The lost child

Вечерний город и блеск огней сливаются, когда машина Данте, рыча, несется в оживленном потоке других авто. Моргана сидит на заднем сидении с Вергилием, закинув руку ему на плечи, как будто они хорошо знакомы, и расслабленно водит пальцами по его шее. Она все делает с той же непринужденностью, с какой заказывает напитки в баре: поглаживает его по загривку, как здорового зверя, целуется и рассуждает о том, отличаются ли они в постели. Вергилий ее не отталкивает, в нем проснулась какая-то жажда ласки. На губах он еще чувствует миндальный привкус виски, что пил его брат, и жар его дыхания не остывает. Моргана была права — поцелуи, разгорячив кровь, отрезвили его. Данте свою выходку, разумеется, никак не комментирует, всем видом показывает, что ничего не произошло. Но, когда Моргана спросила его, целуется ли брат лучше, заявил, что обсуждать это не будет. И, кажется, щеки у него слегка покраснели. Дикий, своенравный и иногда даже жестокий. А смущается от какой-то шутки, которую сам и затеял. — Знаешь, я не могу понять главного, — продолжает девица, как ни в чем ни бывало, — твой брат-близнец является как гром среди ясного неба, будто мы все герои какого-то дешевого кино. До неприличия хорош и целуется так, что в глазах темнеет. Почему я до сих пор не завалена слухами, что он переспал с половиной города, как его братец? — Потому что я не спал с половиной города, Моргана, — уточняет младший. — Скромность не к лицу тебе, Данте, — отвечает она, и ее пальцы в очередной раз проходятся по шее старшего, из-за чего он чуть склоняет голову в сторону. — Я бы сказала, что слухов вообще крайне мало. Почему? — Ты спрашиваешь, почему я не увлечен женщинами так же запойно, как мой брат? — насмешливо поднимает брови Вергилий, и Данте коротко бросает на него взгляд. — При таких талантах — да, — говорит она. — При каких талантах? — Тебе показать или рассказать? — Если ты собираешься трахнуть моего брата на заднем сидении, то я против, — сухо комментирует Данте, не отвлекаясь от дороги. — Он уже взрослый и сам может за себя решать, — спокойно отвечает она, подаваясь к Вергилию ближе, так что он ярче улавливает аромат ее волос: корица и острые специи. Она запускает руку ему в волосы, потянув приятно. — Ты же сам не откажешься? — Моргана, — предупреждающе начинает Данте, и вокруг неуловимо становится жарче, даже несмотря на езду. — Да не волнуйся. Я не разлучу вас, — беспечно отзывается она, продолжая рассматривать старшего, мягким движением убирая тому челку с глаз. — Я всегда знала, что ты найдешь достойным своего эго только собственное отражение. — Спасибо, дорогая, — невозмутимо отвечает Данте, и Вергилий помнит, что брат так обращается только к своим безымянным девицам на одну ночь. Хотя Моргана оскорбленной не выглядит, и ее, кажется, не слишком беспокоит мнение Данте. Ее пальцы легко забираются Вергилию под футболку, ладони проходятся по голой коже. Она трогает его, как дети изучают новую игрушку. У старшего бегут мурашки по загривку, тело его отзывается мгновенно, а она делает все с той же непринужденной развязностью, к какой его отчасти приучили. Различие между ней и тем «ягненком» для него так же очевидно, как то, что Данте все это нервирует. — Нет, — негромко говорит Вергилий, чуть отстраняясь. — Нет? — переспрашивает она, как будто не слишком убежденная в его словах. — Почему «нет»? — Ты бы не хотела покалечиться, не так ли? — Как интересно. А я думала, близнецы одинаковы во всем, включая размер члена, — серьёзно отвечает она, легко роняя руку вниз, накрывает ему пах, сжав, из-за чего Вергилий тут же вздрагивает, рефлекторно схватив её за запястье с бренчащими браслетами. — Полегче! — она болезненно поджимает губы, Данте бросает на них взгляд в зеркало, а старший тут же её отпускает. — Так что же мне угрожает? Я не поняла. — Джентльмен сказал тебе «нет». Не настаивай, — насмешливо комментирует младший, и, не глядя на них, совершает какой-то очередной безумный обгон. Пускай Вергилий и освоил контроль над демоническим, иллюзий о том, что человеку с ним безопасно, он не питает. Он бы наплевал на это — желание подтачивает его изнутри, он бы хотел оказаться в близости с кем-то — и будь что будет. Но эта женщина Данте не безразлична. Только слепой не заметил бы, что между этими двумя что-то было. Поранить ее — и их хрупкая связь с братом рассыплется. Кроме того, он не очень понимал выгоду Морганы от этого, ведь за влечением непременно должно быть что-то еще. — Ты делаешь это потому, что я копия своего брата, с которым у тебя связь? — прямо спрашивает старший, а Данте ловит его взгляд в зеркале заднего вида. Вопрос бы показался наивным любому человеку, но не Вергилию. Первая девушка выбрала его, потому что не хотела отставать от подруги. Суккубы пили его силу, Неван делала то же. Данте поцеловал его, потому что импульсивен и азартен, уловив и в этом какое-то состязание. Что хочет Моргана, если у нее уже есть внимание его брата, он не слишком понимает. Она упирает в него взгляд темно-янтарных глаз, рассматривает несколько секунд. — Почему за всей этой самоуверенной заносчивостью, вы оба как два потерянных ребенка? Машина, взревев, проносится ещё несколько метров и резко тормозит напротив небольшого магазина. Витрина и вывеска не освещаются, двери наглухо закрыты. — Мы приехали, выметайтесь, — говорит младший, и, хлопнув дверью, уверенно идет к закрытому магазину. — И дай мне что-нибудь выпить, Моргана. — Самое бесполезное, что я делала — это давала тебе алкоголь. Можно с тем же успехом сливать его в раковину. Ты вообще пьянеешь? — она поправляет упавшую бретельку и одергивает свое платье, будто ничего не произошло. — Разумеется. Я просто не подаю вида. *** Моргана держала магазин, где продавала оружие и снаряжение большинству охотников на демонов этого маленького городка, пригородов и даже парочки соседних городов. Ее умение вертеться, сухая прагматичность, а так же дальнее родство с одной из самых талантливых оружейниц последних десятилетий*, позволило ей приобрести небольшой магазинчик и вести дела относительно успешно. Когда они оказываются внутри, Вергилий может лучше все рассмотреть. Помещение завалено огнестрельным оружием всевозможных форм и размеров, которое закрывает собой все стены; ленты патронов развешены гирляндами; экипировка, напоминающая броню, расставлена на подставках. Длинная стойка с витриной светится изнутри, и в ней можно видеть ножи и множество других предметов, названий которых Вергилий даже не знает. Моргана проходит мимо него с бутылкой и бокалами. — Я почему-то ещё не слышу восторженных вздохов, — обращается она к старшему, не глядя. — Мне это не подходит. Я предпочитаю что-то традиционное. Мечи, например. — Не моя специализация, вообще в них ни черта не понимаю. Так ты тоже охотник на демонов? — Нет. Я ещё не знаю, кем буду, когда вырасту. — Жаль, я бы продала тебе что-то из снаряжения, — она затягивается сигаретой, выпускает облако дыма, а затем уходит за какую-то дверь в глубине помещения. Между братьями повисает тишина на некоторое время, Данте словно намеренно на него не смотрит. Опираясь локтями о витрину, пьет то, что ему принесла Моргана. — Я надеюсь, в твои планы не входит спать с ней сегодня? — непринужденно начинает Вергилий, плавно опустив руку на стойку и вставая рядом. Его взгляд скользит по двери, за которой скрылась девица. Младший замирает на несколько мгновений и все же поворачивается. — Что, прости? — Сила внутри тебя нестабильна. Ты можешь сорваться, — терпеливо отвечает Вергилий, переводя глаза на брата. — Сорваться во что? — младший сводит брови на переносице, глядя на старшего в упор. — Твоя истинная суть. Пока ты не научишься себя контролировать, скачки гормонов будут запускать в тебе демоническое без твоего участия. — Ты, блядь, сейчас серьезно? — спрашивает Данте, не меняя тона. — Я что, часто шучу? — Я теряю контроль, когда меня что-то бесит. Как ты сейчас, например. Но я сильно сомневаюсь, что мне захочется убить кого-то во время секса, — Данте выпрямляется, подаваясь к старшему ближе. — Я не говорю про желание убить, — отвечает Вергилий, не сдвигаясь с места, и его голос остается спокоен, — я говорю о том, что ты можешь покалечить, потому что силе внутри тебя наплевать, что ты хочешь или не хочешь, она отзывается на колебания твоих чувств. Будешь кончать — и можешь легко переломать человека. — Ты издеваешься надо мной? — негромко рычит младший, быстро переводя глаза на дверь, где скрылась Моргана, и обратно. Напряжение между ними заметно возрастает. — Мне теперь и трахаться нельзя без твоего разрешения?! — Наверное, я понимаю в этом побольше твоего, — Вергилий вздергивает подбородок, — или почему, ты думаешь, я отказал твоей женщине переспать? Данте с силой перехватывает его за предплечье, сжимая так, что у человека бы уже сломалась кость, но старший лишь приподнимает брови, выразительно опустив взгляд на чужую руку. — Остынь, — говорит Вергилий, — мне неясно твое поведение. — О, я тебе сейчас объясню, — раздраженно цедит сквозь зубы Данте, — я люблю трахаться и драться. Если ты запрещаешь мне первое, тогда, видимо, мы сейчас займемся вторым. Ответить старший не успевает. Колокольчик под потолком мелодично звякает — и в помещение шумно вваливается группа мужчин. Братья оборачиваются почти одновременно, и Данте отпускает руку старшего. Их было шестеро, абсолютно разношерстная компания. Вергилий не слишком понимает, как определять чужой возраст, если человек не выглядит явно ребенком или стариком, равняя всех приблизительно по себе. Они были одеты так же, как большинство людей, что он встречал на улице, но каждый без исключения при себе имел огнестрельное оружие. — О. Блядь, парни, посмотрите. Языки не зря трепались. Их действительно двое. Или я перепил? У меня не двоится в глазах? — начинает один из них. У него шрам пересекает нижнюю часть лица, некрасиво уродуя губу, из-за чего его рот кривится. Он обстрижен коротко, и видно, как под ершиком каштановых волос у него по черепу проходит еще один шрам. — Нет, — отвечает другой. Лицо его было столь грубо обтесано, будто его ломали и пинали множество раз, и черная щетина только еще сильнее подчеркивает все эти изломы. Он здоровый, словно глыба, весь увешан оружием, как ель на рождество. — Не двоится. Реально, два одинаковых. — Блядь, мамочка-то вас как различает? — спрашивает кто-то еще из компании. — Наверно, пишет на лбу цифру один или два. Компания взрывается неуместным смехом, будто здоровяк сказал что-то остроумное. Данте дергается, но старший придерживает его за руку. Злость в Вергилии поднимается так же, как и в Данте, который разве что не полыхает сейчас. Однако самое важное, что ему вбил в голову старый змей — никогда не начинать схватку на эмоциях. Если парой минут ранее близнецы были готовы сцепиться друг с другом, то сейчас люди мгновенно их объединили. — Ну и кто из вас кто? — окликает их еще один наемник. Высокий, крепкий, хотя до размеров второго ему далеко. У него светлые волосы, и поверх одежды у него что-то вроде брони черного материала. — Хотя, похуй. Скажите своему итальянцу, что если он еще раз будет перебивать наши заказы, мы отправим его на родину по частям. — Скажи мне, сколько вас нужно, чтобы убить одного демона? Трое? Четверо? Или все вшестером? — говорит Данте скучающе. — Наверное, заказчикам просто не так интересно платить шести бесполезным уебкам. — Ты че сейчас сказал, мальчик? — начинает глыба, делая шаг к братьям. — Подойди поближе, я скажу тебе на ушко, — отвечает Данте, непринужденно опуская руки в карманы, и в этом жесте столько пренебрежения, как если бы он плюнул здоровяку под ноги. Кто-то из группы тянет ругательство, слышится нечленораздельный выкрик, а здоровый бык чуть ли не бросается на младшего. — Что это тут за шум? Моргана появляется из подсобного помещения. Поверх зеленого платья на ней грубая джинсовая куртка с потертыми локтями. Ее тонкая фигура в ней почти что тонет. — Моргана, — кивает ей наемник со шрамом, — мы просто беседуем. У нас тут небольшое недопонимание. Из-за заказов на демонов. — Чудесно. Свои недопонимания улаживайте подальше от моих стеклянных витрин, — холодно отвечает она, проходя через компанию, даже не взглянув на огромного наемника с мятым лицом. — Что ты хочешь, Эдди? — Как обычно. Хочу купить у тебя, — отвечает Эдди. — Пойдем-ка выйдем, — надвинувшись, обращается к Данте глыба. * оружейница Нэлл Голдштейн, создавшая для Данте парные пистолеты Ebony & Ivory. *** Романтические бредни о чести и благородстве людям, видимо, были чужды. Вергилий так много читал об этом в запыленных книгах с романами в своем детстве, а в реальности он раз за разом сталкивается с тем, что у людей с демонами больше общего, чем различий. Отец говорил ему, как возвышена человеческая душа. Как люди сострадательны, милосердны и жертвенны. Что все это благодаря любви — величайшему дару, что доступен только человеку. Какое хорошее у Спарды было чувство юмора. — …о, ну, что же ты? — насмешливо говорит Данте, обходя по кругу валяющегося на асфальте человека. — Не хочешь еще пошутить про мою мать? Нет? Здоровяк стонет, на губах у него пузырится кровь, и он пытается подняться. Вся его шайка обступила полукругом небольшую площадку за лавкой Морганы. Сама она стоит, прислонившись к углу дома, раздраженно выпуская сигаретный дым, наблюдая за тем, как Данте избивает Чада — этого человека с габаритами минотавра. Потому что иначе, чем избиением, подобное не назвать. Чаду не только не хватает скорости, он с трудом может выдерживать удары, в которые брат даже не вкладывается. Схватка и люди вызывают у Вергилия отвращение и скуку. Играть со слабым противником он считает недостойным занятием, но брат, разумеется, может сам решить, как с этим быть. Вергилий за слова об их матери просто снес бы здоровяку половину черепа, а в остальном на лай этой своры он бы даже не обратил внимания. Но убить за оскорбление — это нормы высокого двора, а мир света живет иными правилами. Чтобы человек одержал верх в бою даже с примитивным бездушным, он должен не только уметь владеть оружием, но и быть стойким морально, потому что низшие распространяют ауру ужаса. Смертные со слабой волей даже своего пистолета поднять не смогут, парализованные страхом, не то, что сражаться. И если охотники на демонов, храбрейшие и сильнейшие из людей, ведут себя ровно так же, как шайка отбросов из доков, которых он убил несколько недель назад, то какие же остальные люди? Они создают видимость «честной» схватки, но между собой переговариваются, не напасть ли всем вместе. Человеческий род кажется ему все более и более разочаровывающим. Все более похожим на демонов, увешанных тысячью лицемерных условностей. — Какая досада, что ты слишком быстро оказываешься на земле, — продолжает младший, шагая по кругу, повернувшись к Чаду спиной. — Ты точно охотишься на демонов, а не на крыс? Потому что я не понимаю, как ты до сих пор жив и имеешь парный набор конечностей и глаз. Моргана бросает сигарету и уходит обратно в магазин, видимо, потеряв интерес. Здоровяк все же поднимается. Вначале на четвереньки, затем выпрямляется полностью, сплевывая кровь с разбитых губ. Данте не утруждается даже развернуться к нему и поворачивается лишь в последний момент, когда в руках Чада мелькает лезвие. Нож входит Данте под ребра по самую рукоять, и белая футболка мгновенно расцветает алым. Вергилий презрительно щурится, кто-то из охотников выкрикивает ругательство, кто-то резко дергается, но что происходит дальше, люди едва успевают понять. Чад оказывается сбит с ног быстрее, чем делает следующий вздох. Оседает грудой костей и мяса, потому что удар такой сильный, как если бы он хорошенько разогнался на скорости. Вергилий отчетливо слышит хруст сломанных ребер, а затем Данте одной рукой легко поднимает его опять — мужчину весом двести шестьдесят фунтов* — и бьет еще раз, а тот даже не имеет сил издать хотя бы какой-то звук, рухнув обратно под ноги младшему. Кто-то в шайке людей кричит, поднимается шум, и в воздухе отчетливо проступает запах пожаров — отзвук демонической формы Данте. Тот сейчас поднимет человека еще раз, в третий и, скорее всего, последний, тот упадет, уже не способный встать никогда. Несколько секунд Вергилий следит за этим с непонятным хищным интересом, а затем оказывается подле брата быстрее, чем окружающие способны рассмотреть, и ловит того за руку. Он мог бы дать демону волю: потерявший над собой контроль Данте, сейчас бы убил этого человека. Третьего такого удара тот бы не вынес. Жестокий урок, зато, вероятно, братец перестал бы спорить с ним и игнорировать обучение. Вергилий спросил бы его, чувствует ли он что-то, когда убивает. Упала ли в его глазах ценность человеческой жизни? Данте бы расстался со своими иллюзиями, что способен управлять демоном внутри. Но Вергилию слишком врезалось в память, что брат добровольно глотал «святую» воду из-за какого-то похожего случая. Что-то на грани гнева пополам со страхом мешается в нем до сих пор от этой мысли, и он лучше переступит через свою гордость, чем допустит, чтобы подобное еще раз случилось. Глаза у Данте мерцают на свету, он резко оборачивается на брата. Сила в нем готова захлебнуть его: от присутствия старшего, от крови вокруг, от собственной раны. И Вергилий ловит с ним резонанс, подавляя эту вспышку, пока она не вышла из-под контроля настолько, что они сцепятся демонами уже друг с другом. — Это я. Успокойся, — твердо говорит старший, не размыкая рук, удерживая Данте на месте, а тот моргает чаще, будто пробуждаясь ото сна, и смотрит на него с каким-то странным исступлением во взгляде, тяжело дыша. Вергилий загораживает брата от людей, что бросились к распластанному Чаду, который уже не может подняться. Молча берется за рукоять ножа в боку младшего, который тот даже не потрудился вытащить, и вынимает его, машинально зажав рукой чужую рану. Данте дергается рефлекторно, зашипев сквозь зубы, почти упирается ему лбом в плечо, перехватив Вергилия за другую руку. — Эй! Вызовите скорую кто-нибудь! — кричит кто-то из группы людей. — Он не приходит в сознание… скорее! — Что я сделал? — негромко говорит он, заглянув брату в глаза, а затем порывается пойти к спорящим между собой людям, но Вергилий не дает. — Вышел из себя, — спокойно отвечает старший, бросая окровавленный нож на землю, — он жив. Но если бы ты был таким же человеком, как и он, он бы тебя сейчас убил. Данте опускает глаза на свою рану, как на досадную ошибку, закусывает бледные губы и накрывает ладонью пальцы брата, уже все скользкие от крови, как будто бы цепляясь за него. — Я… — начинает он, бросая взгляды через плечо Вергилия, порываясь посмотреть, что происходит с человеком, но старший намеренно загораживает их собой, вставая перед ним. — Ты сделал ровно то, что он заслуживал, — уверенно перебивает старший, заглядывая ему в глаза, в которых где-то в глубине плещутся сомнения, неясные Вергилию. Да забери его бездна. Почему с Данте всегда так непонятно и сложно? — Идем. Они разберутся сами. — Может, нужно помочь?.. — Ты хочешь объяснять людям, почему все еще стоишь на ногах после удара ножом? — Вергилий добавляет в голос металла, начиная злиться, стиснув его плечо. — Может, хочешь сцепиться с ними всеми сразу, потому что они сейчас решат, что впятером тебя можно одолеть? Нет? Тогда садись в свою машину и увези нас отсюда. Младший колеблется, сжимает пальцы брата, Вергилий, потеряв терпение, просто дергает его за руку и уводит прочь. Люди еще что-то шумно обсуждают, спорят, кто-то поднимает окровавленный нож. Моргана, непонимающе хмурясь, выходит на крыльцо своего магазина, но старший задерживаться здесь не намерен. Данте рассеянно садится за руль, и машина, взревев, быстро разгоняется, оставляя их всех позади. *260 фунтов — 120 кг. *** Брат не везет их домой. Он проносится через город и вылетает на шоссе, ведущее в пригороды. Кажется, то, куда он едет, неведомо ему самому. На прямой он разгоняется настолько, что пространство по бокам сливается в одну размазанную линию. Скорость, ночь, ревущий ветер не оставляют в голове никаких мыслей. Данте мчится так, будто пытается сбежать от себя самого, своих терзаний и сомнений. Словно этого можно добиться лишь разогнавшись. Наивно. Вергилий так же сбежал в мир людей и, кажется, лишь больше в себе запутался. Залитые лунным светом луга и холмы сменяют друг друга одинаковой чередой. Кайма леса исчезает вдалеке и вновь оказывается ближе, пока наконец Данте не тормозит на какой-то возвышенности. Дорога змеей уходит вниз, петляет и упирается в белеющий среди деревьев старый особняк с крутой крышей, зубцами труб и множеством маленьких окон. Здесь не слышно ни вечной суеты города, ни дорог, лишь шум ветра в полях. Данте выходит из машины, опустив руки в карманы, и прислоняется к ней бедром, глядя на уходящую вниз дорогу. — Куда ты нас привез? — спокойно спрашивает Вергилий, также выбираясь из машины. Данте лишь молча смотрит перед собой, и Вергилий скрещивает руки на груди, прислоняясь к машине рядом. — Я не понимаю твоих сомнений, брат, — ровно говорит старший, — мне чужды твои тревоги из-за людей. Меня воспитывали иначе. — Это приют святого Аверия, — говорит Данте, видимо отвечая на его первый вопрос, — богадельня, куда меня сдали, когда погибла наша мать. Вергилий переводит взгляд на белеющий среди деревьев особняк далеко внизу. Умиротворяющая картина в лунном свете. — У меня не было друзей там, я был изгоем. Приютские дети не особенно умеют заводить друзей, но я только попал туда, у меня еще были какие-то иллюзии на этот счет. И один мальчишка стал со мной дружить. Мне показалось, у нас с ним было больше общего, чем у окружающих, — продолжает младший, не меняя положения, и его выражение лица остается отстраненным, — я подговорил его сбежать. Придумал план. Но он был не очень храбрым и сдал меня воспитателям. Проговорился, потому что якобы испугался за меня. Данте замолкает, обводит языком сухие губы, также глядя куда-то вдаль. — Я подрался с ним так, как дрались мы в детстве. Я помнил, как это было с нами. Помню разбитые колени и кровь из носа, пустяки. Но я… он почти весь переломался, я не знал, что человек может так кричать, — Данте зажмуривается, будто слышит это и сейчас, — у него кости на руке выставились наружу, он задыхался, и я подумал, что он умрет. Он восстанавливался год, и потом все оставшееся время он хромал, а его рука так и не стала действовать как раньше. Вергилий чуть хмурит брови, размышляя над словами брата. Но разве увечье не малая плата за предательство? В верхнем мире никто бы не осудил Данте. Неужели эта малость вызывает у него столь много тревог, что он теряет свое самообладание? — Я не могу забыть этого мальчишку. Я до сих пор помню, как он кричал. Мне было так же страшно, как в ту ночь, с тех пор я боюсь, что еще кто-то… — Данте встряхивает пальцами, как будто они занемели, и меняет тему резко: — спасибо. — За что? — За то, что не дал мне его убить. Человека. Старший не отвечает, его взгляд плавно скользит по извивающейся дороге, ведущей к детскому приюту. — Мне кажется, стало только хуже, — говорит Данте, и в его голосе мелькает беспокойство, — я просто резко проваливаюсь в черноту. Я соврал сегодня: я не помню, как оказался в доках. — Я знаю, — Вергилий склоняет голову к плечу, не размыкая скрещенных рук. — Я не помню, что случилось, когда этот ублюдок, Чад, оказался у меня за спиной, — продолжает Данте, сглатывая, начиная говорить быстрее, чем обычно, — все просто почернело, а затем передо мной уже стоишь ты… — Послушай. — …кажется, все становится только хуже, я совершенно не могу это контролировать. — Данте, — ровно отвечает старший со спокойной уверенностью. — Я научу тебя. Данте поворачивает на него голову, глаза у него светлые, как небо на рассвете, но Вергилий не понимает, что у него во взгляде. На него так обычно не смотрят. Младший вроде хочет что-то сказать, но поспешно отворачивается. Он молчит, а затем выпрямляется и забирается обратно в машину. Вергилий обходит сверкающий в лунном свете автомобиль и садится на пассажирское рядом. — Останься у меня, — говорит Данте, и у него белеют костяшки пальцев из-за того, как он сжимает руль. Старший задумчиво скользит взглядом по напряженным рукам и отворачивается. — Поехали, — отвечает он. *** — …силой пронизано все в этом мире, она в его основе, в основе всего сущего в принципе. Когда ты овладеешь концентрацией, ты будешь видеть мир как карту изменяющихся течений этих сил. Или энергий, если тебе угодно. Каждый демон стремится поглощать эти энергии, потому что оно не только дает жизнь в вечности, но и увеличивает могущество… Вергилий ходит из стороны в сторону по просторному холлу нижнего этажа, держа в руках тяжелую книгу. Он избавился от разбросанного хлама, что нервировал его до этого, и даже вычистил все полы. Что происходит на втором, где обитает Данте, волнует его мало. Брат, правда, не успел оценить его широкого жеста, потому что без всяких колебаний старший заявил ему, что они попрактикуются в призыве. — Я не понимаю, — Данте сидит на полу, пытаясь повторить чертеж на схеме перед ним. Его пальцы перепачканы мелом, он чертит и стирает уже больше часа, — ты надраил здесь все, чтобы мы теперь изрисовали мне пол, а потом вызвали еще какого-то демона с грязными ногами? — Я надраил здесь все, потому что мне невыносимо жить в хаосе, Данте, — ровно отзывается старший, шагая из стороны в сторону, — и я не думаю, что ты с первого раза призовешь кого-то. — Могу я призвать курьера с едой? Или призвать ящик виски из бара Гарри? Вергилий останавливается над ним, глядя сверху вниз как на неразумное дитя. — У людей и предметов слабая связь с силой верхнего мира. Не отвлекайся. Данте поднимает чертеж, с которого пытается повторить рисунок печати, и продолжает выводить знаки. — Чем больше ты поглощаешь силы, чем больше понимаешь в сущности материй, тем большие способности тебе это открывает, — старший продолжает медленно шагать по кругу, — могущественные демоны способны в буквальном смысле перекраивать реальность. Как Спарда, например, что изменил реальность, выстроив барьер между мирами. Впрочем, — добавляет Вергилий, — демоны редко занимаются созиданием. Их больше интересуют методы истребления друг друга. Сила в первооснове всех проявлений, в частности, стихий… — Ты можешь управлять стихией? — Нет. У меня больше склонностей к манипулированию пространством и временем, — Вергилий поднимает взгляд от книги, оценивая, как выходит чертеж, — ну нет же. Я уже сотый раз тебя поправляю… Он опускается на пол рядом, накрывая чужие пальцы своими. — Ты рисуешь эту линию неверно. И знак, который у тебя получается, не соответствует схеме, — он твердо ведёт чужой рукой, очерчивая более строгие линии, — тебе не хватает жёсткости в руке, ты видишь, как изображено на листах? Знаки должны быть здесь и здесь. Вергилий отвлекается, потому что дыхание брата щекочет ему шею, он мельком поворачивает к нему голову, оказавшись с ним лицом к лицу. Данте не смотрит на схему, а зачем-то рассматривает его. От прямого взгляда в упор теряется, заморгав. — Ты вообще слушаешь? — раздраженно уточняет Вергилий, щурясь. Данте быстро ведёт языком по сухим губам и переводит глаза на чертеж на полу. — Да. Да, я слушаю. — Так делай тогда, как нужно, — старший отпускает чужие пальцы. Данте медленно моргает, замерев в том же положении, но рука у него не продолжает движений. — Да, сейчас. Сейчас… ты можешь повторить? — Бездна, — закатывает глаза старший, — ну это же простейшая схема. Это самая основа… Его рука снова накрывает чужие пальцы, он ведет несколько линий, а затем легко перехватывает мел, продолжая чертеж самостоятельно. Данте замирает рядом с ним, и вроде даже следит за перемещением руки Вергилия, однако вокруг него начинает постепенно разливаться жар. Хотя они соприкасаются друг с другом неуловимо, почти и не дотрагиваются. — В чем дело? — спрашивает Вергилий, не прекращая чертить. — Что? — Сила в тебе начинает колебаться. Ты теряешь контроль над демоническим? — Мм… нет? Не знаю, — рассеянно отвечает младший. Вергилий отвлекается от печати, взглянув на Данте. Тот опускает глаза, машинально стирая мел с пальцев. Старший отворачивается, чертит ещё одну линию, завершая круг, и отклоняется назад, глядя на то, что получилось. — Мой учитель отбил бы нам пальцы ножнами за такие знаки, — он отряхивает руки, легко поднимается на ноги, и младший тут же встаёт следом, — ну, давай. Пробуй. Данте протягивает руку, и в следующий момент рукоять Мятежника оказывается у него. Он проводит лезвием по ладони, рассекая, и роняет кровь на центр круга. Печать загорается золотом, неровные линии вспыхивают, освещая все пространство, а затем знаки гаснут. — Это значит, не получилось? — спрашивает младший, опуская меч. — Ты видишь перед собой бездушного? — Да блядь… — негромко ругается Данте, порывисто поднимая схемы, с которых он срисовывал. — Я потратил на эту гребаную печать половину утра! — Теперь потратишь столько же, разбираясь, что не так, — ровно отвечает Вергилий. Младший злится, опускается на пол обратно, подхватив мел, яростно стирает ребром ладони один из знаков, и погружается в черчение вновь. Несколько минут слышен лишь звук скользящего по дереву мела и резкие росчерки. — А я могу призвать тебя? — сухо спрашивает Данте. — Можешь, — хмыкает Вергилий, позабавленный его вопросом, — но знаки очень слабые, они не удержат меня внутри круга. Это расчет на низших. — Очень хорошо, — мрачно говорит он, — буду знать, что тебя можно достать, если что. — Ты и так можешь достать меня, если что. Ты дал мне телефон, — Вергилий смотрит на чертеж сверху, опустив одну руку в карман, — ты спешишь. У тебя неверное начертание. Ты ошибся тут. И вот тут… Вергилий вновь опускается к нему, протянув руку, но Данте отдергивает от него ладонь, как от огня. Кончики пальцев у него чернеют, когти непроизвольно царапают пол, а мел в его руке трескается от того, что он слишком сильно сжимает его. Он порывисто вскакивает, и листы со схемами взлетают в воздух. — Я не могу! — выпалив, он яростно сверкает глазами. Вергилий плавно поднимается на ноги и смотрит на него в упор, не понимая на что такая бурная реакция. — У меня, блядь, не получается! Хватит! — младший эмоционально рассекает воздух рукой, у него заостряются черты лица, чернота стремительно покрывает ладони. Он круто разворачивается, начав нервно ходить кругами, и жар от него только усиливается. — Успокойся, — властно обрывает его Вергилий, но его лицо остается бесстрастным, — ты теряешь контроль над демоническим, тебя несёт. Выдохни. Иди ко мне, — старший протягивает руку ладонью вверх, чтобы унять бушующую в брате силу. — Да нахуй это все! — запальчиво огрызается Данте, сверкая заостренными клыками. От Вергилия он шарахается, как будто тот предлагает ему сигануть в пропасть. — Оставь! — Ты сейчас себя слышишь вообще? Ты не контролируешь силу, тебе надо… Младший выставляет перед собой указательный палец, будто веля Вергилию замолчать, сжимает челюсти, шумно выдыхая, и прикрывает глаза, пытаясь погасить силу. — Данте, — спокойно продолжает старший. — Ни слова вообще. Мне нужно проветрить голову, — он порывисто поднимает ярко-красную куртку с шипами на одном плече, берет ключи от машины и прежде, чем Вергилий может что-то возразить, хлопает дверью. *** Несколько дней спустя Вергилий оказывается в городе один. Он перебрался в контору Данте на время, но все его книги и записи по-прежнему оставались в отцовском тайнике под старой библиотекой. По-крайней мере, часть книг он решил перенести. То, что за ним кто-то следует, Вергилий понимает достаточно быстро. Отголоски силы верхнего мира как едва уловимый запах, что назойливо появляется где-то и тут же исчезает, преследует его. Вергилий сворачивает с оживленных проспектов старого города, ныряя вглубь задворков без парадных витрин. Проходит арку и оказывается в полукруглом дворе какого-то обветшалого дома. Здесь никого, лишь пара бродячих кошек, что выгибают спины, завидев его. — Давай не будем играть в эти игры, я уже слишком взрослый для этого. Она стоит у него прямо за спиной. Вергилий разворачивается, подавляя желание призвать Ямато. — Я люблю игры. Со мной раньше никто не играл, никому не было до меня дела, — огромные голубые глаза смотрят на него снизу вверх. Девочка в платье с нелепыми оборками и чулках в голубую полоску. Алиса из страны его кошмаров. — Потом появился Кроля, и у меня теперь множество игрушек, — она улыбается, и её рот растягивается неправдоподобно широко. Неровным частоколом выступают иголки зубов, перемазанные кровью. Вергилий смотрит на неё сверху вниз, и его лицо остается так же непроницаемо. Вряд ли демоница пытается его напугать — его воспитывали в верхнем мире, он бывал при высоком дворе с детства, царь тьмы принимал форму чудовищ из бездны. Она для него не страшнее овцы для сельского ребёнка. — Что тебе нужно? Она по-детски морщит нос, и ее лицо вновь становится лицом маленькой девочки, будто и не было никакого демона секунду назад. — А я думала, у нас много общего. Родители нас предали, и на помощь пришел лишь один, — она покачивается на носках, держась за пышную юбку своего нелепого платья. — Мои родители умерли. — А какая разница? — У тебя в голове окончательно все перемешалось? Ты путаешь мысли одержимой и свои собственные? Давай, к сути, пока я не потерял терпение. — К сути… — тянет Алиса, приложив палец к губам, будто сама не помнит, зачем явилась сюда, — да. Точно. Шляпник передаёт тебе привет, — кружась, она обходит его. Вергилий вздергивает уголок губ, следя за её перемещениями. — И? — И он напоминает тебе о вашей сделке. Он говорит, что ты дал слово. Ты ведь не намерен нарушить клятв, как твой отец? — Интересно слышать такое от того, кто собирается предать своего хозяина. — Ну, в этом вы с ним заодно, — улыбнувшись, она мечтательно поднимает глаза к небу, — он говорит, что если тебя отвлекают люди, он легко может их убрать. Чтобы не мешали. Вергилий упирает взгляд в демоницу, что беспечно смотрит куда-то сквозь него. — Передай своему Шляпнику, что я помню про нашу сделку. И что, если он будет вмешиваться в мои дела с людьми, пытаясь на меня влиять, я избавлю его от тяжести его головы на плечах. И подожду союзника поучтивее. Кажется, врата моего отца не рухнут завтра? Алиса улыбается, и её глаза становятся более осмысленны. — Нет, разумеется, не рухнут. Однако, другие высшие на стороне Мундуса могут ускорить этот процесс, пока ты колеблешься. — Да что ты? — Конечно. Верхний мир не будет ждать, пока заклятие падет. Мундус едва уступает твоему отцу в мудрости, он найдет способы открыть печати. Если ничего не делать, они нас опередят. Поспеши. Вергилий хмуро смотрит на нее и, отвернувшись, направляется к выходу. — Человек с меткой будет ждать тебя, — беззаботно кричит ему Алиса вслед. *** Старая церковь с полуразрушенной крышей день ото дня встречает их тишиной. Дожди размыли печать призыва, а их кровь, что смешалась в последней схватке, совсем потемнела, застыв. Они тренируются здесь несколько дней подряд. Большую часть времени они заняты обучением: фехтованием и медитациями. Хотя последнее выходит хуже всего. Младший сидит напротив брата со скрещенными ногами. Вергилий может медитировать часы напролет, Данте начинает уставать через несколько минут. Они сидят как зеркальные отражения друг друга, на расстоянии вытянутой руки. В тишине старого храма Вергилий легко настраивается на чужое дыхание и ритм сердца, потому что, в сущности, ему все равно, на каком предмете концентрировать свой ум. Зато с этим он быстро улавливает, когда его беспокойный брат начинает блуждать мыслями. Вот и сейчас, не открывая глаз, Вергилий понимает, что младший далек от спокойствия разума. Он сидит неподвижно, но его сердце чаще стучит, будто его что-то волнует. Вергилий чуть хмурит брови, ожидая, что младший все же придет к равновесию, но, открыв глаза, он сталкивается взглядом с Данте. Тот смотрит на него, не отрываясь, тонкие ноздри едва раздуваются. Он вновь хочет сражаться? Но они уже тренировались на мечах. — В чем дело? — хмуро спрашивает Вергилий. Неспособность брата себя усмирить хотя бы на краткий миг его раздражает. — Ни в чем, — быстро отвечает Данте, и, заморгав, придает взгляду обычную холодную отстраненность. — Во мне что-то изменилось? Может, у меня появились рога? Данте скользит взглядом по его макушке, переводит его на брата и качает головой. Рассеянность — его вторая раздражающая черта, что стала слишком часто проявляться за последние дни. Порой Вергилию казалось, младший смотрит, как он произносит слова, но не слышит ничего из того, что тот говорит. — Мы демоны лишь наполовину, — терпеливо начинает Вергилий, — ни один высший не тратит столько сил на то, чтобы овладеть даром видеть мир в истинном его проявлении. Но без этого тебе не овладеть силой, что в тебе заключена, — он переворачивает руки ладонями вверх, протянув их к младшему, но Данте почему-то не спешит вкладывать свои руки в его. — Что за сила во мне заключена? — не без издевки спрашивает Данте. — Ты так называешь эту проклятую тварь, что требует ее выпустить? — Эта проклятая тварь и есть ты, — холодно отвечает Вергилий. — Твоя подлинная суть не та, что пытается притворяться человеком и жить среди людей, — младший на его слова упрямо вздергивает уголок губ, — у тебя течет огонь по жилам, ты можешь подчинить себе стихию — ты и есть ее осколок. Твоя истинная форма завораживает. Данте поднимает на него глаза, смотрит несколько секунд с той же рассеянной отстраненностью и, помедлив, все же опускает свои ладони сверху. И ничего не происходит. Резонанс не проявляет себя. Как будто они делают это впервые: Вергилий отдает ему силу, Данте подхватывает, но никакой синергии не случается. Старший отнимает ладони, встряхивает пальцы и берет Данте за запястья, направляя поток силы вновь. У младшего сердце ускоряет бег, пульс частит, впрочем, как обычно, но резонанса нет. Что происходит? Вергилий хмурит брови, вновь поднимает силу внутри себя и отдает, она уходит в кончики пальцев, младший забирает и на этом все. Но они добились в установлении связи почти абсолютной гармонии: он перехватывал его силу, уравновешивая и направляя за считанные мгновения. Что не так? Или у Данте голова забита не пойми чем, или он слишком сосредоточен на чем-то. — Я не понимаю, — Вергилий хмурится, выпустив чужие руки, — в чем дело? Я недавно это делал. Данте только молча ведет плечами, мотая головой. — Попробуем еще раз? — брат разворачивает ладони вверх, протягивая старшему, тот только раздосадовано поджимает губы. — Нет. Хватит на сегодня, — Вергилий пружинисто поднимается на ноги, — возвращайся домой. Я оставил на твоем столе несколько книг, начни их изучать. — А ты? — Данте поспешно поднимается следом, не отрывая от него глаз. — У меня дела. — Ты останешься сегодня? — Возможно. Данте поднимает Мятежник, небрежно забрасывая себе на плечо и отворачивается, больше не глядя на старшего. *** Каменная лестница винтом уходит в полутьму истертыми ступенями, будто тысячи ног тысячелетия подряд спускались и поднимались по этим башням. Но Вергилий готов поклясться — это место застыло в мертвом сне уже не первое столетие. Воздух напоен силой верхнего царства, хотя это лишь междумирье, лимб, переход от мира света к миру тьмы. Как и раньше, Вергилий проходит в него через одно из множества зеркал, разбросанных по городу. Маленькая белокурая девочка показала ему, где очередное, и прыгнула в портал вместе с ним. — …когда-то было легче коснуться небес. Множество расколов существовали в мире света, открывая проход созданиям ночи. Голос Аркхэма отражается от каменных стен. Он идет впереди, за ним следует Алиса, прыгая через ступени, подобрав пышный подол своего платья. Вергилий следует за ними, погруженный в свои мысли. Он читал о Вавилонской башне — магическом артефакте необычайной мощи, что был создан людьми, которые поклонялись демонам, мечтая приблизиться к высшим и к вечности, которой те обладали. Башня создана так искусно, что была главным проводником из мира света в мир тьмы, а Спарда своим изощренным разумом сумел использовать ее силу наоборот, закрыв портал на тысячелетия. Как он это сделал, Вергилию неясно. Он уверен лишь в том, что заклятие слабнет. Они поднимаются выше, пока лестница не выводит их в огромный зал. Весь пол — мозаика разбитых плит, и темно-бурый вьюн тысячью змей оплетает остовы разрушенных колон, ползет выше, к постаменту в несколько ступеней, где призрачный свет льется на изъеденный временем трон. Иссохший скелет с венцом на опущенной голове сидит на нем, и в грудной клетке у него застрял огромный ржавый меч. Вечность, застывшая в моменте. — Спарда сковал сильнейших демонов, лишив их имен, а их суть переплавилась в печати, что крепко держат великую башню — Темен-ни-Гру — главные врата между небесами и землей. Освободишь семерых демонов, семь печатей, держащих башню — и мы сможем открыть небольшой портал, — голос Аркхэма плывет над залом, нарушая тишину. Алиса хихикает и убегает в сторону, скрываясь где-то в темных проемах, а Вергилий проходит путь до трона, медленно поднимается на постамент. На пьедестале в каменном полу вырублена чаша, и множество желобов лучами расходятся в стороны от ее углубления. — Твой отец запечатал все на своей крови, — шелестит Аркхэм, подходя ближе. В его бледных пальцах истертая книга, которую он листает, будто читает текст оттуда, — никто кроме него не мог бы снять заклятие. Конечно, если не говорить о его прямом потомке. Вергилий скользит взглядом по мертвецу в короне, и шепот уже знакомого из кошмаров голоса обращается к нему на забытом языке, будто он снова грезит. Виски обручем обхватывает боль, во рту разливается привкус металла. Вергилий моргает медленней, сглатывая. Каменный пол исчезает, тонет в высокой траве, что доходит до колен, и множество старых надгробий окружают Вергилия. Аркхэма нет, Алиса пропала. Шепот все настойчивей просачивается в его разум, пространство будто сужается, бросившись на него со всех сторон, будто сейчас пробьет его на всей скорости. Вергилий призывает Ямато, меч ложится в руку, придя к нему, и в тот же миг рассеивает иллюзию. — …ты должен провести обратный ритуал, — продолжает какую-то речь Аркхэм, медленно проходя из стороны в сторону у подножия трона, будто и не было ничего. Вергилий моргает, прикладывает пальцы к виску. Из темноты выныривает Алиса и тащит что-то с собой. — Откуда он здесь взялся? — хриплый голос Вергилия перебивает чернокнижника. Демоница приволокла человека, бросив его к вырубленной чаше. Мужчина, молодой, белый как мел, страх парализует его, и он весь дрожит. Ужас, что разливается от Аркхэма и от Алисы, что выбрала свою демоническую форму, приковывает его к полу лучше любых цепей. — Я позаботилась, — беспечно отвечает демоница, улыбаясь частоколом острых зубов, и подталкивает человека ближе к Вергилию. — Все просто. Жизнь и кровь смертного пробуждает ото сна безымянных, — отвечает Аркхэм, и в глубине его жутких глаз нечто загорается фанатичным блеском, — этот человек был охвачен грехами и самый яркий из всех его грехов был гордыня. Он в своей… — Хватит, — обрывает его Вергилий, морщась от назойливого шепота, что вновь начинает проникать в его разум и давить на виски, — меня не интересует этот бредовый символизм. Он не связан с заклятием Спарды. Аркхэм прерывается, покорно склонив голову. Вергилий рассматривает расходящиеся лучами желоба, часть из которых подходят к трону мертвеца. Связь с жертвой и кровью очевидна, отец отдал что-то взамен, чтобы запустить свое заклятие. — Наполни чашу перед собой, — насмешливо говорит Алиса, глядя на него провалами черных глаз, удерживая человека, — одна жизнь взамен другой. Ты освободишь первого демона. Острая боль в висках словно режет изнутри, голос что-то настойчиво требует, и за вереницей незнакомых слов Вергилий все чаще слышит имя Спарды. Сила, что здесь обитает, вцепилась в его разум крепко. Губы у человека трясутся, весь он словно содрогается изнутри, и его лицо искажено ужасом. Вергилий медлит лишь несколько секунд, а затем Ямато взлетает серебряным росчерком. Он ничего не чувствует касательно этого. Это так же легко, как убить бездушного, так же заурядно. Мужчина смотрит на него, не понимая, что произошло, пока полоса на его шее проступает темно-красным, а затем голова отделяется от тела. Корпус падает с глухим звуком, и кровь из него вытекает в чашу. — Милосердно. Быстрая смерть, — говорит Аркхэм, сцепляя руки между собой. — А что я должен был? Снять с него кожу? — Вергилий раздраженно одергивает плащ, проследив, как отсеченная голова, покатившись, остановилась у ног мертвеца на троне. Он вспоминает брата. Что бы тот сказал ему, если бы узнал? Тоже посчитал бы, что жизнь одного человека важнее целого мира? Боль в голове не унимается, гул голосов только нарастает. Вергилий прикладывает пальцы к переносице, сжимая, и чувствует, как против воли у него удлиняются когти, и кончики пальцев чернеют. Во рту отчетливо проступают клыки, и по спине бежит дрожь. — А это было бы гораздо интереснее! — веселится демоница. Она подхватывает голову, кружится с ней и подбрасывает в воздух, а шлейф алых брызг падает на пол. В зале сгущается темнота, концентрируясь вокруг них, лишь кровь в чаше будто светится изнутри, и над ней в свистящем вихре закручивается тень. Она растет и увеличивается в размерах, а затем, бросившись вперед, оказывается у ног Вергилия. Создание принимает очертания некого животного с косматой черной гривой, длинными черными лапами, гибким хвостом. Вместо головы — белый звериный череп с острыми клыками. Все замирают, и Вергилий смотрит на демона, не зная, что он должен делать. Он бегло изучал обряды, но его никогда не интересовал призыв других сущностей, он всегда считал, что нужно полагаться на себя. Но ему, сыну сильнейшего демона верхнего мира, признавать свое неведение перед жалким человеком-чернокнижником и мелкой тварью из бездны, что захватила тело ребенка, немыслимо. Хотя они оба смотрят на происходящее с благоговейным трепетом, чуть ли не припадая на колени, как и тварь перед ним. Освобожденный демон подсказывает ему сам. По-змеиному выгибая тело, тянет к нему черные лапы с длинными когтями. — Спарда… — голос у него, как скользящий по ледяному насту ветер. — Назови меня. Дай мне имя. Вергилий смотрит на создание сверху вниз, мир перед ним тускнеет, исходя рябью, а демон у его ног весь опутан золотыми нитями, что привязывают его к скелету на троне. — Я не знаю твоего имени. Если тебе оно нужно, выбери сам. — Отлично, — шипит демон, поднимаясь в свой немалый рост, и золотые путы лопаются на нем одни за другими. Сила, всколыхнувшись, закручивается вихрями, подхватывает полы длинного плаща Вергилия, бросается к остальным, и весь зал содрогается, будто какой-то механизм запустил свое действие. Мертвец на троне в один момент обращается прахом, слетает золотой венец, почерневший от времени, со звоном падает старый меч. В провалах глазниц мертвой головы демона вспыхивает бледный свет. — Мое имя Гордыня, — произносит он, — я освобожден после двух тысячелетий заточения. Демоница, обнимая отрубленную голову, улыбается во всю нечеловеческую ширину рта, Аркхэм в одобрении кивает, будто сам только что дал имя этой твари. Боль в висках и голос тут же прекращаются, отпуская, вихри сил успокаиваются и косые лучи света вновь проступают над пьедесталом. Очевидно, все сработало. Вергилий обводит взглядом зал, а затем разворачивается, равнодушно оставив демона позади, спускается легко с постамента трона, собираясь уйти. — Господин… постой! — окликает его Аркхэм, поспешно догоняя. — Если дашь ему своей крови, он будет привязан к тебе. Вергилий останавливается, чуть повернув голову, раздумывает несколько секунд. И достает свой меч вновь. Кровь из надрезанной ладони привлекает демона моментально. Черная тварь была у трона, в один удар сердца она уже подле него. Демон вновь склоняется перед ним, тело его так причудливо изгибается, но он припадает перед ним, будто в прошении — не сколько кровь привлекает его, сколько сила, которую он может взять вместе с ней. Из мертвой челюсти появляется черный язык, демон берет Вергилия за руку как трепетный возлюбленный невесту и слизывает с ладони кровь. Черпает силы он изрядно, тянет столько, сколько может взять, ненасытный. Будь Вергилий искушен в этих тонкостях, он бы ограничил демона — высшие иначе себя ведут, довольно было бы и капли силы передать. Но он не умеет, Баул лишь в теории ему об этом рассказывал. Вергилий сильней сжимает рукоять Ямато, а тварь все водит языком по его руке. И, оторвавшись, склоняет свой уродливый череп перед ним. — Я признаю свой долг перед тобой. Ты можешь призвать меня, когда ты пожелаешь, — шелестит он церемониальную фразу. Вергилий отворачивается, слабость на мгновение кружит ему голову, но своего истощения он не показывает, сохранив спину ровно. Не ждет больше ни человека, ни одержимую и покидает зал. Зеркало возвращает его в мир света. *** — Мы не состязаемся, Данте. Они вновь в старой церкви, закат освещает ее изнутри через брешь в крыше. Сталь со звоном сталкивается, братья тренируются. — Мне надоело танцевать, — с раздражением отвечает Данте, отбивая клинок Вергилия сильнее, чем следовало. Вергилий наблюдает за ним несколько дней. С тех пор, как их связь впервые не сработала, он стал смотреть на него пристальнее. Огненный шлейф силы по-прежнему двигался за Данте; разбуженное демоническое находилось в хрупком балансе между человеком и неуправляемым зверем, а концентрация разума по-прежнему была для Данте так же недостижима, как обретение души для низшего. Однако он изменился. Стал часто погружаться в рассеянность, замирал рядом с ним, и взгляд его порой так долго останавливался на старшем, что Вергилий бы подумал, Данте желает спровоцировать его на очередную драку. На все вопросы младший однообразно отвечает, что ничего не происходит. Вергилий не пытался повторно поймать резонанс с тех пор. Он отбивает выпад Данте, шагая легко, навязывает ему прежний ритм схватки, пытаясь свести все обратно в размеренный транс боя, но Данте не хочет уступать. — Ты учишь меня сдерживаться, — говорит младший, нисходящим ударом отбивая Ямато, — но что, если постоянное сдерживание себя только усугубляет все? — Как ты себе это представляешь? — снисходительно уточняет Вергилий, парируя удары тяжёлого меча. — Я много думаю о том, чтобы подавлять свои эмоции, и чем больше я заталкиваю свои истинные порывы, тем хуже мне становится, — Данте наступает, и Мятежник высекает искры, сталкиваясь с клинком старшего. Вергилий уступает, шагнув назад, затем ещё, не отвечает на атаки, лишь блокирует, но младший, будто и не собирается останавливаться вовсе. — Истинные порывы? Вот как? — насмешливо переспрашивает Вергилий. Он уклоняется от очередного выпада Данте, просто шагнув в сторону. Лезвие Мятежника с призрачным шлейфом проносится мимо его лица, с громким лязгом царапает каменный пол и взлетает вновь. Вергилий чуть подается назад, и меч рассекает воздух в дюйме от его шеи, — ты вознамерился меня убить, брат? Это твой порыв? — Мне не помогают медитации, мне не помогает твой режим, я только ещё больше выхожу из себя из-за бездействия. — Ты выходишь из себя, потому что распущен, Данте, — равнодушно бросает Вергилий, — и потому что ты привык получать все просто так. — Может, ты просто сам не знаешь, как научить меня? — Данте усмехается, наступает, и Мятежник круговыми ударами бьет по клинку старшего, целиком захватив инициативу. — Может, ты просто безнадежный ученик? — старший зеркалит его усмешку и тон. — Сражайся, — негромко рычит Данте, прижав меч к лезвию Ямато, так что от давления сталь начинает греться, — что-то способно вывести тебя из себя? Ты живой вообще?! Мечи взлетают, сталкиваясь вновь, младший вкладывает в удар силу пробужденного демонического и выбивает Ямато из руки Вергилия. Но Данте не останавливается, будто разоружить ему недостаточно, и он хочет сцепиться до крови. Старший уклоняется от удара, не пытается призвать свой клинок и очередной выпад блокирует, поймав Мятежник ладонью. От кончиков пальцев до плеча руку Вергилия покрывает черный пластинчатый доспех, лезвие не причиняет ему вреда, он держит его легко, будто это лишь деревянная палка в руках ребенка. — Я расскажу тебе про твои порывы, Данте, — начинает он, крепко удерживая меч, и, потянув его на себя, вынуждает брата шагнуть к себе ближе, — твое влечение ко мне путает твои мысли и мешает твоей концентрации. Младший теряется, чуть выходя из равновесия, когда старший тянет. Сердце у него с гулким стуком ударяется о грудную клетку, замирает и пускается в бешеный пляс. Глаза у Данте темнеют до сумеречного оттенка, ноздри раздуваются от злости, но на бледных скулах выступает слабый румянец. — Что ты несешь?! — рычит младший, яростно дергая рукоять Мятежника в тщетной попытке вырвать его из захвата. — А я не прав? — невозмутимо продолжает Вергилий и, резко крутанувшись, вырывает меч, перехватив его, — ты утратил способность входить в резонанс из-за того, что тебя, видимо, больше интересует, как я держу тебя за руки, нежели то, как создать связь. — Ты в себе?! Да как тебе это вообще!.. Мы с тобой… — Данте настолько теряется, что не может подобрать слов. — Что? Близнецы? Не понимаю, как это связано с желанием, — Вергилий плавно опускает Мятежник, опираясь руками о его рукоять. Данте смотрит на него, будто увидел перед собой развоплощенного царя верхнего мира. — Напрямую. У меня нет к тебе никакого влечения и не может быть в принципе. Ты головой поехал окончательно? Вергилий скептически изгибает бровь, поднимает Мятежник, изящным жестом прокрутив, возвращает брату рукоятью вперед. — Хорошо. Посмотрим.