Geschichten aus dem alten Rauschen

Ашенбах никак не мог отдышаться. Его никогда не будили таким экстравагантным способом, и он просто не знал, как реагировать. При виде Тадзио, который шало блестел глазами, глядя на него снизу вверх, Ашенбах испытал огромную смесь эмоций разом: стыд, смущение, удивление, непонимание, но вместе с тем что-то, чего он не чувствовал очень давно и что совершенно точно не имело никакого отношения к мужчинам, - желание продолжать. - Я... так и уснул тут. - Да, похоже на то. - Тадзио поднялся - обнаженный, чуть взмокший и очень красивый - и за обе руки деликатно потянул Густава в спальню. Он, похоже, прекрасно видел смущение Ашенбаха - да и кто бы не смутился? Поэтому он просто рухнул на кровать, боком к тому самому зеркалу, которое заметил в свой первый визит, и соблазнительно выгнулся, чуть приподняв бёдра. За что и был вознагражден хриплым длинным стоном. - Нравится? - А как ты думаешь? - В голосе Густава прорезались те самые нотки и эмоции, которых Тадзио добивался: страсть, вожделение, даже собственничество. Немного помедлив, Ашенбах всё же скинул халат и устроился на постели рядом, сперва робко огладил почти безупречные бёдра, распаляясь всё больше и больше и переходя ту самую грань, за которой все приличия заканчивались абсолютно. А они, по мнению Тадзио, ещё оставались. Ашенбах целовал его волосы, шею, спину до лопаток, заставляя вздрагивать и тихонько стонать от наслаждения, ощущая одновременно и поцелуи и, пусть слегка неумелые, но настойчивые руки. Прикосновения сместились ещё ниже, к бёдрам. - Погоди, - тихонько шепнул Тадзио и перевернулся на бок, всё равно наклонив голову так, чтобы подставить под поцелуи нежную шею под ухом. Когда ладонь Ашенбах уже совсем не робко сомкнулась вокруг члена, Тадзио, не выдержав, застонал в голос. Вышло довольно громко, но, кажется, только подстегнуло эффект. - Хочу посмотреть. - Он открыл глаза и уставился в зеркало, видимо, прекрасно понимая, что этим простым жестом сводит своего любовника с ума ещё больше. Приоткрыв покрасневшие от недавних усилий губы, Тадзио отчаянно старался не пропустить ничего, когда, наконец, услышал то, чего так долго добивался: - Иди ко мне, мой мальчик. Судя по всему, Ашенбах вообще не сообразил, что сказал это. Спрашивать, найдётся ли у него какой-нибудь бальзам, хотя бы для рук, не хотелось, поэтому Тадзио, чуть повернув голову, опустил ресницы, и, стараясь, чтобы слова звучали внятно, а не превращались в поток бесконтрольных стонов и просьб «ещё!», ответил: - Сейчас. - И, не говоря больше ни слова, деликатно заставил Ашенбаха лечь на спину. Хотелось избежать неловкостей, чтобы оставить о себе и происходящем между ними самое лучше впечатление, и поэтому юноша просто взял всё в свои руки. Наклонившись, он снова обхватил губами член Густава, чтобы и подарить немного ласки, и смазать. И охнул, ощутив между своих ягодиц чужие пальцы. - Больно? - Нееет. Продолжай. - Судя по короткой гримасе, Тадзио изо всех сил держался, чтобы не кончить раньше времени. Оторвавшись от своего занятия, он перекинул ногу так, чтобы оказаться сидящим сверху. Наклонился, почти прижимаясь губами к губам, и шепнул: - Я сам, хорошо?.. Три месяца без секса - для Тадзио, который очень любил чувственные наслаждения, это было почти невыносимо. И имело свои последствия для тела, но страсть сделала своё - никакого дискомфорта он не почувствовал. - Боже, - тихо выдохнул Ашенбах , ощутив, как горячее распаленное тело обхватывает его, сжимая до самого основания. Тадзио не помогал себе руками, он вообще ничего толком не делал, не отрывая взгляда от тёмных ашенбаховских глаз, просто сжимал и разжимал ягодицы, привыкая. - Какой ты... - Он не договорил, прогнувшись в пояснице и с длинным стоном запрокидывая голову. - Какой? - Ашенбах вдруг властно положил руки прямо на чуть выступающие костяшки чужих бёдер. - Ну, какой? Вот этого они оба, похоже, совершенно не ожидали. Того, что Тадзио, вот так накрепко прижатый, будет скулить от страсти, умоляя делать с ним всё, что угодно, только не отпускать, шептать, как ему хорошо быть таким послушным мальчиком, как ему нравится, что его так глубоко и сильно трахают прямо сейчас и здесь и… - Только попробуй отпустить! - почти яростно прошипел юноша, прекрасно ощутив, что любовник вот-вот кончит. Тот, похоже, и не собирался или просто не подумал о том, что деликатнее было бы спросить - ни о какой деликатности речи и близко не шло. В последний момент Тадзио, спохватившись, зажал себе рот ладонью, чтобы не заорать, и рухнул лицом в подушку у плеча Ашенбаха, с наслаждением ощущая внутри себя пульсирующий член и слушая, как колотится чужое сердце. - Стучит?.. - Несколько невпопад заданный Ашенбахом вопрос не сразу дошёл до мозгов Тадзио. Во всяком случае, он пару мгновений таращился как совёнок, а потом кивнул. - Стучит. Всё... в порядке? - В его голосе послышалась странная робость. Тадзио будто опасался, что теперь его выставят за дверь и скажут развратному мальчишке просто не приближаться. Никогда. - Мой мальчик. - Ашенбах ласково перебирал взмокшие светлые пряди, не спеша отпускать юношу с себя, хотя вот уж каким-каким, а лёгким Тадзио назвать было точно нельзя. - Ну, в общем, да. – Юноша – видимо, для того, чтобы сгладить некоторую неловкость, - шутливо куснул Ашенбаха за ухо. - Ну вот, несмотря на первый завтрак, я проголодался. Ашенбах залился краской, закрыл глаза ладонью и, тихо смеясь, все-таки спихнул юношу на постель и от души приложил по ягодице. - Невозможный ты мальчишка! - Даааа, - мурлыкнул Тадзио, сел и потянулся. - Хорррошо! Так, очки. Очки, пекарня - серьёзно, я умираю с голоду, - а потом можно и повторить. - Командуешь? - Ну, кто-то же должен. - Тадзио поразмыслил и плюхнулся обратно на подушку. - Какой ты сильный! Нет, однозначно, я хочу видеть, как ты это делаешь. - Что именно? - Ашенбах закинул руки за голову и улыбнулся. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Так молодо. - Как ты меня берёшь, - со своей убийственной прямотой выдал Тадзио и был вознагражден новым шлепком по наглой заднице. - Ну вот, тебе нравится меня бить. - Юноша капризно надул красивые губы и деланно жеманно поднялся. Наверное, это должно было выглядеть смешно, но вышло просто красиво. Тадзио видел, что Ашенбах не отрывает от него взгляда – сквозь зеркало, - и это льстило. Густав с трудом подавил вопрос, который настойчиво рвался наружу. Хотелось совершенно неуместно спросить, многие ли смотрели на него так, но Густав понимал, что обидит любовника (слово-то какое на старости лет), пусть тот и не покажет. Выдержкой Тадзио обладал отменной, но именно это-то и смущало! То, что невозможно было по идеальному ухоженному лицу даже близко понять, о чем он думает. И пусть он тщательно создавал образ юноши ветреного и недалекого, Ашенбах всё сильнее убеждался, что это не так. Вот и сейчас, подняв с пола свой халат, Тадзио оделся и покрепче затянул пояс. - Я пойду к себе, мне нужно ополоснуться и одеться. Если у тебя нет никаких дел, то, может быть, в самом деле сходим в город? Торчать в одном месте, курсируя между парком и пляжем, надоело Ашенбаху уже на четвертый день пребывания в гостинице, поэтому предложение Тадзио он принял с большим энтузиазмом. Завтрак они оставили далеко позади, поэтому юноша уже от двери пообещал, что они непременно пообедают в городе, он знает пару замечательных мест, и об этом совершенно не стоит беспокоиться. Когда Тадзио ушел, Ашенбах тоже наскоро принял душ и, точно юнец, стараясь не смотреть на себя лишний раз в зеркало, отметил, что ему понадобится шейный платок: острые зубки Тадзио оставили на загоревшей коже пару отметин. Что ж, вот так и познаются прелести невозможного, на шестом десятке. Высушив волосы, в которых еще не начала пробиваться седина, и растерев гладковыбритые щеки одеколоном, Густав прошел в спальню, чтобы выбрать, в чем он пойдет на... свидание? Смех-то какой. Прогулку. На свидания ходят молодые парни и девушки, это слово неразрывно связывалось у Ашенбаха с чем-то таким легким, ни к чему не обязывающим. Сам он никогда не ходил на свидания. Их с супругой представили друг другу родители. Тогда они все вместе чинно сидели в гостиной, пили шоколад из маленьких чашечек, а родители неприкрыто расхваливали достоинства своих детей, словно речь шла о дорогих лошадях на скачках. Привыкший к подобному, Густав даже не обращал внимания. Он и на предполагаемую невесту-то свою не особо смотрел, размышляя о том, успеет ли закончить начатый на прошлой неделе труд и отправить его в журнал. Его семья довольно крепко стояла на ногах, по праву входила в понятие «среднего класса», и, по сути, Густаву не было смысла искать средства заработка, да еще в таком молодом возрасте. Позже Лулу как-то упрекнула его в холодности, заметив, что тогда, кажется, не вызвала у него никакого интереса – в отличие от его рукописи. Густав попытался возразить, что лишь вел себя так, как предписано приличиями, а потом задумался. Наверное, она была права, и стоило признать, что человек семейный из него не получился, зато он более чем состоялся как исследователь и писатель. Но мысли мыслями, а подумать о платье все же стоило. Тадзио, этот молодой щеголь, менял платье каждый день и, похоже, по-прежнему ни в чем себе не отказывал. Это одновременно и раздражало, и веселило, и выглядело очень мило. И, что греха таить, заставляло выбрать что-то ему под стать. Ашенбах остановил свой выбор на молочном прогулочном костюме (который ему, брюнету, за последнее время скинувшему десяток килограмм, очень шёл), светло-персиковой тонкой рубашке, почти незаметном, также светлом шейном платке и шляпе. Не то чтобы, как заметил Густав, за этим правилом приличия здесь сильно следили, но аксессуар позволял чувствовать себя уверенно. И занять чем-то руки, если ему вдруг захочется коснуться Тадзио на людях. А то, что такое желание возникнет, становилось всё очевиднее с каждой минутой. У него такие мягкие волосы… гладкая кожа... и эти доверчивые глаза олененка, когда он смотрит немного снизу вверх и… - Черт! – Ашенбах сообразил, что еще немного - и придется менять бельё, поэтому срочно принялся читать про себя самую сложную норвежскую поэму из тех, которые помнил. Сработало, и весьма эффективно. В последний раз оглядев себя в зеркало, Ашенбах зачем-то еще раз пригладил волосы, проверил, хорошо ли сидит пиджак, надел туфли и вышел, чтобы дождаться своего юного спутника не в духоте комнаты, а хотя бы за столиком летней веранды, попутно охладив свои мысли бокалом ледяного игристого. Когда надо, Тадзио, похоже, умел быть воспитанным молодым человеком - в самом лучшем и полном смысле этого слова, - потому что даже после столь бурного утра он не опоздал к назначенному времени. Ашенбах как раз успел отставить полупустой бокал и поправить шляпу, когда рядом с ним нарисовалось фиалковое видение. Игнорируя общепринятые курортные нормы, Тадзио облачился в лёгкий светло-сиреневый костюм и белые туфли, что на миг заставило Ашенбаха задуматься - сколько же вещей юноша привёз с собой на, как он сам выразился, пару дней. - Господин Ашенбах, - серые глаза Тадзио шаловливо сверкнули, - вы, кажется, приглашали меня прогуляться? - Несомненно. Вы, должно быть, знаете, где здесь можно найти лавку Карла Цейса? - О, разумеется. - Судя по всему, Тадзио с трудом сдерживал рвущийся наружу смех, поэтому он буквально потащил своего спутника на улицу, все-таки расхохотавшись, когда они отошли на приличное расстояние. - Нет, это просто невыносимо! - Изображать приличия? - Ашенбах расслабленно улыбнулся, покупая свежий братцель прямо с лотка. - Хочешь? - С сыром? Не откажусь. Итак, что сперва, очки или завтрак? - Скорее уже обед, но сперва очки. - Ладно. - Тадзио уверенно свернул вверх к широкой лестнице, с двух сторон огибавшей клумбу с гортензиями и чем-то напоминавшим дикие гвоздики. - Ты... ты в порядке? Он украдкой погладил Густава по запястью, словно спрашивая, не сделал ли хуже, на что получил ответное лёгкое пожатие пальцев и самодовольно вздернул нос. - Несносный мальчишка. Сейчас же прекрати так делать! - прошептал Ашенбах. - А то что? Что? - Тадзио взбежал вперёд, на несколько ступенек вверх, раскинул руки и повернулся на носках, глядя в затянутое перистыми облаками небо. - Я так счастлив! - Не кричи, умоляю! - А то что? О, ты покраснел. Ты совершенно точно покраснел. Ты покраснел, Густав, не пытайся отрицать. Ашенбах вытер пальцы платком, на миг прижал руку к лицу, прикрывая глаза. - Ещё бы. Не каждый день при мне ведут себя так... громко. - Он догнал Тадзио и снова предложил юноше руку, которую тот без колебаний принял. - Потому что ты слишком немец, вот тебе и кажется, что я веду себя неприлично. Но, уверяю, никому и дела нет... О, нам сюда. Тадзио, судя по всему, прекрасно знал город, хотя и говорил, что никогда не бывал тут раньше. По пути, всё ближе и ближе подходя к центральной торговой улице, Тадзио то и дело заглядывал в маленькие аккуратные деревянные домики, оказавшиеся лавочками, в которых торговали янтарём, мелким жемчугом и эмалью. Не слушая никаких уговоров, юноша обзавёлся великолепными часами на длинной цепочке и небольшим перстнем, который тут же, не став ждать до возвращения в гостиницу, надел. До медицинской лавки Цейса они дошли через час. Потому что Тадзио непременно хотелось выпить кофе, посмотреть на котов, посидеть на больших парковых качелях - и Ашенбах, кажется, начал оттаивать, принимая его поведение в самом деле не как что-то неприличное, а напротив - совершенно естественное. Над дверью звякнул колокольчик, аптекарь почти тут же вынырнул из-за прилавка, а Тадзио, нос которого растревожили всякие резкие запахи, чихнул. - Будьте здоровы. - Благодарю. - Чем могу вам помочь, господа? - Мне нужны очки, чтобы видеть вдаль. Что-нибудь достаточно консервативное и... - Даже не думай, - Тадзио произнёс это очень тихо, когда аптекарь отошёл за своим чемоданчиком с проверочными стёклами. Снял шляпу и пригладил слегка завившиеся от жары волосы. - Выбирай то, что тебе нравится, я оплачу. - Но... - А вот теперь Ашенбаху в самом деле стало неловко. Не то чтобы он не умел принимать подарки, напротив, вполне себе умел. Просто обычно это делали его ровесники, а не мальчишки, которые пару часов назад... Ох нет, об этом лучше не думать, во избежание неловкости. - Тадзио, это не слишком... - Правильно? Тактично? По-немецки? Я хочу сделать тебе подарок, тебе нужны очки. Всё совпало идеально, как мне кажется. Я не хочу, чтобы ты напрягал глаза и у тебя разболелась голова, к тому же, давай будем честны, предыдущих ты лишился по моей вине. Вполне логично, что я хочу возместить потерю. - Невыносимый ты мальчишка! - Густав вдруг ощутил невероятное желание обнять его прямо здесь, поцеловать, прижать спиной к тяжёлому шкафу, обвести языком пару багровых следов на шее, срывая сиплые вздохи, ощутить, как Тадзио льнет навстречу. Это было что-то сродни удару по голове - такого он не чувствовал никогда. И ни с кем. - Господа, прошу вас. - Аптекарь кивнул на прилавок, на котором начал раскладывать очки. Тадзио отошёл, стараясь не мешать, к тому же он, похоже, ничего в этом не понимал. К тому времени, как Густав наконец нашёл для себя что-то подходящее, юноша должен был бы заскучать, но вместо этого он с интересом разглядывал колбы, баночки с пилюлями, пинцеты и пипетки. - Тадеуш? - А?.. - Он встрепенулся и подошёл, заложив руки со шляпой за спину. - Выбрали? - Да. Вам что-то нужно? - Густав даже начал находить определённое удовольствие от такой игры с обращениями. - Да. Возьму пилюли от головной боли и зубной порошок, это никогда не бывает лишним. Ещё сердечные капли, пожалуйста. Аптекарь, донельзя довольный тем, что гости не ушли с пустыми руками, получил чек и просьбу отправить лекарства в «Вилли Хартман». - Идёмте? Мы собирались обедать. - Да, разумеется. - Ашенбах надел очки, сразу став как-то серьёзнее, слегка нахмурился, поморгал, привыкая к непривычно резкой картинке. - Спасибо. - Пожалуйста. - Тадзио надел шляпу. - Итак... мясо или рыба? - Не откажусь от... от всего! - Ашенбах чувствовал себя так, словно у него с плеч слетело лет минимум десять. - Веди! Тадзио любил роскошь, это стало понятно с первого их знакомства, но, что в очередной раз удивило Ашенбаха, совершенно спокойно относился и к этой самой роскоши отсутствию. Дойдя до небольшого переулка, в котором устроилось небольшое уютное кафе под белыми зонтиками, юноша вольготно устроился на явно не самом дорогом плетёном стуле и тут же притянул к себе расписную карту меню, решив в очередной раз проявить своё совершенно обворожительное нахальство. Ашенбах не спорил, ему нравилось наблюдать за тем, как Тадзио стремительно врывается в его жизнь, устанавливая в ней свои порядки. Он будто со стороны наблюдал, как перекраивается его привычная картинка, словно заключённая в ясеневую рамку и до этого не терпящая никаких лишних мазков. Но сейчас Ашенбах смотрел на то, с каким живым видом на своём не идеальном немецком Тадзио обсуждает заказ, и невольно расправлял плечи. Ужасы происходящего где-то там, сейчас далеко от них, никого не беспокоили. Единственное, что вообще сейчас беспокоило их - это добрая порция прекрасного лимонада и два огромных бутерброда, на один из которых Тадзио и накинулся, наплевав на приборы, взяв мягкую булочку просто руками, и уж точно совсем неприлично заурчал. - Селёдка! Обожаю селёдку. - А с виду и не сказать, что голландец, - подначил юношу Ашенбах и аккуратно отрезал от своей закуски небольшой кусочек. Тщательно осмотрел, пришёл к выводу, что оленина в бруснике это именно то, что ему сейчас нужно, и отправил в рот. - Луффе луками. - Что? - Ашенбах расхохотался. Этот мальчишка, так тщательно подбирающий платье и причёску, разбирающийся в вине и стилях мебели, совершенно не стесняясь ничего и никого, точно голодный кот, втянул в рот остаток селедочного хвоста и облизнул пальцы. Вышло... смешно и пошло. - Салфетки для кого принесли? - Можно мне хоть минуту побыть дикарём? - Тадзио по своей привычке снова вздернул нос и потянулся за добавкой. Ашенбах был бы рад ответить, что Тадзио можно быть кем угодно и когда угодно, но воспитание, слишком привычно и сильно взявшее верх, заставило взять салфетку и аккуратно вытереть юноше пальцы. Вышло это, видимо, крайне назидательно, потому что Тадзио пробормотал что-то вроде «ну и пожалуйста» и принял вид юноши ну просто-таки самого воспитанного и приличного, без единого изъяна и вообще - примера для подражания. Потягивая лимонад и откинувшись на спинку стула, он наблюдал за прогуливающимися и вдруг спросил: - Когда ты уезжаешь? Ашенбах сообразил, что вовсе забыл об этом. Его так потрясло произошедшее, что напрочь забыл о том, что скоро ему в самом деле надлежало бы вернуться домой. Но, положа руку на сердце, не хотелось. - Через пару дней, - деликатно проговорил Ашенбах и подавил порыв потереть грудь под пиджаком. Отъезд означал снова остаться без Тадзио. Снова остаться одному в своём слишком немецком литературном мире, только начав узнавать жизнь - смешно сказать - на шестом-то десятке! - Значит, мне нужно заказать билеты. - Тадзио побарабанил пальцами по столу, серьёзно кивнул, о чём-то раздумывая, и налил себе ещё лимонада. - Впрочем, ты можешь вернуть в кассу свои, и я выкуплю парные. Ашенбаху показалось сперва, что он ослышался. Потом, что спит. Потом, что Тадзио издевается. - То есть? – Это прозвучало глупо, но было единственным, что он смог сказать. Привыкший к чёткой размеренной жизни, Ашенбах не мог принять то, что кто-то вот так, без размышлений, мог поменять свою, не оглядываясь назад. - То есть я поеду с тобой. Или это..? - Тадзио повернулся, серьёзно и спокойно глядя на любовника. Тот залпом допил свой лимонад, качнул головой. - Нет. Нет, что ты. Просто я всё ещё не могу понять, как ты... Неужели никто и ничто тебя не ждёт и не держит? Не пойми меня неверно, когда ты спросил об отъезде, первым делом я подумал о том, что нам снова придётся расстаться. И о том, что я этого не хочу. - Последние слова Ашенбах произнёс очень тихо, будто с трудом признавая свою слабость. Тадзио придвинулся чуть ближе, никого не стесняясь - впрочем, никто и не обращал на них внимания, - положил голову Ашенбаху на плечо, негромко вздохнул. - Позволь, я тебе кое-что расскажу. - Что? - Историю. Свою историю. Потому что мне кажется, что ты совсем меня не понимаешь. - Не понимаю, ты прав. - В первый миг Ашенбаху стало неловко, но как только он понял, что на них в самом деле не смотрит никто, даже официант, который лишь принес ещё лимонада и молча удалился, то расслабился и прикрыл глаза, наслаждаясь теплом полуденного солнца. - Расскажи. Тадзио устроился ещё удобнее, вытянул длинные ноги, помолчал, то ли набираясь смелости, то ли выбирая с чего начать, и негромко заговорил: - Я родился в деревне под Лодзем двадцать один год назад...