Geschichten aus dem alten Rauschen

Его что-то разбудило - что-то очень странное, какое-то неправильное и, скорее даже, абсолютно неестественное. Еще не открывая глаз, Густав прислушался, пытаясь понять, что же именно вырвало его из на удивление (несмотря на происходящее кругом) крепкого сна. Странный звук повторился снова. Ощущая, как возвращается вчерашнее напряжение, и предчувствуя новые тревоги, Густав с неохотой открыл глаза, повернулся на бок, приподнимаясь на локте, и застыл: вытянувшись точно покойник, даже сложив на груди руки (что невольно вызывало желание перекреститься), Тадеуш плакал. Несомненно проживая что-то там, внутри себя, во сне, не осознавая происходящего, не шевелясь и почти не дыша. Почти идеально красивое лицо юноши исказила гримаса боли, стирая и красоту, и спокойную уверенность и, пожалуй, добрые пять лет. В тишине вагона, нарушаемой лишь стуком колес по стыкам рельс, сиплый вздох прозвучал оглушительнее пушечного залпа, заставив Ашенбаха, наконец, отмереть и деликатно потрясти юношу за плечо. - Да? – Тот отозвался мгновенно, хотя миг назад совершенно точно еще глубоко спал, захваченный своими то ли кошмарами, то ли воспоминаниями, то ли какой-то невысказанной болью. Мутные со сна и совершенно бездонные от оставшихся там, в глубине, слез глаза из непонимающе–растерянных, словно задающих вопрос «зачем меня разбудили?», стали привычно-серьезными. – Доброе утро. Густав не знал, как на это реагировать: Тадеуш явно не осознавал того, что с ним только что происходило, он потянулся и так же серьезно, как смотрел, уточнил: - Что такое? - Ты плакал. – Это было единственным, что пришло в голову, да и что тут еще можно было сказать, кроме правды? – Что-то приснилось? Что-то болит? Тебе нехорошо? - Плакал? Да не… - Тадеуш провел рукой по лицу, стирая, должно быть, последние остатки сна, и с удивлением уставился на собственные пальцы. – О… Похоже, он сам не ожидал от себя ничего подобного, потому что совершенно растерялся и пробормотал, видимо, первое, что пришло ему в голову: - Извини, я тебя напугал. - Немного, - не стал отрицать Густав и покрепче прижал к себе сразу прильнувшего в ответ юношу. – Расскажешь? - Я не знаю, – растерянно пробормотал Тадеуш ему в грудь. – Правда не знаю, в чем дело. Ашенбах деликатно промолчал, догадываясь, что могло стать причиной случившегося. Несмотря на то, что вчера Тадеуш держался молодцом, видимо, напряжение двух последних дней в итоге лишило его сил. Хотя Густав считал себя человеком более чем сдержанного характера и эмоций, он не мог не признать, что и сам пережил несколько неприятных минут. Но он, человек уважаемый, титулованный, в некоторых кругах даже известный, определенно находился в куда как большей безопасности, чем Тадеуш. И, стоило признать, что он не мог сказать точно, как отреагировал бы сам, окажись в подобной ситуации в столь юном возрасте. Видимо, тишина и объятия позволили Тадеушу немного прийти в себя, потому что он мягко высвободился, сел, спустив ноги с постели, и озвучил то, что вчера чуть было не стало причиной очень больших проблем: - Талоны. - Да. Да, конечно. Но, может быть, ты сперва хотя бы что-то поешь? Ты бледный. – Густав тоже сел, потянувшись за исподним. Состояние Тадеуша вызывало в нем все больше и больше беспокойства, невольно возвращая на несколько лет назад туда, в Венецию, в то самое наполненное бессмысленным и тяжелым «если бы». - Не хочу, - Тадеуш виновато улыбнулся, натягивая брюки. – Мутит немного. Наверное, это от волнения. Или не выспался. Или выпил вчера слишком много. Последнее совершенно точно было ложью, но Густав промолчал, глядя как Тадеуш, на ходу накидывая на плечи рубашку, подходит к окну. Отодвинув край дорогой малиновой шторы, украшенной безумными золотыми кистями, – почему-то именно сейчас Ашенбах обратил внимание на то, как нелепо это выглядит, – Тадеуш побледнел еще больше. Точнее, если до этого он был просто бледен, то теперь можно было смело сказать: на нем не осталось лица. В неверном свете нескольких ламп и раннего утра Ашенбах разглядел, как у Тадеуша, стоявшего вполоборота, сперва слегка приоткрылся рот, расширились глаза, что-то очень похожее на «курва!» вырвалось из враз напрягшегося, словно он сдерживал крик, горла. Все это заняло лишь пару мгновений, а потом Тадеуш как-то слишком спокойно опустил штору, дошел до стола и тяжело опустился в одно из кресел. - Не смотри в окно,- произнес он, уже, как показалось Ашенбаху, полностью овладе собой. - Что там? – Густав подошел к столу, хотел было сесть напротив, но внезапный порыв внутреннего упрямства и желание понять, что послужило причиной такого ужаса на лице Тадеуша, заставило его точно так же отодвинуть в сторону край злополучной шторы, проигнорировав слабое возмущение из-за спины. Если сравнивать те чувства, которые рухнули на Ашенбаха, с ударом по голове, то, несомненно, это был очень крепкий удар по голове. Такой, чтобы разом лишиться и зрения, и слуха, и, желательно, памяти. За три года, проведенные в мирном, словно оторванном ото всей остальной цивилизации, живущем по каким-то своим законам Раушене, Густав Ашенбах ни разу даже близко не столкнулся с тем, что видел сейчас. Немецкие газеты, полные вдохновляющей пропаганды, твердили о том, что именно прекрасная немецкая армия, в отличие от всех других, полна храбрости, решимости и желания побеждать – что с успехом и выполняет. Порой на улицах Густаву встречались раненые, которые, видимо, приезжали поправить здоровье на благотворном морском берегу, но никто из этих людей не говорил с ним о войне, а сам он не стремился поднимать такие темы – в первую очередь, разумеется, из глубокого чувства такта. В ресторанах или дискуссионных клубах события на фронте обсуждали в единственном ключе: восхваляя героизм пилотов, говоря о трусости «лягушатников» или о том, как англичане снова потерпели поражение в той или иной стычке. Война казалась чем-то да, увы, свершившимся, неизбежным, но далеким и неотвратимо приближающимся к своему логическому концу. Конечно же, победному. Поэтому в Раушене по тенистым парковым аллеям разносились звуки вальса, дамы, одетые в прекрасные вечерние туалеты, наслаждались шампанским, а самый сложный выбор вставал, когда приходилось определиться между каберне и мальбеком. - Пожалуйста, - как через воду в ушах донесся до Ашенбаха голос Тадеуша, - не смотри. - Я все равно бы увидел. Рано или поздно. Густав хотел, но не мог отвести взгляд от того, что видел. Поезд, как в страшных рассказах, где герои проваливаются в ад, не сбавляя скорости, двигался по такой знакомой, казалось бы, дороге, которую узнать сейчас Густав просто не мог. На скатах придорожной насыпи лежало что-то, что милосердное сознание, переживавшее глубокий шок, сначала определило… куклами? Манекенами из модных магазинов? Что-то трусливое, что отчаянно хотело спрятаться еще глубже вовнутрь, упорно избегало правильного ответа, но Густав прекрасно это самое слово знал: трупы. Лежащие порой в совершенно неестественных позах, словно выброшенные, в остатках некогда шикарной военной формы. Отстраненно, будто откуда-то сверху, со стороны, Густав отмечал, что успевает разглядеть и раздувшиеся от гниения лошадиные животы, и (о Боже!) пару оторванных ног в грязных высоких сапогах. Он успел подумать о том, что, должно быть, ничего ужаснее в жизни не видел и не увидит, когда заметил двух, как показалось ему, живых человек, разрывающих руками кусок чего-то зеленоватого. Господи, почему именно в этот момент ты решил, что я вижу достаточно хорошо?! На негнущихся ногах Густав отошел от окна, сглотнул, проталкивая воздух в пересохшее горло, и, не очень понимая, что делает, провел рукой по лбу, стирая выступивший ледяной липкий пот. Тадеуш все так сидел, упрямо сжав губы и глядя в одну точку, кажется, точно так же не сумев до конца осознать произошедшее. Взгляд Ашенбаха наткнулся на коньяк, одиноко стоявший на столе. Это не было спасением, но помогло хотя бы немного прояснить разум. Залпом, в пару глотков, опустошив фужер, Густав наконец сумел произнести лишь одно слово: - Боже!.. Монотонный стук колес начинал откровенно действовать на нервы, графин заканчивался. Ни Густав, ни Тадеуш не проронили ни слова, безмолвно сидя в комично роскошной тишине люксового купе. Густав, порозовев щеками после четвертого фужера, так растерянно уставился на шестигранное крепление стеклянной ножки, что Тадеуш без слов поднялся и куда-то вышел, слегка пошатываясь. Вернулся еще более мрачный, с какими-то двумя картонными карточками, новым полным фужером в руке и закупоренной бутылкой под мышкой. «Отдал за нее не меньше ста франков», - отстраненно подумал Густав, выливая остатки коричнево-смолистого напитка в пустые фужеры. - Я всегда думал, что все это где-то далеко, - начал он, глядя куда-то поверх правого плеча Тадеуша, который, опираясь обоими локтями о колени, лишь мрачно кивнул, не поднимая ни головы, ни взгляда. – Где-то там, среди героев и трусов, среди дипломатов, королей, канцлеров и аристократов. Тут он усмехнулся, вспомнив свой титул, и допил коньяк, даже не подумав закусить алкоголь хотя бы долькой колотого темного шоколада, лежавшего на блюдечке. Тадеуш молча, словно в зеркале, повторил его жест, что-то неразборчиво прошептал (точно стеснялся или опасался родной речи) и, не церемонясь, хотя и немного с трудом, вынул пробку из принесенной с собой бутылки. Поставил произведение богемских мастеров на стол, отодвинув от края, чтобы даже в таком состоянии ненароком не задеть, и от души, хмурясь, когда коньяк обжигал ему гортань, сделал пять крупных глотков. Втянул голову в плечи, прикусил губу, поморщился и наконец выпрямился, уставившись на Густава враз помутневшим взглядом. Ашенбаху показалось, что Тадеуш очень хочет забыть. Не забыться, а именно забыть, вычеркнуть из памяти те жуткие картины, что ему не повезло увидеть. И при этом Тадеуш явно был готов к подобному зрелищу. Во всяком случае, гораздо больше готов, чем сам Ашенбах. - Ты знаешь, что нас ждет в Берлине? – Нелепый вопрос для того, кто в этом самом Берлине жил, но Густаву, хотя он прекрасно понимал, каким будет ответ, хотелось услышать хотя бы что-то обнадеживающее. - Голод. – Тадеуш сжал челюсти до того, что явно проступили желваки на скулах, мгновенно став старше своих лет. В глубине светлых, дарящих тепло и ласку глаз, прорезалось что-то, напоминающее взгляд молодого волка, готового к броску через флажки. – И я не зря спрашивал, уверен ли ты в своем решении. - Я не хотел тащить тебя с собой. Хотя… Уверен. - Ты не тащил. Я поехал сам. - Тадеуш вновь надолго припал к бутылке. Густав успел подумать, что любой другой уже под столом бы валялся от такой коньячной нагрузки, но Тадеуш лишь стал говорить чуть медленнее да двигался будто бы более осторожно. – Просто я не понимаю. Ладно. Не… Раздувшийся каурый бок безголовой лошади снова, точно на картине, встал перед глазами, Густав помотал головой и, игнорируя приличия, припал к горлышку графина. Ему было неудобно, несколько капель пролились на воротник рубашки, но обращать внимания на такие мелочи никто не стал. - Должно быть, я так и не повзрослел. В какой-то мере. Я все время пытался отгородиться от всего этого. Стать частью литературы, частью великой Германии, верно служить кайзеру. Воспитывать дочь. В Раушене я почти не читал газет. Мне было достаточно видеть офицеров и их жен, на лицах которых застыло светлое облегчение. Еще пару недель назад я думал о том, что, наверное, это связано с тем, что они больше не обязаны проводить скучные вечера в одиночку. Теперь я понимаю. Что все это время… - Он снова не договорил. В голове намертво засело одно желание: напиться. Не благородно, за карточной игрой, не обращая внимания на время и количество, в кругу друзей, а почти вмертвую, как последний парижский клошар, чтобы напрочь не помнить о том, какой сейчас год, где ты, как тебя зовут – да ничего не помнить. Чтобы жуткие эти ноги в сапогах исчезли, навсегда исчезли из памяти. Тадеуш вдруг поднялся, пересел на ковер, поближе к Ашенбаху, поставил бутылку неподалёку (опасно, поезд все-таки качало) и крепко сжал ладонью левое колено Густава. - Я рядом. Он хотел сказать что-то еще, но вдруг поезд резко затормозил. Тадеуш, всё-таки хмельной, несмотря на то, что старался держать себя в руках, не успел отреагировать, от души приложился носом о кресло, в котором сидел Густав, выругался, успев, тем не менее, одной рукой поймать драгоценную бутылку, а затем... Странный звук, напоминающий одновременно отдаленное покашливание и свист, прорезал тишину, которая казалась очень странной после того, как стих перестук колес. Плечи Тадеуша напряглись, он нахмурился, точно пытался еще сильнее вслушаться в и так слышимое, а потом бросил короткое: - На пол! «Что? Зачем еще?» - мелькнуло в голове Густава, но в следующую минуту он увидел, как по дорогому ковру купе растекается так бездарно потраченный коньяк. Тадеуш лежал рядом, явно примериваясь за чем-то дотянуться, и наконец, в перерыве между этими странными свистами, умудрился толкнуть кресла, одно за другим, так, что они оказались опрокинутыми в опасной близости от двух пьяных, слабо соображающих лиц, но массивные сиденья образовали вокруг этих лиц подобие укрытия. Странный звук повторился еще раз, и еще, и еще. Тадеуш вдруг повернул голову - на бледной щеке отпечатался узор от ковра - и пристально уставился Ашенбаху в глаза. На ощупь нашел его руку – Густав удивился тому, что сам, оказывается, невольно искал ледяные, слегка дрожащие пальцы, - крепко сжал и попытался улыбнуться. Эта неуверенная, но, видимо, призванная выглядеть ободряющей, улыбка вскрыла что-то в тех тайниках, которые Густав считал глубоко запечатанными. Можно сказать, похороненными где-то в подвалах Нойшвайнштайна. - Когда я увидел тебя, - негромко заговорил Густав, - то решил, что ты сошел с тех самых картин Ботичелли, которыми я восхищался. Знаешь, до того момента я не думал, что художники Возрождения могли найти где-то в реальности настолько прекрасных юношей и девушек, которые смотрели на нас спустя века с полотен галереи Боргезе. Ты стоял тогда, щурясь на солнце, слушая наставления своей матери - отчего-то она показалась мне такой… наседкой что ли. Словно ничего и никого, кроме тебя, для нее не существовало. Не знаю, что она тогда тебе сказала, но ты выглядел как маленький жеребенок, которому показали узду. Нахмурился… да, вот как сейчас. Но все равно улыбался. Наверное хотел доказать свою правоту в чем-то. Густав говорил и говорил, не отводя взгляда от ставших совершенно огромными глаз Тадеуша. Время тянулось то слишком быстро, то, напротив, медленно, точно в кабинете дантиста. Наконец по ушам ударила еще более глубокая, чем до этого, тишина. Поезд издал гудок, весь вагон, весь мир, всё вокруг их ненадежного пьяного убежища качнулось. Тадеуш хотел было пошевелиться, но не успел. Дверь в купе распахнулась, открытая снаружи ключом проводника, и встрепанный, немного напуганный немецкий офицер, видимо, сопровождавший поезд с пограничного контроля, взял под козырек. - Господа! Вы не пострадали? Раненых нет? - Нет. – Густав тяжело поднялся, на негнущихся ногах сделал пару шагов, осматривая и упавший - видимо, случайно задетый - столик, и рассыпанный по полу шоколад, и растекшийся по краю пиджака Тадеуша коньяк - пиджак висел на спинке одного из кресел и тоже упал и теперь был безвозвратно испорчен. – Ни я, ни юноша не пострадали. Задавать вопрос о том, что произошло, никто не стал. Тадеуш поднялся на ноги скованно, как изваяние, провел рукой по волосам, точно старался этим жестом вернуть себе хоть какую-то привычную уверенность, и хрипло каркнул: - Когда мы будем… если будем в Берлине, офицер? – От шока он задал свой вопрос по-французски. - Через два дня, – на том же языке ответил собеседник и, словно пытаясь доказать правдивость своих слов, коротко осенил себя крестом. – Я пришлю людей помочь вам восстановить порядок. - Нет. Не нужно. Я… Мы справимся сами. – Подтверждая свои слова, Тадеуш поднял одно из кресел и поставил почти на прежнее место. – Прошу вас, передайте проводнику, что нам нужны все эклеры этого поезда. Все запасы «Вдовы Клико». И двенадцать пуль для револьвера. В купе повисло странное молчание. Молодой офицер закрыл за собой дверь, стянул головной убор, второй рукой одновременно расстегивая воротничок мундира. - Тадеуш? Густав, буквально рухнув в одно из поставленных на прежнее место кресел, озадаченно-отстраненно отметил, что Тадеуш чуть подался вперед, вглядываясь в лицо офицера так, словно видел его и впервые – и не впервые одновременно. - Марцель? Марцель Эйсмонд? – Тадеуш закрыл было глаза, помотал головой, словно старался отогнать галлюцинацию, а потом, не стесняясь присутствия Густава, крепко облапил за плечи стоявшего перед ним человека. - Марци! Это Густав. Тот самый Густав, о котором я тебе я рассказывал. Господин Ашенбах, позвольте представить вам па... герра Эйсмонда, супруга моей сестры Катаржины.