Замызганное зеркало

      На парах подбиваю Толика встретиться в пятницу. Он ломается. Говорит, уставшим будет, прям в говно. Вот и говорю, надо ловить момент, чтобы отдохнуть. Даже у меня остаться ночевать может, не вопрос. Его это подкупает. Почти что. Говорит, если я заплачу за шестьдесят процентов, он согласится. Говна кусок. Пишу, чтобы платил все пятьдесят, я и так хату предоставляю, пусть не хуеет. Я прячу его от его же ненаглядной, пусть радуется, что я не палю его местоположение, когда она мне пишет в лс. Предупреждение работает. Нехотя он соглашается. Соглашается так, будто плюёт мне в лицо. Я посылаю его нахуй.       Пишу Аркадию «привет» и «всё выгорело», «встретимся в воскресенье».       Он пишет: «Отлично».       Я спрашиваю: «будем трахаться?».       Он: «Если хочешь».       Теперь предлагает выбор мне. Если нам будет не о чем говорить, то ебля – это хорошее отвлечение, при том что первый раз был очень даже ничего. Он… ну, думал обо мне. Хоть он и писал, что хочет секса, он не делал всё так, будто он сука в течке. Голова у него на месте.       «я приготовлюсь, так что возьми презики».       Домой возвращаюсь никакой. В последнее время на парах хуёво. Настолько хуёво, что я не слышу, что говорят препода, записать ничего не могу физически, когда ко мне обращаются, я веду себя как даун – туплю постоянно. Удивительно, что перед Аркадием себя вразумительно вёл.       Рюкзак кидаю на пороге и прохожу в комнату. Открываю шкаф и достаю таз с тряпкой, следом – канистру. Отвинчиваю крышку и наливаю на дно. Закручиваю и убираю. По носу бьёт резкий запах. Сладковатый. Немного с газом. Я наклоняюсь над тазом и дышу. Горло и нос потихоньку раздражаются. Я закрываю глаза. Меня хватает на пять минут, а потом я беру тряпку и заваливаюсь на диван. Прижимаю её к носу и закрываю глаза. Дышу. Глубоко и основательно. В горле дискомфорт, подбирается кашель, но я терплю и продолжаю дышать. Пульс постепенно учащается, лицо краснеет. Появляется шум. Приятный шум, он успокаивает и убаюкивает. Вдох, выдох, вдох. В голове всё вязнет. Все мысли, волнения, тревоги – не то чтобы они были… но теперь их точно нет. Я расслабляюсь, растекаюсь на диване, рука еле держит тряпку, но я прижимаю её. И приходит эйфория. Я кашляю, но не обращаю на боль внимание – становится легко и тепло, в руках и ногах, в животе, глаза слезятся – но это от счастья. Тело будто парит, оно онемело и поднимается к потолку. Я прикладываю вторую руку к тряпке, не слежу за движениями и ударяю себя. От этого начинаю смеяться. И смеюсь долго, так долго, что забываю дышать.       В этот раз обходится без глюков. Хотя я что-то определённо слышал. Что-то поносящее меня. Как обычно. Они говорили, что я говно, ничего не значу, что я урод и никчёмный пидор, что на меня надо мочиться и зарыть в земле заживо, ещё меня можно отпиздить лопатой и разрубить на кусочки. Когда я заканчиваю, никаких сил нет. Голова болит, но я не могу встать за таблеткой, поэтому лежу и бешусь, когда накатывает.

***

      В четверг Аркадий пишет, где мы встретимся – опять на квартире, которую он арендовал на сутки. Я даже думаю спросить, не надо ли мне вкинуться, но мне кажется, он такой человек – если надо будет, скажет, а пока молчит – всё как надо. К пятнице у Толика вообще никакого терпения не остаётся. Он заваливается в мою хату, толкает меня, раскидывает свои ботинки, куртку кидает на пол. Я просто охуеваю от такого отношения. Куртку его поднимаю и кидаю в него, когда он заваливается на диван.       — Ну ты пиздец, конечно, — говорю, — ни тебе здорова, ни как ты поживаешь.       — Ой, блядь, а ты это хотел услышать?       Он кидает пакет с пивом на пол. Будь там стекло, была бы пизда.       — Нет, но ты бы мог проявить, ну, не знаю, уважение? — Я сажусь рядом, куртку Толик кидает в угол.       — Педики уважения не заслуживают.       — Ясно-понятно. — Я поправляю волосы.       Толик достаёт из пакета пластиковые стаканы. Отдаёт мне. Лезет за двухлитровой бутылкой, открывает и наливает до краёв.       — Это пиздец, — говорит он и ставит бутылку на пол, стакан забирает и плескает пиво на диван. — Великодушно прошу меня простить, но, — он делает пару мощных глотков, — в рот я это ебал.       — Ну и чё она? — говорю я, подбирая ноги и прижимаясь к спинке.       — Да коза она – вот чё она. «Толя, а когда мы пойдём гулять? Толя, а когда мы поедем на море? Толя, а где ты пропадаешь? Толя, Толя, Толя»… заебала, одним словом. Вроде не дура пятилетняя, но всякую хуйню спрашивает. Я типа достаточно не делаю, чё за хуйня? — Он снова выпивает и уже больше половины стакана нет. Я отпиваю немного. — Я делаю дохрена, я, что ли, виноват, что она дома на жопе ровно сидит и ничё не делает. Подружек ей, блядь, недостаточно, нужно ещё меня приплести. «Давай сфотаемся. Давай пойдём в кафе. Давай, давай, давай»… сама бы чё-нибудь сделала. На работу, например, устроилась.       — Ну а ты ей об этом говорил?       — Я, блядь, похож на человека, который не говорит об этом? Ты меня, Валь, за кого ваще держишь? — Он добивает стакан и наливает себе ещё. Учтиво предлагает мне, но я отказываюсь. — Она только и делает, что ноет изо дня в день. Больше ей моего внимания нужно, куда, блядь, больше? Оно у неё ниоткуда не сыпется?       Если так о внимании вообще можно сказать.       Я не чувствую, что хочу нажираться. Даже если это означает трезвым слушать нытьё Толика.       Чем больше он пьёт, тем дальше его заносит. Не только в Светке дело, дело и в ебучем начальнике с работы, в задержке зарплаты, в удержании отпуска, даже, блядь, во мне.       — А я тут, блядь, при чём? — Меня заносит так же, как и его.       — Да хуй я знаю, бесит меня, что ты педик. Ещё это чмо мне скинул, покрасоваться решил?       Чмом у нас являются все парни, которые выглядят лучше Толика. Он не признаёт такие понятия как «красота» или «уродство», но на уровне инстинкта всех красавчиков погоняет, как смазливых гомиков, у которых внешность на первом месте.       — Блядь, ты тупой? Я встречался с незнакомым человеком. А если бы он меня решил зарезать нахуй? Ты бы потом мог в полицию эти данные, блядь, отнести, вот зачем я это сделал. Не ебёт меня, знаешь ли ты, с кем я трахаюсь!       — А я даже не хочу знать, с какими педиками ты там встречаешься и почему.       — Ага, блядь, даже если меня убьют?       — Если убьют, сам же виноват будешь.       — Вот поэтому!.. Поэтому я написал тебе.       — В рот я это ебал. Лопуха ты кусок…       Он, блядь, безнадёжен.

***

      Утром работает будильник. Я слышу не сразу, зато его слышит Толик. Стучит мне по лбу телефоном.       — Опять твоё говно, — шипит он.       — Иди нахуй. — Беру телефон и отключаю будильник. Размазываю ладонь по лицу. — И домой тоже можешь ебать, — зеваю я.       — Вот ты как к другу?       — Но я же педик, — ухмыляюсь, — чё ты ещё от меня хотел?       — Действительно.       Он уходит на кухню, льёт воду. Я встаю и цепляюсь носком за бутылку. Пинаю её в сторону, она врезается в стенку. Вроде выдул немного, а ощущение, будто выпил больше Толика. Блядь. Плетусь в ванную. Кое-как чищу зубы, потом заходит Толик.       — Это что, блядь, стрит-арт? — Он смотрит на зеркало, занавешенное полотенцем.       — Разбил просто, нет денег новое купить.       — Откуда бы они у тебя были, — он пихает меня, — если ты не работаешь. Не заебало ещё на родительской шее сидеть? — Толик моет лицо.       Я смотрю в фиолетовую махру.       — Не заебало.       — Ну везёт, — говорит, встряхивает руки и вытирает их о полотенце на зеркале – оно сползает ещё ниже. — Спасибо за компанию, — говорит и выходит.       Я за ним:       — Жрать будешь?       — Не, к Светке дуть надо.       — Типа уже всё? Помирились? — Только когда бы.       — Мозги, что ли, отшибло? — спрашивает. — У неё хоть хрючево нормальное.       — Так ты за еду продаёшься? Понятно. — Я смеюсь.       — Ты бы попробовал, понял, что тут к чему. — Он натягивает ботинки, потом что-то ищет. — Блядь. Будь другом, — говорит, — куртку принеси. — Он протягивает руку.       Я тру нос, кашляю и иду. Достаю её из угла и отношу Толику.       — Ладно, — он протягивает мне руку, — было хорошо, но в реальность тоже надо возвращаться.       Я жму его ладонь.       — Давай, бывай, — говорю ему, а он кивает.       Я остаюсь один. Чувствую себя сносно. Собираю бутылки и стаканы по комнате и запихиваю их в пакет, который оставляю у двери. Открываю окно в комнате и накидываю толстовку. Иду на кухню и открываю окно там тоже. Ставлю чайник, насыпаю себе кофе. Жду. Если бы знал, что так получится, договорился бы с Аркадием на сегодня. Я оглядываюсь, ищу телефон. Возвращаюсь в комнату, беру его и захожу в «Вк». На кухне сажусь за стол и включаю музыку. Захожу в диалог с Аркадием и пишу: «привет. как дела?». Последний раз был ночью. Он вообще всё время поздно ложится. Музыку свою, что ли, играет? Прям до ночи? Пиздец.       Задувает ветер и я кашляю. Закрываю глаза. Яблоки будто отсохли. Закинуться сегодня, что ли? Хотя тогда завтра будет не очень. А надо быть хотя бы в норме. Откладываю телефон и щупаю своё тощее лицо. На щеках щетина. Кожа под глазами мягкая и мерзкая. Вспоминаю, как он трогал меня. Всего меня, не обращая внимание на то, как я выгляжу. Моя внешность «особенная». Я «красивый». Когда это я говорю себе, меня выворачивает – живот крутит. Когда я слышу нечто подобное от других, даже если вся их похвала сводится к «у тебя нормальная внешность», мне хочется их забить. Будто они не видят, в каком я, блядь, состоянии. Это всё враньё. Наглая, неприкрытая, блядь, ложь.       Я растекаюсь на стуле. Чайник бурлит.       Может, это не совсем так, по крайней мере, когда это сказал Аркадий, у меня башню не снесло. Я, скорее, был… ну, обескуражен. Что такой, как он, может во мне найти. Он назвал, что нашёл. А я, по сути дела, послал его нахуй. Молодец. Это то, что я должен был сделать, после того как он сказал, что мы могли бы продолжить встречаться. Дебил, что ещё сказать. Осёл. Придурок.       Я встаю и заливаю кофе. Разбавляю водой из-под смесителя. Сажусь обратно. Беру телефон.       Аркадий ответил, ещё и онлайн: «Всё хорошо».       «чем будем завтра заниматься?» — спрашиваю.       «Хочу немного поговорить», — отвечает кратко.       «например?»       «О тебе, о себе, о том, что мы можем сделать вместе».       Как размыто. Не хочет палиться. Так ему и пишу.       Он отвечает: «Ахах. Да, это так».       «Ахах».       Я блокирую телефон и отпиваю кофе.       Музыка пропадает, я кашляю.

***

      Снова встречаемся у метро. Аркадий выглядит так же, как на фотографиях. Сначала я не понимал, в чём секрет его такого свежего вида, а сейчас понимаю – у него нет синяков под глазами. Вообще. Никакого серого налёта. Охренеть. Не думал, что так может быть.       В этот раз, в отличие от первого, он более доступен, с ним можно говорить и он говорит со мной. Того, о чём говорили в прошлый раз, не касаемся. По пути он спрашивает, чем я увлекаюсь.       — Да, — говорю, затупая, — ничем особо. Хернёй всякой страдаю.       — Прям совсем ничем?       — Ну, как… Нельзя же сказать, что ты рисуешь, если ты занимаешься этим от силы раз в месяц. А то и два-три, ну пиздец же, не считается, да?       — Так ты рисуешь?       — Иногда. — Я смотрю в асфальт под ногами, кашляю, не разжимая губ.       — В традишке или цифре?       — Традишке.       — Есть фотки?       — Ой, блядь, — я достаю телефон, — это было так давно, что я не помню.       Открываю галерею и листаю сохранёнки. Аркадий улыбается, говорит, что тоже над этим смеялся. Я цепенею. Он близко, видит, что у меня тут в руках, и комментирует это. Он озадаченно смотрит на меня. Своими блядскими зелёными глазами. Я отвожу взгляд. Опускаю его, сжимаю телефон. Сглатываю, подношу палец и снова листаю. Нахожу. Для кого-то сфотал и не удалил. Показываю Аркадию.       — Необычно, — сразу говорит. — Это что-то типа экспрессионизма? — Он берёт телефон.       — Не ебу, что это.       — Это когда автор стремится своё состояние передать, если я ничего не путаю. Не обязательно реалистично. У тебя вроде бы что-то к реализму идёт, — я протягиваю руку, но Аркадий телефон не возвращает, — но вот детали особенно выделяются, типа перекошенного лица, ассиметричных глаз, разной высоты плеч.       — Блядь, — я машу рукой, и он возвращает телефон, — я просто рисовать не умею. — Убираю его в задний карман.       — А в каком состоянии ты обычно рисуешь?       — Я так давно этого не делал, что не скажу. Ну, наверное, когда хуёво, знаешь, надо, ну, чё-то с чувствами сделать. Ох, блядь, — говорю и тру нос, — в плане… не знаю, просто бывает говёно, думаешь, что весь мир против тебя и с этим типа ничего не сделать. Если тебя какой-то человек заебал, — мы подходим к дому, — ты это можешь ему высказать, а если это абстрактная хуйня, — заходим внутрь, — то… куда это дело направлять? — Подходим к лифту. — Ты можешь, конечно, поорать, написать мемуары об этом, можешь кому-то высказаться, но это типа другое. Я думаю, что это другое.       Лифт приходит.       Аркадий не отвечает. Я смотрю на него.       — Вот ты вроде бы материшься, — говорит он, — ведёшь себя вызывающе, но думать умеешь.       Я смеюсь.       — Это хуёво?       — Это опять несовпадение ожидания и реальности. — Аркадий улыбается. — Мне это нравится.       Я застываю с улыбкой, прикрывая зубы губами.       Ему это нравится.       Правда, нравится?       Я тру нос, закрываю рукой рот и кашляю.       Мы выходим и направляемся к квартире. Аркадий заходит первым, я за ним. Он разувается и разуваюсь я. Снова повторяю за ним все действия. В этот раз рюкзак он берёт с собой на кухню. Предлагает сесть, говорит, что всё приготовит. Я не уточняю что, потому что он достаёт бутылку вина. Красного, полусладкого – читаю на этикетке. Затем – сыр и что-то типа ветчины.       — Так у нас сегодня культурный ужин? — спрашиваю.       Аркадий смеётся:       — Типа того.       Из шкафчиков достаёт тарелки и бокалы – бокалы, которые прямо, блядь, для вина. Мне такого ещё никто не устраивал. В животе бурлит. Аркадий занимается нарезкой, потом ставит тарелки на стол. Из рюкзака достаёт штопор, говорит, что носит для непредвиденных случаев. Откупоривает бутылку, берёт бокалы и наливает. Садится напротив меня. Смотрит в глаза. Улыбается, обнажая зубы. У самого-то, блядь, ровные. Завидую. Он берёт бокал за ножку и держит над тарелкой, я тоже беру бокал и чокаюсь с ним. Тоже улыбаюсь, кажется, забывая на мгновение о зубах.       — Итак, — говорю, — что у нас на повестке дня, товарищ Аркадий?       Его это веселит.       — А что бы вам хотелось обсудить? — Он отпивает и берёт кусок сыра.       — Ну, как что… ты вроде сам предлагал: тебя, меня, ну и нас. — Это я говорю без уверенности.       Какие тут «нас»? Никакого «нас» ещё не существует.       — Наверное, мне бы хотелось узнать, — говорю, — в плане, какие отношения нас ждут. В плане мы будем вот так вот встречаться и иногда – или не иногда, – трахаться, или мы будем прям встречаться? Я, — смотрю на него, — ещё ни разу не встречался с пи… — прикусываю себе язык, чтобы не сказать «пидором», — то есть, — ухмыляюсь, он же, блядь, всё понял, — с парнем. Я встречался несколько раз, но из-за секса. Дальше ничего не было. Не устраивал. Ну или они хотели только перепихнуться. Один так вообще говорил, что он не пидор, просто хочет с парнем попробовать, — Аркадий смеётся, — вот-вот, попробовать он хочет, блядь, чё за приколы? Если хочешь, то ты пидор. На десять процентов, но пидор, и никак иначе.       — Да уж, — у него всё лицо улыбается – не знаю, как это возможно, но так было, — разные бывают, мне тоже интересные попадались. — Он отпивает и закусывает. — Ты ещё ни к чему не притронулся. Не нравится?       Улыбаюсь.       — Я человек простой, мне и пивас сойдёт, а ты тут целую поляну накрыл. — Он выглядит довольным. — Я не привык… к такому вниманию, — говорю и наконец отпиваю. Вкус… нормальный. Не пиво, но пить можно. Сыр с ветчиной оказываются вкуснее. — Так что там насчёт нас?       — Я тоже хотел это обсудить. Я бы хотел чего-то – чего-то, да, – серьёзного.       — Но начал ты с секса? — Тяну ещё кусок.       — Считаю, что лучше сразу узнать, подходим мы друг другу или нет. Секс – это хорошее подспорье. Если бы ничего не вышло, разошлись. Если бы никто не хотел ничего большего, можно было остановится на сексе.       — Типа беспроигрышная комбинация? — Я увлекаюсь едой и забываю о бухле.       — Типа того, — кивает он. — А ты хочешь серьёзных отношений?       Я застываю с куском сыра в руках. Отпускаю его и беру вино. Пью.       — Ну, наверное, я не совсем знаю, что в этих серьёзных отношениях должно быть, но, наверное, мы сообразим?       — Конечно, — говорит и снова поднимает бокал, я улыбаюсь, но чокаюсь. Хороший тост.       — Слушай, — щурю глаза, — а тебе не кажется, что ты, типа, ну, дохуя хороший?       Его это удивляет.       — То есть?       — Ну, ты красавчик, чего скрывать, будто с подиума сбежал, ведёшь себя… нормально, адекватно, вроде бы без тупых закидонов. Разговаривать умеешь. Вроде даже знаешь, чего хочешь. Вот, это вообще законно? — Я отпиваю.       — Я очень заносчивый, — говорит он, а у меня вино чуть через нос не идёт.       — Это где?       — Ещё не было повода быть таким, но я считаю, что я всегда правый.       — А если был левым? — лыблюсь как дурак, это Аркадия смешит.       — Был бы левым до мозга костей. — Он говорит это с заметным наслаждением.       Я кашляю.       — Ну как скажешь, — соглашаюсь с заявлением.       — А ещё ты не знаешь, какие у меня планы на тебя. — А вот это вызывает интерес.       — Что? Сразу под венец?       Его это веселит.       — Может быть, — отвечает он. — А может, я жду момента, когда мог бы тебе открыться, а потом как следует высечь, — улыбается он вполне, блядь, загадочно.       — Высечь? Типа на камне?       От этого он смеётся сильнее.       — Плетью высечь.       — А-а, — до меня доходит, — тебе бдсм нравится?       — Может быть, — говорит он и допивает, — а может быть, мне абсолютно на это без разницы, и я вожу тебя за нос.       Он берёт бутылку и наливает себе. Потом поворачивает её ко мне. Я за пару глотков допиваю своё. Даю ему налить.       — А ещё ты можешь быть манипулятором и абьюзером, да?       Аркадий ставит бутылку и берёт сыр.       — Как ты догадался? — Ему нравится эта игра. Вовлечён как мальчишка. — Очень может быть.       — А может и не быть, я понял, — киваю.       — Схватываешь на лету.       — Блядь, а чего ты от меня хотел? — Я настроился на нужный лад и могу пить вино, не думая о вкусе и закусках.       — Я хотел малое, а получил большее.       Я смеюсь.       — А потом разочаруешься, когда поймёшь, что тебе показалось. — Поднимаю за него бокал.       — Надеюсь, что нет, — теперь он чокается со мной.       Так вот она что за питейная культура, о которой я столько слышал. Это же она?

***

      День мы закончили вялым и долго мучительным сексом. Оба хотели, но были не в состоянии. Не сказать, чтобы мы были разочарованы, но слишком часто говорили друг другу, что стоит это дело перенести. Но в то же время было жалко меня, который ради этого свои кишки прочистил. Да, было, блядь, жалко, и мы пробовали, пока получалось. Дольше всего этого сосались. Кажется, Аркадий обмусолил меня везде. Его развезло, он покраснел, взгляд потупел, он почти каждую минуту говорил, что я красивый, а у меня не было возможности возразить. Я хотел, почти начинал, а потом думал, ну его в сраку, и отдавался тому, что чувствовало полуонемевшее тело.       Я просыпаюсь первым. Аркадий спит, закинув руку на меня. Я пытаюсь аккуратно выползти из-под него. Почти получается, но он не просыпается. Плетусь в ванную, и там на меня из зеркала кидается отражение. Я даже в первую секунду не понимаю, кто это стоит справа от меня, пырю на него, а вижу себя: с всклокоченными волосами, выпученными глазами, фиолетовыми синяками под глазами, перекусанными губами и лицом, запятнанным веснушками. Я тут же отворачиваюсь, закрываясь рукой. Забыл, блядь. Блядь, забыл. Как можно было? Блядь.       Прикрываясь рукой и не поднимая глаза, я обшариваю пространство. Ну да, ничего нет. Я поворачиваю кран и умываю лицо. На стене висит полотенце. Даже не знаю, кто им пользовался, но поебать, вытираюсь и захлопываю за собой дверь. Она гремит. Достаточно громко, чтобы разбудить человека. Блядь.       Я заглядываю в комнату. Аркадий тянется, смотрит на моё пустующее место, а потом – в дверной проём.       — Извини, — говорю, — я дверью, блядь, хлопнул.       — Ничего, — мято тянет он. — Сколько времени?       Пожимаю плечами. Ищу среди вещей свой телефон, Аркадий переворачивается на спину.       — Ещё семи нет, — говорю.       — Ты всегда так рано встаёшь? — Он трёт глаза.       — Нет, просто не спалось.       Я подхожу к кровати и залезаю под одеяло. Забираю подушку у Аркадия. Он смотрит на меня. Его это вообще не трогает. Он обнимает меня, прижимает к себе. Руки холодные, а тело горячее. Целую его в губы.       Лежим вместе до будильника.       — Тебе сегодня на пары? — спрашивает он.       — Да, к половине одиннадцатого.       — Скоро будешь выходить?       — Да. Хочешь проводить? — Я не надеюсь на положительный ответ, но Аркадий кивает.       — Провожу.       Блядь. Это мило. Прямо как в отношениях. В которых мы, вроде как, и состоим.       Утыкаю лицо в подушку. То есть одного секса хватило, чтобы это стало возможным? А если он реально потом разочаруется? Если узнает, какая я падаль на самом деле? Если узнает про бензин… Блядь, это никому не понравится. Может, это повод? Повод бросить ради, блядь, нормальных отношений? Я ж этого хотел – чтобы со мной кто-то был. И вот он есть. А я могу всё, блядь, испортить. Нужно вылить канистру и выкинуть эту пропитанную сотни раз тряпку. Но я вспоминаю этот паршивый едко сладкий запах и меня мутит – мутит одновременно в хорошем и плохом смысле. Я закусываю губу. Голову кружит, я понимаю, от недостатка кислорода. Аркадий тормошит за плечо. Я отрываю лицо и делаю глубокий вздох, который успешно перерастает в кашель. Долгий и мучительный. Аж живот болит. Аркадий резко поднимается и уходит куда-то, потом возвращается, говорит выпить. Воды мне принёс. Дрожащими руками беру стакан и выдуваю, сквозь лезущие «кхе-кхе».       Аркадий забирает стакан. Я тру рукой губы. Он трогает моё лицо. Я выгляжу убого: весь красный, глаза слезятся, небось ещё и опухли.       — Ты лечишься? — спрашивает он.       — Да, но не помогает. Я, правда, пытаюсь, но, блядь, мне кажется, ничего не поможет.       — Нужно найти хорошего врача.       Я ухмыляюсь.       Начинается на «п», заканчивается на «р». Вот кто нужен таким, как я. Но вслух я, конечно, этого не говорю. Киваю, соглашаюсь с его словами. Он всё равно не будет следить за этим. Никто, кроме меня, за этим, блядь, следить не будет. А я… не уверен, что смогу от этого отказаться.       Облизываю сухие губы и встаю с кровати. Ищу в куче свои вещи и одеваюсь. Аркадий тоже. На кухне остались только пара кусков ветчины и сыр, ими перекусываем.       — Можем выйти пораньше и купить ещё чего-то, — говорит он.       — Мне достаточно, — отвечаю и тру нос. — Аппетита чё-то нет.       — Понял.       Если он не настаивает, то, наверняка, сам несильно хочет. Лучше провести время так, чем выходить и есть на ходу. Кашляю от представленного ветра. Никакой весны, никакого лета.       В половину мы выходим. Рюкзак Аркадий оставляет, но берёт с собой вейп. Предлагает мне, но я отказываюсь, поэтому парит он один.       — Слушай, — говорю, — я тебе точно ничего не должен?       — То есть?       — Ну, ты квартиру снял, всё это хр… всю… короче, вечер организовал, это же денег стоит. В плане – не должен ли я тебе.       — Да нет, — говорит и приставляет вейп к губам. — Если бы я не хотел тратиться на квартиру, я бы тебя в свою повёл. Это ведь моё предложение было. Единственное, что я бы от тебя попросил, наверное, тоже что-то подобное устраивать. Но часто не надо. Это так – знак внимания.       — Хорошие, получаются, знаки внимания, — улыбаюсь я. — Но я тебя понял. Просто отплатить той же монетой, ведь мы друг другу, получается, — удерживаюсь от «блядь», — не чужие люди.       — Именно так. — Он тоже улыбается и затягивается.       — Если не хочешь встречаться на своей квартире, можно на моей.       — У тебя своя?       — Ну да, снимаю.       — Это сэкономит мне пару тысяч, — звучит и выглядит довольно.       — Тогда договорились.       — А ты не боишься, — он выпускает пар, — что я тебе что-то сделать могу?       Не буду же я ему признаваться, что всё страшное уже придумал.       — А что ты можешь сделать? — смотрю на него.       Он выжидательно молчит, снова затягивается и со вздохом говорит:       — Убить, например.       Я заливаюсь смехом на всю улицу.       — Тогда… тогда, — не могу начать, — почему ты не сделал этого раньше? Блядь, боже, — кладу руку ему на плечо.       — Так мне же надо было что-то получить от тебя, когда наиграюсь, тогда и убью.       А я продолжаю смеяться.       — Это пиздец! Вот он, какой у тебя план. А я голову ломал, чё ты такой хорошенький. Всё встало на свои места! — так и иду, вцепившись в его плечо, а он выслушивает мой тупой ржач и сбитую речь. Блядь…       — Или я опять всё это выдумал, — вставляет под конец.       — Или так! Блядь, я умираю…       Горло хочется вырвать – ноет, сука, пиздец. Мышцы в животе – обрезать к херам, чтобы ничего ими не чувствовать… Вот это, конечно, прикол. Не я один о лютом пиздеце думаю, не я один.       До метро доходим спокойно, меня иногда пробирает на «ха-ха», но и только. Едем тоже тихо, сидим, я осматриваюсь по сторонам. Людей много, но не так, как в час пик. Можно спокойно дышать. Я смотрю на Аркадия, потом вокруг. На него никто не смотрит. Мне так кажется. Уверен, будь здесь пара молодых баб, они бы на шею ему вешались. Как иначе? Вниманием он, наверняка, не обделён. Аркадий осматривает поезд, потом возвращается ко мне, будто я – конечная точка. Меня тянет к нему, я удерживаюсь. Только ухмыляюсь. Он улыбается в ответ, будто понимает меня.

***

      Дома первым делом иду к шкафу. Открываю его и смотрю на белую канистру. Рука не поднимается от неё избавиться. Я тру пол носком. Надо бы, надо, блядь, но – как же? Как это сделать? Я смотрю на неё, не моргаю, глаза сохнут. Горло тоже сохнет. Когда я решаюсь моргнуть и проглотить слюну, всё режет. Я протираю веки, потом жму горло.       Попробую завтра.       Прикрываю рот рукой, трогаю щетину. Смотрю на канистру.       Я же её не выкину? Не смогу. Не смогу, блядь.       Она хотя бы останется со мной, если Аркадий меня бросит. Я смогу вернуться к тому, чем жил раньше, без каких-либо потерь. Без лишних трат: со стороны денег, со стороны времени. Хоть что-то останется прежним, что-то будет неизменным. Ничто не гарантирует, что его отношение ко мне останется таким, какое оно есть сейчас. Что он реально не разочаруется во мне. Что он не изменит своего отношения, когда узнаёт меня больше. Когда поймёт, что кроме этого хабальства, во мне ничего нет.       Живот крутит, я сжимаюсь. По коже расползаются ледяные мурашки. Хочется в туалет. Я кашляю. Закрываю рот рукой и задыхаюсь, потому что не могу сделать вдох.

***

      Светка обороты не сбавляет, Толик тоже – он уже грозится разорвать с ней отношения, нахуй надо? Когда я поддерживаю эту его идею, его пидорасит сильнее – кажется, ему хочется, чтобы я его ещё и отговорил. А не дохера ли хочет? Сам решить ничего не может и перевешивает на меня своё обязательство.       «да ты охуел», — так и пишу.       «Педика не спрашивали», — отвечает вполне лаконично.       Я жму плечами и выхожу из диалога. Не надо так не надо. Кто я такой, чтобы ещё общение с собой навязывать.       Пишу Аркадию: «как дела?», потому что вижу его в сети.       Он читает сразу. Это греет мне душу. Я улыбаюсь, прижимаю ноги к груди, держу телефон перед лицом. Что-то пишет.       «Хорошо»       «А ты как?»       «жду с тобой встречи», — слащаво, но лучше я, блядь, не придумал, и всё равно улыбаюсь. Даже показываю зубы. Когда доходит, смыкаю губы и тру нос. Кашляю.       «В четверг или пятницу?» — приходит ответ.       А когда там меньше пар? Или пропустить? Мы же будем на моей квартире, да? Это упрощает задачу. Вечером встретимся, утром разъедемся. Как же это хорошо.       Пишу «в четверг». Облизываю губы. «что-то купить?»       «Можем скинуться и вместе купить».       Как же мне всё это нравится. Я прижимаю телефон к груди. Чувствую себя малолеткой, которой купили любимую игрушку. В голове даже появляется туман. Я дышу с наслаждением без тряпки. Вот бы так было всегда.

***

      Аркадий приходит к семи. Теперь я впускаю его, а он закрывает дверь. Снимает куртку и ищет вешалку, но крючка нет.       — Извини, тут так тупо, — я беру его куртку, — я в шкаф её повешаю.       — Хорошо, спасибо. Где у тебя ванная?       — Первая дверь слева, — говорю и захожу в комнату, беру плечики и надеваю куртку, аккуратно пристраиваю между своими вещами. Глажу по рукаву.       Слышу, как подаётся вода в ванной. Подхожу к двери.       — Возьми коричневое полотенце, — говорю.       Он кивает.       — А что у тебя с зеркалом? — указывает на фиолетовую махру.       Блядь, я о ней и забыл.       — Да я разбил зеркало, неудачно получилось. Новое купить пока не могу, — ухмыляюсь, будто дело действительно в этом, — вот и завесил, чтобы не порезаться там.       — Может, лучше его снять?       — А вдруг рассыплется? — говорю я. — Оно вроде целое, но треснутое. Очкую.       — Но лучше бы всё равно снять.       Я соглашаюсь. Снимать я его навряд ли буду. Хорошо, что ещё хозяйка квартиры не приходит – башню бы мне оторвала.       — Ты ещё ничего не заказывал? — спрашивает Аркадий.       — Блядь, я забыл, — говорю, — пойдём закажем.       Телефон у меня в комнате, мы садимся на диван. Открываю приложение.       — Что будешь? — спрашиваю.       — А что ты хочешь?       — Мы что, блядь, будем по-английски уходить от ответа?       Аркадий улыбается.       — Мне всё что угодно подойдёт, — говорит он.       — Даже хлопья с молоком?       — Не настолько, — смеётся он.       Я оголяю зубы. Делаю вдох ртом и понимаю это – воздух обдаёт прохладой. Закусываю губы.       — Ну, тогда выбирай, пицца или бургеры?       — А бургеры с картошкой?       — Обязательно.       — Тогда их.       — Ещё давай сырные эти шарики возьмём? Прикольные.       — Давай. — Аркадий прижимается к моему плечу.       Я смотрю на него, тянусь и целую. На время забываю о заказе, Аркадий тоже. Он смотрит прямо на меня. На мои глаза, мешки под ними, на мой торчащий нос, грёбаные скулы, на всё моё лицо – от этого я зажмуриваюсь. Напрягаюсь. Разве это, блядь, привлекательно?       — Давай сделаем заказ, — говорит Аркадий.       — Да, давай, — отвечаю и тыкаю в телефон.       Выбираем, а потом продолжаем. Он снова трогает меня везде. Не стесняется. Считает, что может это делать – что может трогать это тело и не испытывать к нему отвращения. К этой ёбаной коже с блядскими веснушками, к торчащим костям, впалому животу, к тупым торчащим как у Чебурашки ушам, к перекошенному лицу, которое было бы лучше размозжить лопатой. Как они все говорили. Как они иногда делали, когда пытались закопать меня. Когда ссали на меня…       От этого делается гадко, я отворачиваю лицо. Будто у меня моча сейчас во рту. Я проверяю, ничего нет, но сглатываю с напряжением, будто всё-таки она там есть.       — Что-то не так? — спрашивает Аркадий.       — Нет, — я моргаю и начинаю кашлять, — всё нормально. Я просто подумал… о чём-то. Забыл. Отвлёкся, — вздыхаю и пытаюсь прогнать паршивые образы из головы. Это всего лишь глюки, это не по-настоящему. Почти всё не по-настоящему.       Звучит музыка. Я не признаю её, не знаю. Аркадий оборачивается к шкафу.       — Я сейчас, — говорит и встаёт с дивана.       Подходит к шкафу, находит свою куртку и достаёт из кармана телефон. Принимает звонок, а я смотрю между его ног. Там белая канистра. А ещё там зелёный таз и тряпка на дне. Надо было их перепрятать. Блядь. Он их не заметит. Не должен.       Я сглатываю и кашляю.       — Да, — доносится сквозь шум голос Аркадия, — допустим могу, а что? Выйти некому? Ага, а если бы я не мог? — Он опирается рукой на дверцу шкафа. Опускает голову. — Ну вы, конечно, мозги. — Голос у него другой: строгий, отчитывающий. — Да понятное дело, выйду. Куда денусь? Только так больше не делаете. Вы время видели? Вот и я видел. Ага, «до свидания», — говорит и отключается. Кладёт телефон обратно в куртку. — Что это у тебя? — теперь он обращается ко мне.       — О чём ты? — сохраняю хладнокровие.       Он не поймёт. Не должен понять. Это лишь плешивое совпадение, и в канистре может быть не бензин. Там может быть, что угодно, блядь.       — Я про канистру, зачем она тебе здесь? — Он пинает её носком.       — Толик попросил передержать.       — А таз и тряпка?       Блядь.       — Поставить было некуда.       Он разворачивается, а на лице… окаменелое выражение. Я сжимаю кулак. Какой-то мышц на лице дёргается.       — Просто не говори, что ты, — он накрывает лицо рукой, — боже… серьёзно?       — Что «серьёзно»? Блядь, что ты там себе придумал? — Я завожусь.       Он не должен понять. Не должен.       — Ты думаешь, я торчок? — так и спрашиваю.       — А нет? — Он убирает руку и смотрит на меня.       На его лице ничего толком не меняется, но я понимаю – он зол. Ещё как зол.       Не успеваю сказать «нет», как он двигается ко мне и хватает за плечо. Смотрит прямо в глаза. И дышит пиздецки тяжело.       Я вздыхаю.       — Даже если да, то что?! — взрываюсь. — Какая нахуй разница? Это не наркотики!       — Блядь, по-твоему, чем бензин отличается от героина?!       — Да не ебу, но бензин – это не наркотик!       — Ты тупой?! Он – не наркотик, потому что так решила страна, потому что он нужен и его нельзя!.. Нельзя внести в сраный реестр. Поэтому это – не наркотик.       Он отпускает меня.       — Блядь, — он снова закрывает лицо рукой, а я своё корчу, — почему, блядь? Нахуя тебе это надо?       — Надо и всё! Тебе не понять! Ты… — Прикусываю язык. Нет, блядь, я до такого не опущусь. Я так не сделаю.       — Что? — говорит он. — Чего мне не понять?       — Забей. Кого это ебёт вообще? Да, я торчок, не нравится?       — Слушай, — он убирает руку, — меня ебёт, блядь. Понял?       — Да с хуя ли? Ты вообще со мной встретился, потому что хотел потрахаться! И я уверен, тебе просто уроды нравятся.       — Ты… ты чё сейчас несёшь?       Я кусаю губы.       Такими темпами я ему всё скажу.       — Ты ведь соврал, да? Когда говорил, что я… красивый, и всё это дерьмо? — Живот начинает крутить. Я начинаю дышать через рот и не совсем здорово улыбаться. Меня заносит всё дальше и дальше. — Ты типа не видишь, какой я? Что я на самом деле из себя представляю? Что я… блядь, я урод, и это не обсуждается, а ты… блядь, такое говоришь.       — Боже, — он вздыхает, шатается, — я знал, что всё плохо, но не думал, что настолько.       — Ох, посмотрите. Тебя это разочаровывает? — И почему я пытаюсь его задеть? Единственного, блядь, человека, который нормально ко мне относился? Что я, блядь, делаю? Я закрываю лицо руками. — Блядь, какое же я чмо… я всё испортил, да? Испортил же… Блядь. Долбаёб. Придурок. Тупой пидор.       И голоса в голове усиливаются, они говорят, что всё так, что я опять проебался, что я дебил и идиот, они ржут надо мной и тычут в меня пальцами, орут в уши и говорят, что забьют как свинью, подвесят тело и распотрошат, а потом отымеют. Потому что я пидор и заслужил.       — Прости, — еле выдавливаю из себя, — ты уйдёшь, да? Уйдёшь же? Блядь, конечно. Б-блядь, — перехватывает дыхание, я начинаю кашлять.       В этот раз кашель влажный, я склоняюсь над диваном и пытаюсь выхаркать лёгкие. Лицо краснеет и потеет. Изо рта течёт слюна.       Я чувствую его руку на своей спине, поднимаю глаза. Он рядом, а на его лице ебучее сожаление. Это я знаю. Так я на себя смотрел, когда говорил себе, что я выгляжу нормально, что я не урод, что мне это только кажется, а потом меня мутило.       — Успокаивайся, — говорит Аркадий и трёт по спине.       — Ты не уйдёшь?..       — Нет. Пока что нет.       Я ухмыляюсь.       — А потом уйдёшь насовсем?       — Не знаю, зависит от того, что ты решишь делать.       — А что тут решать? — не понимаю я.       — Хочешь ты лучшей жизни или остаться в этом. — Он говорит серьёзно.       — Блядь, по-твоему, я не пытался? Не хотел лучшей жизни? Хотел этого дерьма?       — Не знаю, что ты там пытался, но результат мы с тобой видим.       Результат – это единственное, что имеет значение.       Я опускаю голову. Свешиваю её. Шея не держит.       Вот как это убого выглядит со стороны. Вот как я выгляжу на самом деле. Вот как меня видит он.       Я закрываю глаза. Дышу через нос. Пробую успокоиться. Потом смотрю на Аркадия.       — Тебе пиздец достался, а не человек.       — Я это уже понял, — говорит он. — Но, если я ничего не попытаюсь сделать, будет ещё хуже.       — А что ты… хочешь сделать?       В смысле, для меня? Помочь мне? Да какой ему с этого прок.       — Отвести тебя к специалисту. Я же говорил, нужен хороший врач.       — Ты ебанулся? — говорю, цепляясь за него глазами. — Ты знаешь, что они обо мне скажут?       — Ничего они о тебе не скажут.       — Скажут, что я ёбаный торчок! Что меня лечить надо! Что я псих ёбаный!       — А что из этого не так? — Его лицо снова каменеет. — Тебя надо лечить. Если ты отказываешься, то… я уйду. Я не смогу быть с таким человеком.       — С таким… это каким?       Я не хочу, чтобы он уходил. Чтобы оставил меня. У меня ведь только-только что-то получилось. А я всё просрал…       — Больным, — говорит он, — но это не значит, что ты не можешь стать здоровым. Просто придётся постараться. Если ты согласен, я готов взять за это ответственность, готов поддержать тебя, обещаю, что не брошу, пока ты не встанешь на ноги. Но от тебя в таком случае я хочу работы, чтобы всё было по-честному.       Я шмыгаю носом. Смотрю на него. Он это серьёзно. Он готов на это пойти. Ради меня. Даже если это не гарантирует ему, что потом всё будет хорошо. Что я буду здоровым. Что я буду нормальным человеком.       Он готов в это вложиться. Он готов на это потратиться. Он готов быть со мной, пока я полное дерьмо.       Живот крутит. Я склоняюсь над ним.       — И ты меня… прямо совсем… совсем-совсем не оставишь?       — Да.       И всё. Никаких больше слов. Я смотрю на него снизу-вверх и вовремя вспоминаю, что, когда я так смотрю, у меня ещё и глаз косит. Я кашляю и поднимаюсь. Аркадий отходит, но смотрит на меня.       — Тогда давай его выльем. Бензин, в смысле. Я один… это сделать не смогу.       Он кивает, я подхожу к шкафу и достаю канистру. Тяну её до туалета. Аркадий идёт за мной. Открывает мне дверь, включает свет. Я ставлю её на унитаз.       — Что ты хочешь от меня? — спрашивает он.       Я утираю рукой лоб.       — В плане?       — Если я не выполню своё обещание, что ты хочешь от меня.       Его блядские зелёные глаза смотрят в мои.       — А что я могу попросить?       — Что угодно.       Я ухмыляюсь.       — Тогда останься со мной. Даже если я не изменюсь, — жмурю глаза, — если я останусь таким же торчком и уродом… останься, блядь, пожалуйста… — сжимаю ручку канистры.       Аркадий гладит меня по плечу.       Я абсолютно убогий. Я его не заслуживаю.       — Попроси что-то вещественное, — говорит он. — Чтобы я смог заплатить. Можешь попросить денег.       Я усмехаюсь, открываю глаза и вздыхаю.       — Откуда у тебя будет десять миллионов?       — А тебе столько надо?       Я понимаю, что нет, не надо, блядь.       — Давай на тыщ триста договоримся, — говорю.       — Тогда потом составим соглашение, — отвечает он и его рука оказывается над крышкой.       Он крутит её. Открывает.       Я сразу чувствую едко сладкий запах с примесью газа. Вдыхаю полной грудью один раз, второй, третий, а потом у меня кружится голова.       Аркадий кладёт ладонь на мои пальцы на ручке. Наклоняет. Из горлышка идёт бледно-жёлтая, прозрачная жидкость.       Наверняка я обо всём этом пожалею. Я же дебил и идиот.