Я не могу ответить. Духи не называют имен. Мне было явлено откровение и голос… — Ну, разумеется, — насмешливо перебивает Вергилий, — подумай еще раз. Печать вспыхивает теплым золотым светом, меч, плавно очертив круг, возвращается в ножны, где-то поблизости собаки поднимают надсадный вой, а стая летучих мышей, взвившись, уносится в ночное небо через брешь в крыше. Из печати поднимается бездушный. Рваные полы чёрного балахона струятся до самого пола, рост его почти девять футов*. Полыхающие глаза упираются в голодном исступлении в призвавшего, и огромная коса в руках мертвеца взлетает вверх. Демон бросается вперед и с визгом ударяется о барьер круга. — Твои сны указывают тебе предназначение, — настойчиво возвращается к прежней теме чернокнижник, — твой путь — обретение могущества бога. Могущества твоего отца. Ты не мо… Аркхэм обрывается на полуслове, потому что Вергилий меняет облик. На лице человека мелькает ужас пополам с суеверным преклонением, и он поспешно гнет перед ним спину, прикладывая руку к груди. В истинном облике Вергилий превосходит того ростом, равняясь с бездушным. — Мой отец был эгоцентричен. Он забавлялся с людьми, как ребёнок с игрушками, но глуп не был. Если он поставил печати, значит, это имело значение. Или ты желаешь вернуться к тьме раньше назначенного? Я могу устроить это прямо сейчас, — голос звучно отражается от стен разрушенной церкви, перекрывая даже вой демона в круге. Человека рядом он еле терпит, ему он омерзителен. Но тот не соврал при первой встрече: в книгах он ориентируется лучше. — Нет! Нет, господин… — бормочет Аркхэм, не смея поднять головы. — Превосходно, — отвернувшись, Вергилий ступает в круг к бездушному, оставив свой меч. Низший бросается на него, как зверь к добыче. Замедленно взлетает зазубренное лезвие его косы и устремляется вниз, как будто с трудом преодолевая сопротивление воздуха. Плавно двигаются полы оборванной мантии, словно они находятся под водой, и Вергилий видит, как уродливый череп заторможенно разевает свою пасть. Он при желании мог бы сосчитать у него все недостающие зубы. Сверкнув, коса обрушивается ему на плечо, где острыми гранями выступает его костяной наплечник. Вспыхнув искрами, лезвие проходит вниз к груди, неспособное пробить его броню, но он остается на месте, и демон атакует его опять. Еще один удар, такой же замедленный, как и предыдущий, пересекает его ребра. Вергилий моргает. Перед ним изорванный в клочья балахон, коса разломана напополам, а его собственная трехпалая ступня с огромными когтями с хрустом разламывает череп низшего. Так не пойдет. Он снова отключился. Но от пролитой им крови из сигила поднимаются новые демоны. *** Вергилий стоит в центре печати, глядя, как оседает прах бездушных. Тишину заброшенного храма нарушает лишь ветер, что зарождается далеко в полях и носится среди полуразрушенных стен, гоняя пыль и сухие листья. Звезды уже начали тускнеть в преддверии рассвета. Он провел несколько часов, призывая всех низших, которые готовы были явиться на зов его крови. Способ куда как более эффективный, чем гончим псом носиться за ними в городских трущобах. И, по крайней мере, уже на исходе ночи он мог выдержать большинство ударов без провалов в забытье. Он найдет этот баланс между гневом и бесстрастием, даже если придется перетянуть сюда половину преисподней. Он больше не допустит, чтобы хоть что-то отнимало у него контроль. Это стоило ему слишком многого в последний раз. Вергилий задумчиво проводит рукой по волосам, пересекая круг уже человеком. Аркхэм до белизны в костяшках сжимает потрепанную книгу, что всюду за собой таскает, как монах молитвенник, дрогнув, вновь кланяется ему, и в лунном свете на его висках мелькает испарина. — Аркхэм, — спокойно говорит Вергилий, — почему это не работает? Он молча показывает тому маленький кнопочный телефон. Человек мгновенно разгибается, переводя глаза на предмет в руках своего хозяина. — О, — видимо, это совершенно не тот вопрос, который он ожидал, — если ты не ронял его, то, смею предположить, у него просто сел аккумулятор. Господин. *рост демона и Вергилия в триггере около 2,5 метров. *** После их с Данте последней встречи в город ворвались ливни и грозы. Чёрные облака с юга проносились тёплыми летними дождями, пригороды тонули в воде и туманах. Он сидел в библиотеке целыми днями, но книги не могли его отвлечь. Аркхэм рассказывал ему, как устроены демонические врата, показывал чертежи Спарды, много говорил про Фортуну: на деревянной крышке от святой воды был знак ордена Меча. Но ему было не сосредоточиться ни на текстах, ни на планах. Его занимал дурацкий маленький телефон, который больше не пищал и не трясся, хотя Аркхэм нашёл для него способ его заряжать. — Если бы ты был человеком, я бы подумал, что тобой владеет тоска, — замечает как-то чернокнижник. — Я не спрашивал тебя, что ты думаешь. — Прости мне мою дерзость, но ты говоришь про одну и ту же формулу уже второй раз за час. Вергилий поднимает раздраженные глаза на человека, и тот вперяет в него свой тусклый взгляд, бесстрастно глядя в ответ. Он вдруг понимает, что ему все это опостылело: и подземелье, и старые тексты, и человек с бездной в глазах. Замершая жизнь на грани смерти. У него нет настоящего дома, он спит в библиотеке, как вампир в склепе, и даже лучи солнца сюда не попадают. А брат, к которому он стремился через врата преисподней, которые его чуть не убили, даже знать его не желает. Разве это он искал в мире света? Порывисто поднявшись, он оставляет синий плащ, подхватив кожаную куртку, которую ему оставил Данте. — Куда ты? — изумляется Аркхэм. Но Вергилий не отвечает, в одно мгновение переносясь во вспышке голубых искр. *** Серое здание потемнело от дождя. Высокие окна не горят светом; он тянет дверь, она не поддаётся. Закрытых дверей для него, впрочем, все равно не существует, и он оказывается внутри, прыгнув в пространстве. В холле темнота, музыки не слышно, и вентиляторы под потолком не гоняют воздух. Расчерченные прямоугольники света ложатся на дощатый пол, двигаясь, когда проезжающие машины в них светят. Вергилию не нужен свет, он видит все и так. У Данте беспорядок. Многие вещи брошены там же, где он видел их ранее, но к ним добавилось ещё больше хлама. Несколько пустых бутылок от виски оставлены прямо на полу, на журнальном столике стопка пустых плоских коробок. Пахнет плесенью, алкоголем, чем-то резким, чем брат смазывает свои пистолеты. Вергилий поднимается по лестнице наверх, где ещё никогда не был. На втором этаже коридор и пара комнат, но огненный след уходит лишь в одну. Дверь приоткрыта, и он заглядывает внутрь. Спальня также тонет в темноте, шторы глухо задернуты. Вся постель в беспорядке, смятое одеяло брошено кое-как сверху. На тумбе рядом какие-то глянцевые журналы, коробка с патронами сверху, и часть ее содержимого разбросана по полу, а к стене рядом прислонена электрогитара. Шнур от нее змеей вьется к кровати. Он видит скомканную одежду, брошенную на постель, но её обладателя здесь нет. Надежда мелькает и гаснет. Постояв в дверях, Вергилий разворачивается и уходит. *** Данте, очевидно, не хочет быть найденным. Мятежник путает и обрывает его след. И на свой номер он не отвечает, хотя Вергилий уже несколько раз использовал телефон. Тонущий в дожде город только контрастней выделяется неоновыми вывесками, и машины проносятся, поднимая шлейф водяной пыли. Ноги сами ведут его в паб. Тот подвал, где он впервые нашёл след. Внутри полумрак мешается с сизым дымом, и негромкая музыка плывёт над этим всем, вторя гулу голосов гостей. Взгляд скользит по толпе, но серебристо-белых волос здесь ни у кого нет. Он бездумно проходит к стойке, садясь за один из высоких стульев. — Божественная трагедия, — вместо приветствия обращается к нему Гарри, возникая по ту сторону бара, как будто сам умеет скакать в пространстве. Белая рубашка обтягивает его узкие плечи, тот же фартук, что был на нем в прошлый раз, у него зализанные назад мышиного цвета волосы и пристальные глаза на тощем лице. — Комедия, — сухо поправляет он бармена. — Думаю, первое вам все же больше подходит. Вергилий. Верно? — неуловимым жестом в проворных пальцах вначале возникает граненый стакан, а затем из некой бутылки в него опрокидывают содержимое. Через мгновение перед Вергилием уже стоит бокал с алкоголем. — Как ты догадался? — без особого интереса спрашивает он, машинально смыкая пальцы на стекле, просто чтобы что-то делать. — Ну, это не то чтобы очень сложно, если знать, что вас двое, — отвечает человек, переставляя что-то за стойкой, — ты по-другому двигаешься. Вергилий молча поднимает на него глаза, и тот продолжает: — Ну, плавно, но очень скупо… Твой брат ходит иначе. И никогда не видел, чтобы пьяные ловили стакан на лету. Я бы подумал, ты где-то служил, но вам же лет всего ничего, да? Вергилий вздыхает, прокручивая бокал в пальцах. — Это надо пить, а не рассматривать, — замечает Гарри. — Ты не видел моего брата? — Заходил пару дней назад. Тёр с итальянцем, как всегда спорили о деньгах, долгах. Вы поругались, что ли? — Вергилий молчит, но человек делает какие-то свои выводы. — О-о-о… ну, пей же уже. Станет легче, говорю тебе. — Это ложь. Мне становится хуже от этого. — Ты не понимаешь сути, — Гарри демонстрирует ему эмоциональный жест рукой из арсенала итальянца, — тогда тебя хотели споить. А это всего лишь бокал. Давай. А я тебе расскажу, что захочешь. Вергилий равнодушно смотрит на пойло перед собой, а затем все же немного отпивает, морщась от вкуса. — Бездна. Как это отвратительно, — Гарри внимательно смотрит на него в упор, как будто Вергилий какое-то невиданное чудо, — расскажи мне о Данте. Если человек и удивляется его вопросу, то вида не подаёт. — Данте, ты знаешь, не то чтобы особенно про себя рассказывает. Из него вообще сложно что-то вытащить. Он здесь совсем недавно, заявился в городе, сказал, что будет охотником на демонов. Я познакомил его с Энзо, этим пронырливым дельцом, и они очень быстро потеснили всех остальных, потому что Данте всегда возвращается с заданий и никогда не отступает. Где охотники собираются группой, он действует один. Никто не понимает, как ему это удаётся, ходят разные слухи. Разные. Ну, вроде того, что он душу дьяволу заложил, чтобы иметь такую силу. Говорят, что он может вынести очень серьезные раны. Но знаешь, слухи его работе особенно не мешают. Заказчикам плевать, кто он, пока он избавляет их от этих тварей. Впрочем, сколько бы Данте ни заработал, он все спускает на женщин, выпивку и свою машину. Он весь постоянно в долгах. — Женщин и машину? — переспрашивает Вергилий. — Ну да. Ты знаешь, он сидит с таким же хмурым лицом, как ты сейчас, но женщины находят это невероятно загадочным и привлекательным. Он вечно таскает за собой оружие. Эти огромные пистолеты, ну, ты понимаешь мою мысль. Вергилий не понимает его мысль. Начиная с того, что иметь огнестрельное оружие вообще спорный выбор, не слишком достойный мечника, заканчивая тем, почему это должно как-то впечатлять женщин. Единственное, в чем он согласен с Гарри — от этого яда почему-то правда становится чуть лучше сегодня. С сомнением глядя на стакан, он пробует ещё. — …ну, а потом он прыгает в свой красный Додж, ревущий на полквартала — и все, — Гарри показывает рукой, — все женщины уже достают меня с просьбами дать его телефон. — Я не слишком его понимаю, — признается Вергилий, хмуря брови, — кажется, он ни в ком не нуждается. Говорит, что любые привязанности — это блажь. — Ну… Вроде, он рос в приюте. Такие сплетни, по крайней мере. Приютские дети никому не доверяют. А что? Разве вы росли порознь? — Гари протирает стоящие рядом бокалы полотенцем. — Да. Меня воспитывали не здесь. Мы были разлучены. — Наверно, это очень болезненно для близнецов. Быть разлученными. Вергилий рассеянно скользит по нему взглядом. Болезненно? — Было в детстве. Но не сейчас. — О. Я вижу, — убедительно кивает Гарри, неуловимым жестом подливая ему ещё, — но знаешь, я думаю, семье все же лучше держаться вместе. Вергилий небрежно ведет плечами, представляя, какой нецензурный оборот подобрал бы к этому высказыванию его брат. — Кстати, — невозмутимо продолжает Гарри, натирая очередные бокалы своим сомнительным полотенцем, — ты слышал что-то про кровавую резню в трущобах в районе доков пару недель назад? Пятеро парней были убиты демонами ночью. Тела пошинкованы на ровненькие куски, головы были рассечены, как будто те на всей скорости влетели в стальную леску. Говорят, полиция ищет свидетеля. Высокого парня с черной тростью. — Почему полиция не думает, что это он их и убил? — насмешливо уточняет Вергилий. Виски в этот раз приятно хмелит. Не так плохо, как в тот раз. — Потому что так ровно разрубить кости можно только циркуляркой. И желательно, чтобы люди при этом не двигались. Это демон, полиция не сомневается. Охотники на демонов тоже подрядились искать. Энзо тут вовсю судачил про это дело. Пытается убедить Данте взять его. — Ничего не знаю про черную трость, — иронично хмыкает Вергилий, пожимая плечами, — я должен тебе денег. У меня есть это. Надеюсь, тебе хватит? Уставившись на купюру перед собой, Гарри ненадолго замолкает. — Пятьдесят фунтов? Я, конечно, очень высокого мнения о своем виски, но ты мне льстишь. Сдачу сейчас… Гарри отходит к кассе, но Вергилий покидает паб, не ожидая. *** Данте так и не выходит с ним на связь, но Вергилий больше не намерен ждать. Смог ли младший вернуть свой амулет или нет, Вергилий лучше убедится во всем сам. Выслеживать девчонку приходится несколько дней. Особняк, где они были, оказался пустующим. Порталы, через которые он проходил ранее, сейчас не действовали. Призвать ее он тоже не мог, потому что не знал истинного имени духа, который в нее вселился. Но наконец, на исходе третьего дня, он находит. Белокурые волосы и голубое пышное платье мелькают в толпе, она ловко лавирует между людьми и исчезает за ближайшим углом. Как будто неким чутьем улавливает, что он за ней идет, и приводит его на какие-то заброшенные задворки. Он видит след, скользящий вниз по лестнице, в чернеющий туннель — заброшенная станция метро. Вход пересекают черно-желтые ленточки, изорванные местами. Внизу — сломанные турникеты и битая плитка, сквозняки гоняют какие-то старые газетные листы. А потом он видит маленький силуэт под одной из мигающих ламп. Меч приходит к нему как всегда, и он уверенно идет к девчонке. Обманчиво хрупкая фигура, обманчиво сказочная внешность. Ребенок с белокурыми волосами и пышным голубым платьем неуместно смотрится среди грязи заброшенной станции. Одна за другой гаснут лампочки, постепенно оставляя лишь одну над ней. Решила его темнотой напугать? Она стоит спиной, прижимая руки к лицу, словно в беззвучном плаче. Он подходит, возвышаясь над ней огромной фигурой, и она кажется еще более незначительной перед ним. — Мне нужен твой хозяин. Не ты. Пропусти меня, и я оставлю тебя дальше паразитировать в этом теле, — ровно говорит он, и его голос отдается эхом от грязных стен. Девчонка дрожит плечами, слышится слабое хныканье, а затем она начинает медленно поворачиваться. Вернее, поворачивается лишь ее голова, делая разворот почти на сто восемьдесят. Глаза — запавшие провалы, слишком широкий рот и ряды острых зубов в нем, она искажает губы в огромной усмешке, глядя на него. И в один миг разворачивается целиком, выбрасывая непомерно большие руки с загнутыми когтями. Подавляя соблазн обрубить ей лапы по локти, он уклоняется, одним движением рассекая ей горло мечом, а демоница падает на одно колено, зажимая крючковатыми пальцами порезанную шею, и ее визг обрывается булькающими звуками. — Мне не интересно с тобой возиться, меня не пугают твои трюки, ты жива только потому, что мне нужно увидеть твоих хозяев. Если ты думаешь, что я не убью тебя, потому что пожалею ребенка, чье тело ты заняла, то ты ошибаешься. Скуля, она приходит в себя, рана на горле нехотя затягивается, она поднимается, но ее облик перетекает в другой. Перед ним взрослая девушка, всего на голову ниже него. Пшеничного цвета волосы струятся по груди, у нее голубые глаза и россыпь бледных веснушек на красивом лице. — Я бы и не стала рассчитывать на это. Ведь тебя воспитывали правильно, не так ли? — она склоняет голову к плечу, делая к нему шаг, прикрывая глаза длинными ресницами. — Но ведь ты, я слышала, имеешь склонности, которые свойственны земным мужчинам, — голос ее становится тягучим, как мед, она шагает к нему еще ближе. Изящные руки обвивают его шею, она заглядывает ему в глаза снизу вверх, улыбаясь, и теснее прижимается к его груди. — Какие же это склонности, скажи мне? — вкрадчиво уточняет он, и его ладонь опускается ей на ключицы, он ведет вниз, задевая оборки нелепо нарядного платьица. — Что я собой не владею в гневе, например? Рука у него стремительно покрывается черной чешуей, и жесткие пластины сегментами закрывают ее до плеча, он резко вгоняет ей когти под ребра, выламывая их, и демоница издает истошный вой. — Я сейчас достану из тебя все внутренности и запихну тебе в рот обратно. Ты восстановишься, а потом я сделаю это опять, — доверительно сообщает он, демоница начинает биться, потому что он вгоняет руку по самое запястье, и выступающие на нем костяные наросты еще больше режут края ее раны, — а если ты оставишь меня с девчонкой-человеком, я убью ее. И ты уже не вернешься в этот мир ближайшие лет сто. Если, конечно, твои хозяева из верхнего мира не прикончат тебя раньше. Прекрасный облик девушки искажается, уродливая пасть щелкает зубами в паре дюймов от его щеки, опаляя жаром дыхания, но он даже не вздрагивает, перехватывая ее второй рукой. — Хорошшшо, — шипит она, как растревоженное гнездо змей, и провалы глаз смотрят на него в упор, — отпусти. Я проведу тебя. Он выдергивает руку и небрежным жестом стряхивает черную кровь с длинных пальцев. Пошатнувшись, демоница отскакивает от него. В несколько прыжков оказывается у одной из обшарпанных стен, какие-то доски и тряпки летят в сторону, и перед ней открывается прислоненное к стене зеркало в пол. У него нет рамы, стекло местами потемнело, но она кладет свою ладонь — и гладь зеркала загорается серебром, исходя рябью. — Прошу вас, — издевательски кривя губы, она делает реверанс. Ее глаза вспыхивают злобой, и она отпускает это тело, ненадолго оставляя одержимую в покое. Как будто демоница не желает дальше с ним разговаривать. И ребенок на время снова становится собой. Вергилий подходит к зеркалу, и девчонка испуганно поднимает на него глаза. Ей восемь или девять лет — он не разбирается в детях — ростом едва доходит ему до пояса, лицо все в бледных веснушках, льняного цвета волосы рассыпаны по плечам. Она неуверенно озирается по сторонам, не понимая, где и как здесь оказалась, сжимает пальцами оборки на пышной юбке, и ее огромные голубые глаза наполняются слезами. — Не смей! — Вергилий выставляет перед ее лицом указательный палец с длинным когтем. — Ненавижу, когда плачут. Она на секунду замирает, рассматривая его измененную руку, но, кажется, поток слез это остановить не может, потому что у нее начинают дрожать губы. — Я… почему я опять одна? — она начинает хлюпать носом, опуская голову. — Меня бросили… Он хмурится, глядя на это несколько секунд, а затем подхватывает ее на руки, решив, что одержимую лучше оставить в другом мире. Алиса вцепляется в синие лацканы его плаща, и он шагает в портал с ней. *** Серые скалы с обеих сторон теснят выбитые в горной породе широкие ступени. Он стоит на небольшой каменной площадке у подножия, и с затянутого серыми облаками неба сыплется крупный снег. На лестнице стоит белый кролик, нелепый в своей официозности. Черный фрак с длинными фалдами едва колышется на ветру. — Хороший плащ, — безэмоционально заявляет Вергилию белый кролик. Когда демон стоит, видно, что его фигура совсем не так высока: у него тело небольшого приземистого человека, выше шляпника, но едва доходит Вергилию до плеча. Если не считать длину ушей на белой кроличьей голове, конечно. — Кроля! Кроля! — плачет маленькая девочка, размазывая по щекам слезы. Вергилий держит ее за руку, наверняка слишком сильно сжимая, но она так напугана, что не обращает на это внимание. Алиса разревелась сразу же, как он поставил ее на землю. Будто на руках у него было безопасней. А когда она увидела демона с кроличьей мордой, поток слез стал совсем неудержим. — Пусти меня! Кроля! — ребенок плачет и вырывается, и Вергилий разжимает ладонь. Девчонка бросается вперед и добегает до белого кролика. Тот протягивает ей руку в белой перчатке, и она с разбега врезается в него, обхватывая за пояс, и в рыданиях прячет лицо у него на груди. — Все в порядке, Алиса, — ровно говорит Кролик, но его рот по-прежнему не открывается во время разговора, хотя он моргает, слабо шевелит длинными ушами и способен вертеть головой, — ты в безопасности. Тебе не причинят вреда. — В безопасности? Она одержима. Это твое спасение? — Родители бросили ее. Бедное, потерянное дитя, — так же равнодушно продолжает кролик, как будто его голос не способен выдавать эмоции, — она не могла справиться с мыслью, что никому не нужна, и ее боль была так велика, что я забрал ее. — Вселив в нее какую-то тварь? — поднимает бровь Вергилий. — Пусть так. Иного я сделать для нее не могу, — он обнимает хныкающую девчонку за плечи, и та начинает замолкать. — Верхний мир выпьет из нее всю жизнь со временем. — Мир света убил бы ее не менее изощренно, — ровно возражает кролик. Вергилий скользит взглядом по голым скалам, уходящей вверх лестнице и шагает к демону ближе, выдыхая облако пара. — Я пришел забрать свое. — Что ж. Иди за мной, — он берет ребенка за руку и разворачивается, начиная подниматься по ступеням. Лестница выходит на площадку с полуразрушенным дворцом. Высокие колонны поддерживают каменный купол, скалы обступают его, надежно укрывая от горных ветров и снега. Внутри дворца единственный зал, на полу печать призыва, а в центре уже знакомый ему стол. Вокруг плавают голубые блуждающие огни, которых стало больше. Кролик подходит к столу, садясь на одно из мест, и девчонка, отодвинув стул, садится рядом с ним. Шляпник сидит на том же месте, где и всегда, улыбаясь кривозубой улыбкой, и его огромный цилиндр имеет ровную дыру от выстрела строго посередине. — Какая честь. Первенец. Прошу тебя, садись за стол! Чаепитие только началось. — Мне нужно то, что ты забрал. Амулет, — Вергилий не спеша проходит вперед и встает у противоположного края стола. — О, да? Вы приходите ко мне, устраиваете погром и требуете. С чего это мне уступать тебе, юный демон? — Потому что амулет не принадлежит тебе, — твердо отвечает Вергилий, — у тебя есть пара трюков в рукаве — ты смог меня перевоплотить, но сейчас здесь нет моего брата, попробуй еще раз эту уловку с силой — и я разорву тебя на части. Я могу разбить печать призыва, — он ударяет ножнами об узорчатый пол, — и ты потеряешь связь с этим миром. — Заносчивая юность! Мятежный дух, как у отца, да? — посмеивается шляпник. — Отчего же твой брат с тобой не явился сейчас? Вероятно, его немного смутила твоя подлинная натура? Твой потенциал не уступает Спарде. Послушай меня, почему бы нам с тобой не прийти к согласию? Он медленно запускает ладонь в рукав и вытягивает за цепь серебряный медальон. Красный камень в оправе похож на огромную каплю крови. — Нам, — выделяет Вергилий, — не о чем договариваться. Ты возвращаешь мне мое — и я оставляю тебя в живых, — Ямато выходит из ножен, и тени вокруг приходят в движение. — Ты высокомерен и самонадеян, сын Спарды. Хозяин тьмы взял тебя под свое покровительство, но хозяин тьмы не имеет власти в нижнем мире, ты забываешься, — насмешливо говорит шляпник, и кролик молча поворачивает на него голову. — Ты думаешь, здесь тебе нет равных? Он взмахивает рукой и пространство за его спиной вспыхивает белым светом, а затем серые стены исчезают и картина меняется. Хмурое небо затянуто облаками, черный дым столбами тянется от горящего дома. Горит особняк, вся громада, и его силуэт обрисовывается до всех мельчайших деталей. Гул от пламени идет такой, как будто картина реальна, и тяжелый запах гари заполняет все пространство вокруг. Вкус железа ощущается во рту, словно в нем полно крови, и горло перехватывает болезненный спазм. Вергилий поднимает глаза и уже не может отвести от этого взгляда, позабыв, что надо дышать. Иллюзия кажется столь реальной, как будто он вернулся в прошлое. Страх пережимает его грудь с такой силой, что он до белизны в пальцах вцепляется в рукоять меча. И сам меч кажется ему таким тяжелым сейчас, будто он маленький мальчик, не мужчина, просто напуганный ребенок. Он выдыхает резко, чтобы только почувствовать, что еще способен двигаться. — Десять лет назад в пригородах случился страшный пожар, сгорел старинный особняк, выжил лишь один ребенок — и все провозгласили это настоящим чудом. Как бы чудно это ни было, ребенок оказался в сиротском приюте, разом лишившись всей своей родни и дома. О, какое несчастье, величайший демон верхнего мира не смог защитить свою семью. Но что же произошло? — издевательский голос шляпника плывет над всей этой картинкой, врезаясь ему в голову, как ржавый гвоздь. Реальность вновь меняется, переносится прямо в горящий дом. Он видит женщину со светлыми волосами, в длинном платье — его мать. Она прячет мальчика лет восьми и убегает, зовя его по имени. Вергилий остается стоять идеально прямо, и лицо его становится бесстрастным, хотя все пространство как будто начинает окружать темнота, а происходящее совершенно теряет для него связь с реальностью. — …он растерял всю свою силу. И так поздно спохватился, что нужно оставить кого-то после себя, чтобы все, что он сделал, не разрушилось. Какая жалость, что он сразу этого не понял! Тогда бы он не допустил такой утраты! Женщина выбегает в горящий коридор, и на нее бросаются низшие. Как же их много! Они замахиваются, ржавые лезвия кос взлетают над беззащитным смертным телом, и он не выдерживает. Ямато накрывает все вокруг чернотой и рубит пространство множеством серебряных росчерков. Часть массивных колонн рассыпаются каменной крошкой и медленно съезжают набок, с грохотом падают на узорчатый пол. Стол разбивается на две идеально ровные части, и чашки с блюдцами со звоном сползают вниз. Шляпник успевает отскочить в сторону прежде, чем его стул обращается во множество щепок, и картина за его спиной тут же исчезает. Кролик подхватвает Алису, в один прыжок уворачиваясь от рухнувшего с потолка обломка гранита. — Достойный сын своего отца! — веселится демон, хлопая в ладоши. — Ну же, мальчик мой, нас ждет великое! Нам с тобой вдвоем в этом мире хватило бы места… Вергилий в один момент перемещается к шляпнику, легко поднимая того за шею, как если бы он ничего не весил. — Ты сейчас сдохнешь! Я найду все зеркала в этом проклятом городе, и убью каждую тварь, что явится… — его трясет, но разум его на удивление холоден, как плиты под ногами. — Спокойно, спокойно! Я не против тебя! Я хочу помочь, чтобы ошибки твоего отца… — он барахтается в его руках, но как будто не слишком боится его. Ямато взлетает, чтобы рассечь его, но шляпник растворяется дымом в его руке. Демон появляется в нескольких футах поодаль, и дюжина спектральных мечей, призванных Вергилием, влетают в него на всей скорости, но тот вновь перемещается. Ему все же не достает концентрации сейчас. — Тихо-тихо! — шляпник возникает у него за спиной. — Ох уж эти человеческие эмоции! Лишь едва затронешь — и вы уже не можете соображать! — Вергилий круто разворачивается, рассекая перед собой пространство, но демон выставляет руку, и меч замирает в паре дюймов от его шеи. — Выдохни, мальчик. Я пытаюсь тебе сказать, что я не хочу прихода тьмы в этот мир. Печати твоего отца начинают рушиться, но ты можешь поставить их обратно! Спарда выбрал тебя, своего первенца, чтобы ты продолжил его дело, и ты можешь… — Отпусти меня, — рычит Вергилий, и пальцы у него начинают меняться, клыки удлиняются, и черты лица заостряются. Шляпник удерживает его своей силой на месте, но ее не хватит сдержать его в демонической форме. — Я отпущу. А ты угомонишься и будешь вести себя как высший демон, а не буйный человек. Отличный меч, но не в моей шее! Выслушай же меня! Сила отпускает его, и он уводит меч чуть в сторону, глядя на шляпника сверху вниз. — Демон, который не желает прихода тьмы? — презрительно кривит губы Вергилий, сдерживаясь, чтобы не продолжить разносить это место. — С чего бы это, скажи мне? Очередные интриги высокого двора за спиной Мундуса? — О нет, ну что ты! Предать нашего владыку и обречь себя на вечные страдания! Он же все видит, у него три глаза, ты заметил? — шляпник указывает себе на середину лба. — Мы же не хотим этих неприятностей, Кролик? — Было бы в высшей степени глупо так поступить, Шляпник, — ровным тоном отвечает белый кролик. Алиса прижимается к нему, испуганно глядя на Вергилия. — Вот-вот! Именно! Но слушай сюда, мальчик, — заговорщицки продолжает шляпник, — хозяин тьмы не может ничего здесь сделать, пока его высшие не откроют ему печати. А я, скажем так, устал от всех этих дрязг при дворе. Твой отец мог занять место Мундуса в верхнем мире, но предпочел стать богом среди смертных! Чем постоянно следить за новыми союзами, что замышляют бунты, прийти в мир света! Какой простой, но здравый план! — Ты хочешь пройти в мир людей и закрыть врата перед остальными демонами? — мрачно спрашивает Вергилий. — Да, да! Ты быстро схватываешь, — он иронично приподнимает перед ним цилиндр. — Ты же не хочешь, чтобы все повторилось, как в твоем детстве? Ты же не можешь позволить себе остаться беззащитным, когда сюда явятся все легионы тьмы? Твой младший братик больше человек, чем демон. А ты, мой дорогой, как намерен защищать его, если сам чуть не убил, потеряв контроль? Вергилий глубоко вдыхает, с неприязнью глядя на стоящего перед собой, и его пальцы крепче сжимают рукоять меча. — Ну-ну-ну, не смотри так. Только факты! — разводит руками шляпник. — Я предлагаю тебе взаимовыгодный союз! Ты получишь силу, ты сможешь контролировать себя! И больше никто не сможет навредить тебе или твоей семье. Произошедшее никогда не повторится. И ты, — демон ухмыляется, показывая кривые зубы, — ты откроешь для меня портал в этот мир. Мы не пустим тьму, не откроем врата, лишь небольшой ритуал, чтобы пройти кому-то тяжелее, чем бездушной твари. То есть, мне! — И зачем мне тебя пускать? — Потому что ты не разберешься в принципах работы врат. Ты слишком юн. Баул учил тебя, но у него было мало времени, ты не справишься один, и тьма рухнет в этот мир, сметая все на своем пути. А я знаю, как поставить все обратно, — он вытягивает перед ним руку с медальоном, и тот покачивается на цепочке. — Дай мне это сюда, — хмуро отвечает Вергилий, подставляя ладонь. — Погоди. Так мы договорились? Давай, быстрее прокручивай шестеренки в своей красивой голове! — Ты возвращаешь мне медальон и показываешь, как управлять вратами. Я пускаю тебя одного. Без друзей. — Ты что, не хочешь познакомиться с Кроликом поближе? — саркастично уточняет шляпник. — О, как грубо! Хорошо, договорились! И я даю тебе могущество, — он хватает Вергилия за руку быстрее, чем тот ее одергивает, вкладывая в нее медальон. — Нужны семь печатей, семь плененных демонов. Мой помощник укажет тебе к ним путь. — Аркхэм? — морщится Вергилий, выдергивая руку из цепких пальцев шляпника, забрав обратно амулет. — Это ты послал его ко мне? — О, да! Человек, увлеченный тьмой. Очарованный ей! — смеется демон. — Смертные такие потешные всегда! Обожаю их! *** Портал выбрасывает его обратно в самый разгар ночи. Теплые ливни вновь пронеслись по улицам, и старый город отражён в асфальте в чёрных провалах луж. Он выбирается из заброшенной станции метро и шагает в ночь, не слишком разбирая дороги. Чувства ещё бродят по его крови, отравляя. Картины, которые ему показал демон, раз за разом снова мелькают перед его внутренним взором, причиняя тупую боль, как рана, в которой копаются, не давая ей зажить. Это было давно, это прошло. Он не беззащитный ребёнок, у него есть он сам, его меч и проклятая тварь внутри, которая готова разорвать любого, кто слишком сильно ранит. Но почему опять так плохо, что он не может места себе найти? Что ему делать? Он начинает шагать кругами, а затем в один миг оказывается на ближайшей крыше. Она плоская, мокрая от дождя, но ему плевать, он опускается прямо там, и синие полы плаща растекаются вокруг. Подогнув колени, он закрывает глаза, оставаясь неподвижным, и выдыхает, стараясь выгнать из своей души все эмоции, как его учил Баул. Пытаясь концентрироваться на одной простой мысли, на чем-то очень понятном, очень… У него в кармане внезапно оживает маленький телефон. Он хмурится, не открывая глаз, потому что это не должно отвлекать его от медитации, но не проходит и пары секунд, как он за ним тянется. Брат прислал ему сообщение, где указано только место. *** Лунный свет заливает пустую улицу. Здесь не зажгли фонарей, а те, что были, давно разбиты. Дома смыкаются над головой почти вплотную, оставляя лишь узкую полоску неба, и разбитая дорога в конце ведет в тупик, где его и ждет брат. Данте стоит к нему спиной, небрежно опираясь одной рукой о Мятежник, другой что-то беспрерывно нажимая в своем телефоне. Вергилий подходит ближе, не спеша заводить разговор. — Что ты сделал со мной? — равнодушно начинает младший, не отвлекаясь от своего занятия. — Что? — Я спрашиваю, что ты со мной сделал? — чуть громче повторяет он. — Что за ебаные шутки? Это из-за трюков с медитацией? Ты вселил в меня какую-то тварь вроде тебя? — его голос остается холодным и будто безразличным. — Что за нелепые предположения? Зачем мне это надо? — Ты мне скажи, — Данте убирает телефон в карман и разворачивается, забрасывая меч себе на плечо. Он как будто с трудом сдерживается, и в голосе его звенит металл как у отца. — Ты, блядь, появился в моей гребаной жизни — и все полетело к черту! Я слышу голоса, как будто я ебанулся головой. Я чуть не убил человека. Мне хочется драться постоянно, и все вокруг рябит, как экран на старом телике! Вергилий проводит рукой по волосам, убирая их назад, и скрещивает руки на груди. — Что ты молчишь?! — у Данте мелькают острые зубы, и по глазам, темным, как беззвездное небо, видно, что вся эта злость, которую он едва держит на месте, готова обрушиться на Вергилия. — Как интересно, дорогой брат, — спокойно отвечает старший, не размыкая рук, — я прихожу к тебе спустя десять лет, но ты мне заявляешь, что имени моего не помнишь. Ты говоришь со мной, как с незнакомцем и держишь меня на расстоянии длины клинка или полета пули, как тебе больше нравится. Но как только что-то происходит, ты тут же здесь. Требуешь от меня помощи или ответов. Так ты определись уже. — Ну прости мне мою неучтивость, — жестикулирует рукой Данте, как будто не напрягаясь, но его ступня начинает отстукивать одинаковый ритм, — так неожиданно встретить горячо любимого брата спустя столько времени. Я бы даже заплакал, обнявшись, но мальчики не плачут. Я, наверно, должен был взять тебя к себе в дом, не так ли? И засыпать с тобой в одной постели, как детстве? — Не уверен, что хотел бы жить в том месте, которое ты называешь домом. Там для начала не помешало бы вытряхнуть весь мусор. — О! — младший возводит глаза к небу. — А у тебя есть что-то получше? Ты обустроился в этом мире и свободно можешь жить среди людей? А, нет, постой. У тебя ведь сносит крышу, и ты не можешь себя контролировать! Рассказываешь мне, что мной владеют чувства, но едва рядом окажется другой демон, как вместо тебя уже стоит огромная тварь с рогами и когтями. Блядь, да ты чертов лицемер! Вергилий глубже вдыхает, глядя на него в упор, но его лицо остается так же непроницаемо. Ему надоело проявлять терпение. — Ты барахтаешься в бессмысленной суете человеческой жизни. Ты подражаешь их привычкам и условностям. Вешаешь на себя каждую девку, что засмотрится на твое лицо. Берешь их без разбора, не запоминая ни лиц, ни имен и топишь все в этом зелье забвения, что называешь виски. Бедная сиротка! Сколько жалости к себе, — говорит он вроде бы сочувственно, а вроде бы насмешливо. — Что случилось? Ты трахал очередную женщину и случайно ей что-то сломал? Данте слушает его, и чем дальше, тем темнее становятся его глаза, и в конце концов он не выдерживает. Из обманчиво непринужденной позы он в одно мгновение переходит в нападение. Мятежник взлетает, рассекая воздух с призрачным шлейфом снизу вверх. Быстро. Человек перед ним был бы уже вспорот от бедра до плеча. Бездушный, скорее всего, взлетел бы в воздух. Но для Вергилия Данте двигается так, как будто меч у того весит тысячу фунтов*, и ему тяжело его поднимать. Он отбивает его небрежно, даже не доставая Ямато из ножен, призвав его в последний момент. — Надень на себя ошейник и намордник. Закрути цепи на том звере, что живет у тебя внутри, — продолжает он в том же снисходительном тоне, от чего брат еще больше взъяряется, бросаясь на него с серией выпадов, которые Вергилий парирует, почти не сходя с места. Данте снова превратился в поток ярости, позабыв все, чему его учил старший. — И в один прекрасный день он сорвется, а ты убьешь всех, кто будет рядом с тобой. Вергилий выхватывает клинок из ножен, плавно перетекая в другую позицию, и резко переходит в атаку. Он выбивает младшего из равновесия, заставляя отступить вначале на шаг, потом еще. А следующим круговым ударом Ямато с громким лязгом и вспышкой искр врезается в Мятежник, отчего у Данте откидывает кисть назад, и он открывается весь. Рука у Вергилия меняется до локтя, и он бьёт Данте в грудь, с размаха впечатывая того в стену, прижав. Когти, царапая, неглубоко впиваются в кожу, и сила бурным потоком проходит через его ладонь — он делает с братом примерно то же, что шляпник проделал тогда с ним. Такие трюки Вергилий усваивает быстро. Данте широко распахивает глаза, судорожно хватая ртом воздух, и роняет меч. Перехватывая его обеими руками, потому что поток энергии пробивает его как разряд молнии — слишком грубо. Энергия вламывается на всем ходу, переполняя, и захватывает сердце, заставляя его бешено биться. И собственная сила Данте резонирует: у него мгновенно меняются пальцы, когти его безуспешно царапают твердые пластины на предплечье старшего, глаза бликуют в лунном свете, как у дикого животного, и все черты его начинают заостряться. — В чем дело? Ты не можешь себя контролировать? — саркастично спрашивает Вергилий, меняя наклон головы. — Блядь!.. пусти меня! — голос его отражается от мокрых стен вокруг и разносится с металлическим эхом, громче, чем может выдать человеческая гортань. И сила в нем начинает светиться еще ярче, закручиваясь бурей внутри. — Я не делал с тобой ничего. Я всего лишь встряхнул тебя слегка, — он сильнее нажимает, и горячая кровь струится у него из-под пальцев, пропитывая ткань одежды алым, — ты можешь бегать от меня, делать вид, что тебе плевать — я переживу отсутствие родственных чувств. Но если ты будешь игнорировать то, что есть в тебе от рождения, оно сожжет тебя дотла в один прекрасный день. Вергилий рывком одергивает окровавленные пальцы, отпуская, и шагает назад. И брат, пошатнувшись, отрывается от стены, как будто с трудом держа равновесие. Со смесью ужаса и неприязни он поднимает свои руки, глядя на изменившиеся пальцы. — Этот мир на грани катастрофы, а ты и со мной справиться не можешь. Ты не защитишь ни себя, ни свою привычную жизнь. Папочка оставил нам в наследство не только поместья… — …ты всегда ведешь себя как мудак?! — рычит Данте, сжимая и разжимая почерневшие до угольного оттенка пальцы, пытаясь, вероятно, сделать их обычными, но чернота только больше расползается чешуей, охватывая уже запястья. — Это семейное, — ровно отвечает Вергилий, изящным жестом вгоняя Ямато в ножны. — Что мне делать? Что мне делать с этим?! — он запальчиво поднимает руки, сверкая яростью в глазах. — Не знаю. Я же лицемер, который не способен себя контролировать, — старший рассматривает полированные ножны своего меча, убеждаясь, что на них не осталось царапин. Взвившись, Данте с глухим рычанием в миг оказывается к нему вплотную. Буйный. Разве что не вцепляется в него. Вергилий снисходительно поднимает на него глаза, глядя в упор. — Хочешь еще подраться? Мне не так интересно с тобой играться, как хотелось бы, — он непринужденно поднимает подбородок чуть выше. — Тебе интересно со мной играться! Всегда было! — клыки у Данте стали еще длиннее, уже нечеловечески, радужки отсвечивают через раз, и сила в нем закручивается вихрями, но во взгляде у него что-то неуловимо меняется. — Сделай что-то с этим! Я не хочу… я уже причинял вред другим, я не могу так… — он обрывается на полуслове, и Вергилий замечает, что сквозь эту колючую язвительность и обжигающую холодность пробивается отчаяние. Да он боится. По-настоящему себя боится. У него в глазах уже почти мольба. И Вергилий теряется, поняв это. То, к чему он сам всю жизнь стремился и чего хотел достичь, его брат отвергает. Вергилий бы отринул отравляющие чувства и оставил лишь ясность разума, чем так — растратить дар впустую и умереть со временем как человек. Как можно добровольно на это пойти? Глупый. Какой глупый. Вергилий отпускает свой меч, и Ямато со стуком ударяется о мокрый асфальт. Перехватывает его за руки, сжав в своих ладонях пальцы с острыми когтями, и ловит резонанс его бушующей энергии. И сила замыкается в непрерывную систему между ними, начинает балансировать, управляемая его волей, уравнивается в потоках. Младший вздрагивает, шумно выдыхая. — Достаточно. Ты бегаешь от меня и от себя, и от реальности, — он пережимает чужие пальцы сильнее, и они меняются, становясь обратно человеческими. — Я устал тебя разгадывать, меня не учили понимать людей, а ты ужасная мешанина человеческих понятий с демонической черствостью. Данте ведет, как от хмеля, он вцепляется в него уже для равновесия, и, не выдержав, тяжело упирается лбом ему в плечо, загнанно дыша. Хотя трансформация лишь едва его затронула, вначале это всегда тяжело. — …ты как будто дохуя понятный, — выдыхает ему в плечо младший, медленно разжимая пальцы и высвобождая руки. — У тебя ужасное воспитание и манеры, — продолжает старший, чуть поворачивая к нему голову. Серебристая челка брата щекочет щеку. — Да пошел ты, — беззлобно фыркает Данте. Он устало выпрямляется, чуть поднимает подбородок, глядя на него глазами цвета вечерних небес. — Ты не хочешь извиниться? — За что? — спокойно уточняет Вергилий. — Ну… — Данте скользит взглядом по асимметричному узору его плаща и небрежно берется за лацканы, потянув, словно, оправляя, — за то, что чуть не убил меня в прошлый раз, например? — Как? — с преувеличенной серьезностью переспрашивает Вергилий, сводя брови. — Мне казалось, ты сам настаивал на спарринге. — Я смотрю, некоторые вещи с годами не меняются, да? Ты по-прежнему можешь отвертеться от чего угодно? — У тебя тоже немало разных талантов, Данте, — он опускает руку в карман и вытаскивает оттуда второй амулет. Младший смотрит на него и на амулет в его ладони. Внешне он не выдает никаких эмоций, но у него едва дергается уголок губ, а глаза становятся еще светлее. — Хорошо, — легко говорит он, забирая свое как ни в чем ни бывало, — извинения приняты. Вергилий улыбается, едва склоняя голову, рассматривая его. Он наверняка делает все неправильно: пробуждает в нем демоническое, хотя Данте еще даже концентрации не обучен. Баул бы разнес его за такое заигрывание с силой. Но, забери его бездна, он не хочет, чтобы тот снова оказался беззащитен, если слетит контроль. Он справится, Вергилий может контролировать его, все должно получиться. — Что мне делать? — продолжает Данте. — Тебе придется переехать в мою, как ты сказал? Помойку? Чтобы следить за мной. Я никого там не оставляю, тебе была оказана большая честь. Не каждая женщина может остаться у меня на ночь. Ненавижу посторонних дома, — он говорит слишком быстро, как будто начиная нервничать из-за этой темы. — Ну, — Вергилий поднимает свой меч, — я не сказал «помойка», я сказал: «там много мусора». Иди домой и спи, я не покушаюсь на твое. Я приду утром. * тысяча фунтов — это ≈500 кг.